Плоть покрывает кости

Пару недель назад мой господин умер – удавился по собственному желанию, как это бывает со многими саммийцами, прожившими более пяти веков. Мне сложно даже представить, какое чувство побуждает разумных существ убивать себя, а потому мне его даже несколько жаль, несмотря на то, что он мне ничего особо хорошего не сделал.

Этот так называемый guhitera был не худшим представителем здешнего высшего слоя населения. Покрывал ругательствами? Да. Отчитывал по нелепым поводам? Естественно. Рукоприкладствовал? Конечно, куда без этого. Тем не менее, он владел собой достаточно хорошо, чтобы не срываться на публике, а к моменту прибытия на свои земли он и вовсе мог остыть и отпустить своего раба восвояси. Наказания он старался подбирать более или менее справедливые, садизмом не страдал.

Лишний раз мы, тенебриссы, убеждались, как наш хозяин хорош, когда в дом прибывали его гости со своими feje-ve-asurata. Эти несчастные зачастую получали по любому поводу, будь то ненамеренно разбитый бокал или дурное настроение их господина, и получали больно. Помнится, что одного такого юнца ударили по голове тяжëлой тростью, да так он там и свалился замертво с проломленной головой. Наш же господин ни разу за жизнь никого не прибил.

Впрочем, есть ли смысл рассуждать о том, какой он был, раз он уже лежит в земле? Он, конечно, не сослужил нам никакой пользы, даже зная, как и где он умрëт. Обычно на такой случай саммийцы прописывают распоряжения и заключают прокураторов, и тогда после их кончины их имущество, включая нас, рабов, отходит конкретному лицу или на конкретную точку перепродажи. Наш же хозяин просто оставил нас. Местные власти тоже не были в восторге от этого, но нас никто не собирался жалеть. Нам назначили цены: те, кто был слаб или болен, отправились в общую продажу за бесценок, где они скорее доживут свои дни, чем попадут в новый дом; молодых и сильных оценили подороже и разместили в специальных точках продажи, где рабов обычно и набирают; тех же, кто был юн или просто весьма симпатичен, отправили на аукционы, где их раскупят за бешеные деньги и будут держать как домашних зверюшек.

Мне повезло оказаться средним вариантом – я достиг двадцати пяти лет от роду прямо перед смертью хозяина. О своей внешней приятности судить не берусь, но я точно уже не выглядел как нечто умилительное, да и к тому моменту я уже одиннадцатый год работал в разном ремесле по прихоти господина. Я ковал мечи для хозяина и инструменты для моих братьев и сестëр по виду, выдувал стеклянные сосуды, строгал деревянную мебель и, в час нехватки женских рук, плëл корзины, холсты и гобелены. Иногда меня отправляли работать с плугом или ухаживать за лошадьми, одна из которых, добрая душа, однажды хорошенько огрела меня задними ногами. То ещë удовольствие быть разнорабочим, однако судьбы лучше я пожелать не мог – быть чьей-то ручной игрушкой мне точно не хотелось.

Сегодня меня приобрели. Я ещë не видел своих новых господ – они купили меня, глядя только в бумаги. В повозке я один, если не считать моего смотрителя, и это сразу показалось мне странным. Одна из старых тенебриссов, с коей я раньше вместе сеял поле, рассказывала про то, как еë раз за разом покупали и продавали, и всегда она ездила с большими группами других рабов. Неужели новые хозяева столь суеверны, что пытаются набрать строго определëнное количество слуг? С одной стороны меня одолевал интерес, с другой – беспокойство, и я обратился к своему смотрителю, такому же, как я, тенебриссу, только одетому поприличнее:

– Скажи, chakura, для чего меня купили?

– Какая тебе разница? – Он лишь равнодушно отмахнулся. – Что скажут – то делать и будешь, независимо от причины, указанной в бумажках.

– Это я и без тебя знаю. Но почему я один тут еду? Кто ж рабов по одному покупает?

– Да архонты их знают! Может на витрину поставят или на столб повесят – мне-то почëм знать? – Он повернул голову к дороге и тихо усмехнулся. – Видишь тот особняк? Там и спросишь!

