Плутон

3, 2, 1… погнали!

Я родился в эпоху, когда называть детей нормальными именами считалось ненормально. По улицам вновь стали расхаживать древнегреческие боги, в песочницах копошились королевские особы, а твой друг запросто мог оказаться мифическим существом. Как будто развитие мира пошло в обратную сторону, а не вперед. Или попросту сделало виток по спирали.

В угоду моде родители нарекли меня Платоном, чтобы с самой колыбели их малыш был особенным. Наверное, я должен был бы стать широкоплечим, как древнегреческий бог, или мудрым, как тот самый философ, или просто человеком с широкой душой, например. И обязательно стремиться к своей звезде — Солнцу — что бы это все ни значило. Впрочем, оно уже не важно.

Сотрудница ЗАГСа родилась в эпоху, когда имя было всего лишь именем, а не способом выделиться из толпы. То ли по не знанию современной моды и основ мифологии, то ли еще по какой-то необъяснимой причине, но в свидетельстве о рождении она записала: «Плутон».

Никто в здравом уме не назвал бы ребенка Плутоном! Зачем людям добровольно поселять в своем доме исчадие ада — бога подземного царства и смерти? Тогда мои родители наспех придумали историю, что дали мне имя в честь планеты. В этом было даже какое-то очарование, ведь еще никто не называл своего ребенка частичкой Вселенной. Так я и стал космическим мальчиком. То ли с ошибкой в документах, то ли с особой отметкой. Если хотите — судьбой.

Да, меня зовут Плутон. Но я не знаю, что значит мое имя. По сути, не знаю, кто я есть. И кем должен стать.

***

Говорят, что у каждого человека должна быть несбыточная мечта. А то иначе это просто планы на завтра. Моя несбыточная мечта родилась из вечных насмешек всех встречных и моих неловких поправок: «Извините, я — не Платон, я — Плутон». Лет в пять, засыпая под светом люминесцентных звезд на потолке и укутавшись в одеяло с россыпью галактик, я решил, что обязательно полечу в Космос и докажу всем, что это имя — никакая не ошибка, а призвание. Или предназначение. В любом случае, все это не просто так.

Вот честно о моей несбыточной мечте: я хочу когда-нибудь увидеть Космос своими глазами, вдохнуть его всей грудью и почувствовать, что мы — одно целое. Я готов лететь в черную неизвестность. Готов изучать планеты, Млечный Путь, другую жизнь. Готов искать ответы на извечные вопросы: Почему мы здесь, а не там? Какой в этом всем смысл? И что скрывается в бездонной Вселенной? Не хочу ничего менять, делать мир лучше, нести добро и все такое. Просто хочу увидеть Космос и понять эту жизнь с высоты неба.

О боги, да, я хочу увидеть Плутон! Потому что верю, что ошибка в моем имени закралась не просто так. Это знак.

Расстояние от Земли до Плутона пять миллиардов километров. Полет в одну сторону займет от 9 до 12 лет. Ускорение корабля составит в среднем 58 000 километров в час. Один год здесь длится 248 земных лет. Еще ни один космонавт не забирался так далеко от Земли. Я знаю все это, потому что после Космической академии вот уже три года управляю полетами на станции «Плутон-1». Чтобы отправить на Плутон людей, придется увеличить размер корабля, что снизит скорость и займет страшно сказать сколько лет на полет. Готов ли я провести четверть (или даже половину) жизни в пути ради своей мечты? О, да! Ведь даже патлатые рокеры горланят в моих наушниках: «И не главное сколько осталось идти, главное то, что я к ней иду».

Но на то мечта и несбыточная, что сбыться ей не суждено. На Плутон люди не летают. Пока это лишь проект на отдаленное будущее. Почетная миссия исследования внеземной цивилизации возложена на роботов. Ведь в случае чего их не жалко. Никто не расстроится, если кусок био-пластмассы затеряется среди астероидов. Внешне роботы выглядят как люди, а внутри — нет. Под слоем искусственной кожи скрывается механическое сердце и запрограммированный мозг. И только татуировка на левой мочке уха говорит о том, с кем ты имеешь дело. Серийный номер набит сзади — ты обязан обращаться с ним как с человеком. Серийный номер набит спереди — в общем-то, обращаться тоже желательно как с человеком, но если скажешь «робот», он не обидится. Представляете, робот и не обидится?!