Я взглянул туда же. На горизонте возник высокий силуэт здания, похожего на большую ель: три белоснежных этажа, разделëнные изумрудными черепичными козырьками со вздëрнутыми углами, сужались по мере возвышения и заканчивались высокой покатой крышей, копьëм втыкающейся в порыжевшее вечернее небо. По углам здания развешены посеребренные фигуры драконов с лицами и фонарями-кристаллами в руках, отчего и без того светлое здание кажется сияющим холодным светом, словно полная луна на фоне ясного беззвëздного неба. Чем ближе подъезжала повозка, тем больше деталей я замечал: под козырьками красуются изящные трубчатые колокольчики, висящие на почти невидимых искристых нитях, яркий свет солнца отражается от стен, рисуя блеском целые картины с узлами растений, прямоходящих фигур, звëзд и сюжетов из храмовных молитв, на деревянных столбах, перилах и подпорках можно рассмотреть резные цветочные узоры. Я не могу оторваться от этого строения, каждое мгновение цепляясь за что-то новое. Здесь даже не пахнет каким-то обыкновенным дворянством, и это не внушает никакого доверия. Не так долго я жил на свете, чтобы утверждать наверняка, но мои наблюдения заставляют меня думать, что чем богаче саммиец – тем более он безумен, следовательно, я попал в нору бешеной лисицы.

Не успел я сообразить, как меня уже отвязали от телеги и погнали ко входу. Вблизи здание кажется ещë величественнее, особенно потому, что стоит оно на холме, и до крыльца нужно подниматься по крупным каменным ступенькам. Вокруг этой своеобразной лестницы возвышались клумбы и аккуратно подстриженные цветущие кусты и деревья. Сад ковром простирается далеко от особняка и мельком среди кустов я замечаю седые макушки тенебриссов, шныряющих у подножья холма, словно мыши в ржаном поле. Я вновь повернул голову к крыльцу, перед которым я теперь стоял. Широкие раздвижные двери, украшенные извилистой резьбой, распахнулись передо мной и смотрителем и мы тут же встали на колени, чтобы поклониться.

Из дверного проëма вышла, или, скорее, выплыла, вытянутая и стройная, словно свеча, девушка. Еë тело окутано белыми полупрозрачными тканями, обшитыми по краям лиловыми узорами, по рукавам струятся невесомые ленты, платиновые паутинки растекаются по еë фигуре, вплетаясь в золотистые волосы, окутывая фарфоровые руки. Бледное лицо непоколебимо улыбается, но в то же время вызывает тревогу. Длинные острые уши не расслаблены, а твëрдо торчат вверх вместе с лишь слегка подпиленными рогами. Из-под густых ресниц на нас взглянули светло-голубые, почти ледяные глаза, и мы со смотрителем невольно переглянулись, чувствуя, как наши спины покрываются мурашками. Вот что значит быть саммийцем – внушать благоговение и страх низшим слоям одним лишь своим видом и показывать им своë место. И мы своë место знаем – под порогом еë крыльца, на коленях, в поклоне, целуя холодный камень лбом, пока не будет позволено выпрямиться.

– Встаньте. – Вдруг заговорила она, и я замер в непонимании. Прежде всего, саммийцы, особенно хозяйки, никогда не упустят шанса поглумиться над низостью “тëмных”, даже если речь идëт об очень длинном и неловком поклоне, однако более меня удивила еë манера говорить: ласковый и тëплый голос очень резко контрастировал с еë возвышенным образом. Мне даже на мгновение подумалось, что заговорил кто-то другой. – Друг-поручитель, вы можете быть свободны, далее я справлюсь.

Смотритель пялился на меня ещë пару секунд, прежде чем ещë раз поклониться в пол, вскочить на ноги и дать дëру вниз по склону холма, как будто он был зайцем, убегающим от хищника. Я невольно проводил его глазами, но так и не решился встать на ноги, пока женщина не попросила меня об этом снова.

– Я – Эрота Каенуки, твоя новая госпожа. Я прошу тебя звать меня по имени, также, как я буду звать тебя, и стоять со мной наравне.