Какого это — знать, что какой-то робот летит на Плутон и воплощает твою мечту? Паршиво. Это главная причина, почему я их не люблю. То, что для меня мечта, для робота просто будни.

Я знал, что не полечу в Космос, когда поступал в Космическую академию. Знал, что никогда не увижу Плутон своими глазами, когда ее заканчивал. Знал, что это всего лишь глупая детская мечта. Но все равно выбрал пойти за ней. Если у меня есть хотя бы один шанс из миллиарда когда-нибудь отправиться в путешествие на другой конец Вселенной, я просто не имею права не попробовать. В принципе, одного шанса вполне достаточно, чтобы попробовать.

И вот я на космической станции «Плутон-1». Рассчитываю траектории, вычисляю скорости, запускаю корабль и наблюдаю за Космосом на мониторе своего компьютера. Это я говорю в микрофон: «3, 2, 1… погнали!» — и жму кнопку «старта». В свой первый запуск я так перенервничал, что забыл слово «полетели», и вместо него случайно выпалил «погнали». Так оговорка превратилась в мою традицию. Полетели — как работа по контракту, погнали — как безудержный зов души.

Да, я — пилот космического корабля и полностью управляю полетом на Плутон. Но не спешите поздравлять с осуществлением мечты. Фишка в том, что я никуда не лечу. Доброго пути мы всей станцией желаем чертовым роботам. И на Космос я смотрю их искусственными глазами.

И вот однажды происходит чудо. Не знаю, как назвать это по-другому. Однажды меня зовут в кабинет начальства, усаживают за стол и раскладывают передо мной непонятные бумаги. Они говорят, что это все еще опасно, что это будет в первый раз, что полет экспериментальный, что нужно осознавать все риски, что нужно подписать вот здесь и здесь, что я не буду предъявлять никаких претензий и всю ответственность беру на себя. А потом они задают самый глупый вопрос, который я слышал когда-либо в жизни: «Так, ты полетишь на Плутон?»

Представляете, я буду первым человеком, ступившим на Плутон! Ни секунды не сомневаясь, я ставлю свою подпись и расплываюсь в блаженной улыбке. Они тоже довольно ухмыляются, как будто что-то знают, о чем говорить пока не стоит. Возможно, я не долечу до Плутона, возможно, не смогу вернуться обратно. Есть еще сотня вариантов этого «возможно». Но какая разница, если завтра моя мечта осуществится? Сон наконец овладевает мной, а в голове продолжает звучать: «3, 2, 1… погнали!»

***

— Что значит, я не полечу на Плутон?

За три секунды до этого беспардонно врываюсь в кабинет командира экспериментальной команды и упираюсь руками в ее футуристический стол.

— Что значит, я не полечу на Плутон? — повторяю свой вопрос, даже не давая возможности ответить.

Командир закрывает крышку ноутбука, затем рукой убирает с лица непослушную челку и медленно поднимает на меня глаза. Не проронив ни слова, она встает из-за стола и элегантной походкой процокивает к двери, которую я так и оставил нараспашку, когда ворвался без спроса. Она закрывает дверь и после говорит:

— Платон…

— Я — Плутон, — поправляю я.

— Да, конечно, Плутон, — говорит она и возвращается за свой рабочий стол.

Командир указывает рукой на стул, предлагая мне сесть. Но я не сажусь. Я зол, потому что мою мечту только что предали.

— Сядь, — говорит она.

И я сажусь, потому что этому холодному, как будто механическому голосу невозможно не повиноваться.

— Что значит, я не полечу на Плутон? — спрашиваю уже более спокойным тоном, но все еще с дрожью в голосе.

— Пла… — начинает она, но быстро спохватывается, — Плутон, — делает паузу. — Как я и сказала уже на общем собрании, никто из экспериментальной команды не полетит на Плутон, — пауза. — Пока.