– Как будет Вам угодно… Эрота. – Моë сердце слегка ëкнуло от тревоги. Раньше произнесение имени господина считалось оскорблением, а здесь так заведено? Моë подозрение только усилилось.

– Заходи, Двенадцать. – Она улыбнулась и отступила, освобождая проход для меня, а после вошла вслед за мной. Внутри убранство было не столь богатым: большую часть украшений заменили цветы и растения, стены были покрыты то ли тканевыми, то ли бумажными светлыми обоями без рисунка, вишнëвая мебель не хвасталась вычурностью, зато здесь не болят глаза от переизбытка красок. Тем временем, госпожа снова обратилась ко мне: – Неужели Двенадцать – действительно твоë имя?

– Да. – Кратко кивнул я. – Мой прошлый господин не любил думать над именами, а родителей у меня не осталось.

– Кощунство… – Эрота нахмурила тонкие брови, обгоняя меня и заходя на лестницу на второй этаж. – Нужно придумать тебе более подобающее имя. Звать тебя как скотину ничто иное как издевательство. Иногда я в откровенном ужасе от того, как другие дворяне относятся к своим работникам.

Мы шли дальше. В непрерывном коридоре светлые, почти белые обои сменились желтовато-рыжими, по стенам расположились тумбочки с хрупкими на вид вазами и статуэтками. Мои руки невольно прижались к телу – не хотелось бы одним неловким движениям снести здесь что-нибудь. Однако больше всего меня беспокоило другое: что я вообще делаю в господском доме?

– Э… Эрота, разрешите поинтересоваться…

– Конечно, спрашивай что угодно, – она улыбчиво взглянула на меня через плечо.

– А в чëм заключается моя работа?

– Хм, да… Я совсем забыла, стоит рассказать тебе заранее. Ты будешь сопровождающим при моëм сыне, Агапере.

– Ого… – Я только и мог, что похлопать глазами. Всë-таки меня наняли быть чьим-то питомцем.

– Я хочу, чтобы ты был начеку. – Тон госпожи вдруг стал более серьëзным, но всë ещë оставался весьма ласковым. – Мой сын, скажем так… Болен душой. Ему нужно наблюдение, для его безопасности в первую очередь, и для поддержания его нормального образа в глазах других во вторую. Сам понимаешь, репутация в наших кругах – ценный ресурс…

Что ж тут непонятного? Видал я, как один знакомец моего прошлого господина проиграл ему львиную долю своего состояния из-за своей же напыщенности, и этого хватило, чтобы он смог выходить на улицу только укутавшись в плащ и позорно смешиваясь с толпой тенебриссов. Такая себе судьба.

– Я, как бы сказать… Не имел дел с “больными душой”...

– Значит… Будет сложновато… – Она тяжело вздохнула. – Основной твоей задачей будет слежение за тем, чтобы он выполнял свои обязанности перед академией, а также чтобы он выглядел и вëл себя сообразно своему статусу. – Госпожа остановилась и осмотрела меня с ног до головы. – Ты парень крепкий… Если вдруг он начнëт вести себя неадекватно, постарайся обездвижить его, и он успокоится.

Мы остановились перед двумя раздвижными дверьми из красноватого дерева и плотной бумаги. Сквозь одну из них я сразу разглядел свечение и силуэт, видимо, принадлежащий Агапере. Хозяйка распахнула вторую дверь, показывая небольшую комнатку, отделанную досками. Тонкая кровать, ящик для вещей да несколько свечей с подсвечником – что ещë нужно для счастья.

– Это твоя комната, а напротив – его. Располагайся. – Эрота снова улыбнулась, теперь уже даже с некоторым сочувствием. – В ящике я оставила одежду, список задач и расписание нашего дома. Ты волен свободно передвигаться по имению и особняку, за исключением личных покоев и рабочих кабинетов, пренадлежащих мне и Манигакэ, моему мужу. Есть вопросы?

– Думаю, нет… – Я поднял лицо и встретился с ней взглядами. Солгал бы, если бы сказал, что еë учтивость не заставила меня чувствовать себя особенным, однако это ощущение никакого удовольствия не приносило. Моë тело согнулось в глубоком поклоне, и я с облегчением выдохнул. – Простите меня, гос… Эрота, я понимаю что вы просили меня говорить с Вами на равных, но я не могу. Вы уже сделали для меня чрезмерно много, и я не хочу более вам докучать.

Я зажмурил глаза, ожидая чего-то… Но я услышал только элегантный смешок. Мой изумлëнный взгляд, резко поднятый на неë, кажется, развеселил Эроту только сильнее.

– Ох, не беспокойся об этом столь сильно! Через меня столько слуг прошло – поверь, не ты первый, не ты последний! – Успокоившись, она кратко погладила меня ладонью по волосам, заставив меня всего покрыться мурашками. – Я оставляю тебя, Двенадцать.

И она шагнула прочь от меня в коридор, нежно хихикая вместе с лëгким эхом, что следовало за ней. Я же остался наедине со своим неподъëмным недоумением. Что-то не давало мне покоя, но я и сам не мог понять что именно. Пока предполагаю, что это лишь вопрос привычки и некоторого волнения от предстоящей работы.

Я не решился тут же познакомиться со своим господином, – или же он мне подопечный? – а потому до ужина занимал себя осмотром территории. Особняк сам по себе казался лабиринтом, даже несмотря на то, что планировка не отличалась какой-то оригинальностью. Иногда создавалось впечатление, что коридоры путались между собой, лестницы появлялись там, где их не должно быть, а комнаты и двери как будто возникали из ниоткуда и исчезали в никуда. Каким-то волшебным для самого себя образом я нашëл дверь на заднюю террасу и раскрыл еë, тут же ловя поток холодного ночного воздуха прямо в лицо. От террасы вниз спускалась дорожка из щебня, которую тут же окружали кусты белого шиповника с уже выросшими на них красными бусинами. От этих кустов тропинка резко становилась очень крутой и уходила в тëмные древесные рощи, постепенно переходящие в нескончаемые поля пшеницы, подсолнуха и боги их знают, чего ещë. Луна ещë не успела выйти, и небо ещë было слишком светлым, чтобы можно было любоваться на звëзды, сумерки на эту короткую минуту заняли это место. Это пограничное состояние окружающей местности внушало скуку и желание заняться чем-то более осмысленным. Я задумался – что бы я мог сейчас сделать? Пустым взглядом глядя в сизое небо, я сам не заметил, что потянулся к шиповнику и уже даже взялся за пару ягод.

– Куда! – Вдруг раздалось откуда-то сбоку, и за мою руку кто-то схватился. – Вор, ишь!

Тело без моего веления отпрыгнуло прочь и плюхнулось на землю, и в то же мгновение из кустов показалась рыжая макушка, веснушчатое круглое лицо и кустарные ножницы, угрожающе выставленные остриями на меня.

– На кой те хозяйские ягоды? Кто таков? Ты как сюда попал?! – Владелица тонкого голоска выпрыгнула и выпрямилась, перехватывая ножницы покрепче. На меня осуждающе глядела миниатюрная сильванка с торчащими в стороны короткими ушами. – Я ж тебе ухи-то поотрубаю!

– Тише! Добрей, ni-valimiri! – Я тут же подскочил на ноги и отошëл. Она, конечно, едва ли выглядела угрожающе, но испытывать судьбу не хотелось. – Свой я, меня купили сегодня! Я просто осматривался!

– И что, осматривался?! Кто тебе давал право кусты лапать? Эт моя территория, ясно тебе? – Она опустила свой инструмент и стала говорить чуть тише, сверля меня взглядом.

– Ясно, виноват! Растения не трогаю!

– Отож! Кто будешь? – Девушка быстро обошла меня по кругу, осматривая с ног до головы. – Выглядишь, как кузнец или плотник…

– Я, э… Меня назначили наблюдать за Агаперой.

– Вот как? – Еë раздражение во мгновение сменилось обеспокоенным любопытством. – Я думала, Эрота найдëт ему нового лекаря…

– А что с ним? Неужто ему так нужен лекарь?

– Он душевнобольной, это можно сказать наверняка. Это не всегда было так, правда, – сильванка заправила ножницы за пояс и склонилась над шиповником, руками выдëргивая листики. – В самом детстве он был вполне обыкновенным дитëм. Умным, послушным… Гапа очень любил ремесло, знаешь? Это было таким его хобби, работал то там, то сям, но больше всего ему нравились механизмы… Ну знаешь, как у республиканцев. Я отошла от темы… В общем и целом, славный был малый, а потом родители отправили его сначала на службу, а потом и в академию. Он за сезон стал жутко непредсказуемым. Иногда кидается на всех подряд, иногда отказывается есть и пить до тех пор, пока не упадëт в обморок. Временами несëт бред без умолку, а потом молчит неделями. Перечислять можно долго…

– Что ж с ним случилось? Не мог же он на ровном месте с ума сойти.

– Для этого родители его и ищут лекаря. Уже пять или шесть сменили, и с каждым разом всë только хуже, а сам господин, ни слова не говорит о причинах. Они переживают, что их пока единственный наследник так и умрëт в безумстве. – Садовница вновь подняла на меня лицо. – Уж не знаю, какие там надежды лелеет Эрота в отношении тебя. Если тебя объявили единственной жертвой его срывов, чтобы остальным спокойней жилось, – то тебе весь дом будет благодарен на тот недолгий срок, что ты тут пробудешь.

Понятно, к чему она ведëт. Если всë так, как она говорит, то в этом доме я помру – от руки своего же господина, либо от рук его родителей, если я допущу ошибку. Теперь это выглядит почти как издевательство. Из всех возможных кандидатов на покупку они, видимо, не глядя, выбрали меня и назначили на работу, в которой я ничего не смыслю. Возможно, они слишком хорошо обо мне думают. Как минимум, они дали мне написанный список задач, не подумав о том, что далеко не все тенебриссы-рабы умеют читать. Я вот, например, не умею.

– Тебя как звать-то, э? – Девушка вновь обратилась ко мне, щëлкнув перед моим носом пальцами.

– Я… Похоже, мне ещë не дали имя. Раньше я был Двенадцать.

– О-о… Ну да, тут надо другое что-то выдумать… – Садовница хмыкнула себе под нос и протянула мне руку. – Я Соторага, можно Сторга.

– Забавное имя для сильванки, – отметил я, пожимая еë маленькую, но довольно сильную ладошку. – Не местная?

– Вроде того. Как-нибудь расскажу. А пока нам пора на ужин. – Она отпустила мою руку и сбросила с себя садовничье обмундирование, как рыцарь сбрасывает доспехи, отчего еë силуэт стал ещë меньше, а затем она вскочила на террасу, поманив меня за собой.

Скоро мы оказались на довольно крупной кухне. Я уже был здесь во время своих брожений, однако в прошлый раз здесь, кажется, никого не было. Сейчас же по всему периметру торопливо суетились тенебрисски, уже раскладывая еду по тарелкам и относя еë прочь с кухни. Мой взгляд особенно зацепился за пустое пространство посреди кухни – в домах других господ это место обычно занято столом, за которым ест домашняя прислуга, но тут его просто напросто не было.

– Сторга, а где же, э… Стол? – Мне казалось, что я наконец-то нашëл какую-то связь моих новых господ с другими. Странно ли, что я нахожу нечто умиротворяющее и родное в мысли о том, что нас, видимо, заставят есть на полу? Возможно. Возможно.

– Так в столовой, там же, где и господский, – ответила мне Сторга, а я ей в ответ только гоготнул, как будто это была самая нелепая шутка на свете. Видя, что она нисколько не изменилась в лице, я почувствовал себя неловко и в то же время ошарашенно. Господа зачастую ставят столовую на другом этаже от кухни, просто чтобы “рабские нечистоты” не просачивались, а здесь… Я смотрел на неë наверняка с крайне глупым выражением лица, ибо она справедливо спросила меня: – Ты дурак?

– Наверное.

– А я Сторга. Бери себе порцию и иди к остальным.

Я послушался и, придя в столовую, убедился в правдивости слов садовницы – в просторной вытянутой комнате с левой стороны располагался низкий длинный стол, за которым сидели слуги и смиренно ждали начала трапезы, с правой – низкий стол поменьше, вокруг которого на полу лежали три цветных подушки с одного конца и три циновки с другого. Стол слуг был занят почти полностью, в то время как за господским столом сидели только хозяйка, еë муж и один тенебрисс, судя по одеждам, личный feje-ve-asurata господина Каенуки-старшего – они оба были облачены в красно-белые волнистые одеяния, создававшие впечатление, будто я смотрю на два тела без кожи. Сам хозяин дома был столь же статен, сколь и его жена: белые косы почти сливались с бледностью его кожи, лицо походило на чëтко выверенную остроугольную скульптуру, а необычные для саммийца чëрные глаза создавали впечатление, будто он смотрит на тебя, даже если это не так. Хозяйка же к обеду закуталась в яркий пурпурный халат, больше подходящий к прогулке по городу, нежели к домашнему времяпрепровождению. Видимо, в этом доме хозяева весьма эксцентричны…

Сливаясь с группой из нескольких служанок, я старался как можно незаметнее, как подобает, сесть за стол, но Эрота весьма громко ко мне обратилась:

– Двенадцать! Будь добр, подойди сюда! – Пара десятков изумлëнных глаз моих сородичей уставились на меня, пришлось неохотно подчиниться. – Присаживайся, пожалуйста. Теперь твоë место тут. – Госпожа махнула правым рукавом в сторону ближайшей циновки, рядом с которой лежала не занятая подушка. Садясь здесь, я мог смотреть прямо в лицо Каенуки-старшего и его личного слуги. Вблизи они казались даже какими-то устрашающими – пускай губы приветливо улыбались, глаза говорили о чëм-то совершенно ином. Играя с ними в гляделки, я сильнее обычного почувствовал себя пустым местом. – Как твоë исследование дома?

– Я, э… То есть, неплохо, да… – Светская беседа была как нельзя кстати. – У Вас замечательный сад…

– Да, он замечательный! Он, в общем-то, появился не так уж давно. Маникагэ решил, – она ласково сжала ладонь своего мужа, сидящего по еë левую руку, – что раз уж врачи часто посещают наш дом, то не будет лишним обзавестись садиком с растениями для зелий и лекарств!

– Неужели есть лекарства от душевной болезни?.. – Подумал я, как мне казалось, про себя, на деле же я пробормотал это вслух.

– Доподлинно не ясно, – отвечала Эрота. – Душу лечат маги-психики, но их сила стоит больших средств, которых у нас, к нашему сожалению, не имеется. Мы ищем другие пути.

Мои глаза полезли на лоб. Это сколько же должны стоить такие маги, если семья вроде Каенуки не может их себе позволить?

– Раз уж мы говорим об этом… Не могли бы вы рассказать мне подробнее о моих обязанностях? Ваш список… Как бы сказать, я не могу прочитать его.

– Ох! Я совсем не подумала об этом! Прошу прощения, дорогой, – от этих слов у меня в очередной раз побежали мурашки по спине, а сердце странно ëкнуло. – Тебе нужно следить за Агаперой, когда он не может или не хочет справляться самостоятельно, что включает в себя поддержание его нормального внешнего вида, гигиены, здоровья и спокойного поведения. Куда бы он ни пошëл – ты должен сопровождать его везде и защищать его и его честь, если в этом будет необходимость. Впрочем, – судя по всему, госпожа заметила мои встревоженно прыгнувшие брови, – если твоя или его жизнь будет под угрозой, с которой вы справиться не сможете – просто уходите. Смерти никому не нужны, а молодые дворяне бывают иногда очень несдержанны.

Я кивнул в знак понимания. Зашибись! Я буквально стал нянькой, судя по всему, весьма взрослому господину. Я с детьми-то никогда не ладил, а взрослые люди, которые требуют к себе родительского отношения, откровенно выводят меня из себя. Стоило мне об этом подумать, как по залу раздался хлопок, и разговоры слуг тут же затихли. В дверном проёме возникло две фигуры: тревожно трущая руки служанка госпожи Каенуки и высокий босой саммиец, одетый в одни только портки и майку, в каких обычно ходят ремесленники при жаркой погоде или чрезмерно интенсивном труде. Его шевелюра была растрёпана, весь он был покрыт какими-то пятнами, то ли сажей, то ли ещё какой-то грязью, он тяжело дышал, будто прибежал сюда с другого конца континента. Стоило ему переступить порог, как его глаза стали метаться по помещению в поисках чего-то, пока не впились в… меня. Зрачки моментально пробурили во мне дыру, сверкнули каким-то ужасающим, яростным и в то же время взволнованным огнём. По бледному лицу растянулась ухмылка, и во мгновение ока он уже сидел рядом со мной, уставившись на меня, будто у меня три глаза. Мельком я увидел, как бедная служанка просочилась в обеденный зал, почти не отливая от стены. Похоже, несчастную послали привести его сюда.

– Агапера. – Снова прозвучала строгость Эроты. – Будь повежливей и отодвинься от него.

– Это же он – мой сопровождающий?.. Кхе! – Голос относительно юного господина был тихим и скрипучим, в то же время срывающимся на высокую ноту на какой-нибудь неудачно стоящей гласной, что заставляло его прокашляться. Будто назло собственной матери, Агапера склонился ко мне так, что я начал чувствовать на себе его дыхание и какой-то странный металлический запах. – Прости, друг, ты просто очень интересный. Необычно, ты ничем не пахнешь. Чистюля? Как тебя звать?

– Считайте, что никак… – Я опасливо отодвинулся от него, и он, видимо поняв намёк, обошёл меня и сел на свою подушку вокруг стола, впрочем, всё ещё не спуская с меня взгляда.

– О, значит я могу придумать, как тебя называть! Нужно подумать, это очень важно! – Он скрестил ноги и стал торопливо опустошать тарелку, как будто он старался поскорее избавиться от повода сидеть молча. Ни о каких дворянских приличиях и речи не шло: он разбрасывал еду по столу и тут же подбирал еë палочками, проливал на себя чай и жевал крайне торопливо, иногда давясь. Домашние рабы, кажется, уже привыкли, потому они нисколько не обращали внимания на эту суету, однако хозяевам дома и их слугам было, похоже, крайне неловко, ибо они старались не смотреть на него. Я снова повернулся к своему новому господину, просто чтобы рассмотреть его, пока он более или менее спокойно сидит рядом. Лет ему, кажется, чуть больше, чем мне, и внешне он напоминает обоих своих родителей. Вероятно, из него вышел бы отличный статный дворянин, если бы не его сумасшествие. Одно только наблюдение за ним вызвало у меня отторжение, и чем дольше я смотрел на него, тем более пугающим и странным он мне казался. Контраст его внешности и поведения с его статусом, резкие неравномерные движения, даже выражение лица… Я подумал, что оказался во сне, настолько эта незамысловатая картина казалась мне неестественной.

– Я знаю! – Вдруг воскликнул он, едва ли повысив голос, и вновь слегка подавился рисом. – Тебя теперь будут звать… Филака! Филака – отличное же имя? А кратко – Фил. Я, кстати, Гапа!

– Знаю, господин Каенуки, – стоило мне обратиться к нему уважительно, как он вдруг поëжился и вжал голову в плечи, как будто его пробил озноб. – Филака – неплохое имя. Я буду отзываться теперь на него.

– Хорошо… – Энтузиазма у него явно поубавилось. – Только не называй меня господином.

– Понял, не буду.

– О, а ты любишь машины? – В его глазах снова сверкнул интерес, ещë более нездоровый, чем до этого.

– Машины?

– Да, машины! – Бледная рука скользнула в карман портков и вылезла уже кулаком, сжимающим что-то меж пальцев. – Гляди!

Пальцы разжались, и на ладони господина оказалась маленькая металлическая фигурка, напоминающая птицу, с тем явным отличием, что из еë спины торчала какая-то деталь в виде стержня с кольцом наверху.

– Это… Птица.

– Не просто птица! Кха-кха… – Агапера взялся за кольцо и несколько раз повернул деталь с какими-то щелчками. Вдруг, птичка подпрыгнула на месте и встряхнула крылышками, потом ещë и ещë раз. Мои глаза широко раскрылись, для меня это выглядело как магия, в которой я, конечно, ничего не смыслил.

– Это как?..

– Физика, механика и никакого мошенничества! Сам собрал, между прочим! И я тебе больше покажу! – С каждым словом его интерес как будто только больше распалялся. Он схватил меня за руку, подскочил вместе со мной на ноги и потащил меня прочь из зала. Застанный врасплох, я не сразу понял, что происходит, а когда понял, уже стоял в проходе, провожаемый жалостливыми взглядами присутствующих. Эх, я едва ли притронулся к еде…

Как только перед нами открылась дверь его комнаты, я съëжился от множества звонких звуков металлического падения, как будто рядом уложили полку с кузнечной утварью. Впрочем, моë предположение было весьма близко – на полу были разбросаны тысячи тысяч мелких и больших бронзовых деталек, а из комнаты тут же пахнуло горьким удушливым запахом и жаром, как будто здесь был пожар. По сумрачной комнате витал серый мутный туманец, исходящий от красного огонька в большой бронзовой чаше стоящей посреди комнаты.

– Курва! – Господин тут же бросился к противоположной стене, перепрыгивая через чашу, и поднял вверх створку окна вместе со шторой, впуская в комнату прохладный воздух и лёгкое лунное свечение, в котором стало видно обустройство комнаты. Свинарник тут был знатный, конечно… Создавалось впечатление, будто кроме самого Агаперы в эту комнату никто никогда не заходил, а у него самого атрофировалось чувство прекрасного до той степени, что его собственные вещи уже приличное количество времени занимают своё место на полу, а не в шкафу или сундуке. Из-за моей спины в окно подул ветер и потянул за собой весь туман из комнаты – худая фигура дворянина стояла прямо перед окном и плавно поводила рукой, слегка подгоняя воздух к улице своей едва ощутимой магией. Ей же он потушил огонь в чаше, погружая комнату в полумрак снова. Скоро стало свежее, но запах дыма сменился неприятным пованиванием старья и грязи, плотно осевшей в комнате.

– Агапера, Ваша комната кошмарна. – И это самое приличное, что я мог высказать в подобной ситуации.

– Так нужно! – Он обернулся ко мне прыжком с широченной лыбой на лице. На мгновение мне показалось, что я увидел в его глазах опасливость. – Это порядок, в котором мне удобно работать!

– Ну, если вы не думаете о порядке, к которому привыкли все остальные, то подумайте хотя бы о том, что вы ставите себя под угрозу.

– Что? – Бледные чёрточки, называемые бровями, изогнулись в вопросе и удивлении.

– Ну смотрите… – Я сел подле чаши и надавил кончиками пальцев на еë край. – Вот распалите Вы тут огонь, наклоните неудачно и… – Под давлением чаша перевернулась и плюхнулась на кучку какой-то ткани, рассыпав повсюду сухой пепел. – Огонь перекинется на одежду, а там недалеко и до того, чтобы вся комната вспыхнула как спичка. – Я поднял лицо к верху и встретил взгляд, который я не понял. Облегчение вперемешку с искренним изумлением – не то сочетание эмоций, которое я ожидал после своих слов. Что творится в этой юной сумасшедшей голове? И что творится в моей голове, если я решил, что могу поучать своего хозяина? – Простите, я не должен Вам такое говорить. Позвольте мне прибраться у Вас.

Он молчал некоторое время. Я терпеливо ждал ответ, гадая, что же я вообще могу услышать. Укор? Ожидаемо. Похвалу? Неправдоподобно. А может…

– Ты прав, – проговорил Агапера задумчиво, – я никогда не думал об этом с этой стороны.

Неужели он и правда никогда не задумывался? Как он вообще дожил до своих лет с такой худой мозговой работой? Чуть погодя, я спросил:

– А с какой же смотрели?

– С такой, что это не принято – класть вещи на пол. А плевал с высокой колокольни...

И мы приступили к уборке.