— Никто из людей? — уточняю я.

— Правильно, никто из людей.

— Потому что…

— Потому что ваш корабль не прошел финальный тест, требуются доработки. Это первый полет человека на Плутон. Мы все его ждем, но мы не можем рисковать вашими жизнями. Понимаешь? Я уже все объяснила на собрании, никакой новой информации нет. Ты ждал так долго, неужели еще неделька что-то изменит?

Она теребит пальцами волосы, что обрамляют ее лицо. Сильная, смелая, звезда факультета и дочь владельцев космической станции «Плутон-1». Она родилась с Космосом внутри, я же пробираюсь к нему всю свою жизнь. Но сейчас что-то идет не так, и я не понимаю что.

— Хорошо, Луна́, — говорю.

Нарочно допускаю ошибку в ее имени и тут же встаю со стула, намереваясь уйти. Это не месть. Хотя как раз она и есть.

— Лу́на, — поправляет командир, — меня зовут Лу́на.

— Да, конечно, Лу́на, — исправляюсь я и делаю виноватый вид.

Интересно, ее имя — это тоже ошибка? Возможно, родители хотели назвать дочь по-простому, там Лена. Неужели они умышленно обрекли своего ребенка на связь с Космосом без права выбора другой мечты? Но задать вопрос вслух я не решаюсь.

— Постой, — говорит Лу́на, когда я собираюсь покинуть кабинет. — Есть дело.

Хм, вот и объяснение сегодняшней нервозности.

— Да? — спрашиваю я и усаживаюсь обратно в кресло. — Какие еще тесты мне предстоит пройти?

— Не тебе, — отвечает Лу́на.

Она открывает ноутбук, несколько раз ударяет пальцами по клавиатуре и разворачивает монитор ко мне.

— Ей.

Замираю в изумлении. На фото — Венера. Мой второй пилот, мой друг и соратник. Еще одна то ли больная Космосом, то ли безумно в него влюбленная. Мы вместе вступили в экспериментальную команду, мы вместе должны были лететь на Плутон. Должны были. Рядом с фото вижу серийный номер — R220119. И в этот миг мой мир рушится. По коже пробегает дрожь, рвотные позывы не дают проронить ни слова. Только что в мое сердце попал метеорит, который разнес его на миллион осколков.

— Этого не может быть, — только и говорю я. — Не верю. Это какой-то розыгрыш?

— Но это так.

Снова пытаюсь вчитаться в текст на мониторе, но цифровые строчки расплываются перед глазами. Нет, только не Венера. Я отказываюсь в это верить. Только не она.

— Венера? — задаю я скорее риторический вопрос.

— Да, Венера — робот, — бесцеремонно говорит Лу́на то, о чем я боюсь даже подумать.

Так в один миг мой друг превращается в заклятого врага.

— И? — не понимаю я. — Чего ты хочешь от меня?

— Венера еще не знает, что она — робот. Тебе нужно провести тестирование. Хотя это даже не тестирование. Просто поговори с ней по душам.

По душам? — хочется закричать мне. Откуда у робота душа? О чем вообще говорить с куском пластмассы, который притворяется человеком?

— Венера должна понять, кто она есть на самом деле, — продолжает Лу́на.

Но зачем? — не унимаюсь я внутри себя.

— Самосознание — важная часть в развитии робототехники будущего. У новейших моделей есть сознание и подсознание — все по аналогии с природой человека. Как и человек, робот должен понять свою суть, в чем его особенность. И принять ее. Как свою уникальность, а не какай-то недостаток. И хорошо бы, чтобы это будущее уже наступило.

— Почему бы просто не сказать ей, кто она есть?

Логично же.

— Плутон, ты — робот! — вдруг выпаливает Лу́на, наклонившись ко мне настолько близко, что я ощущаю пряный аромат ее парфюма. — Что ты на это скажешь?

— Что за бред ты несешь, — произношу как можно спокойнее. — Вот что я скажу.

— Видишь? Никто не вправе говорить человеку, какой он есть и каким должен стать. Каждый человек решает это для себя сам. Только ты сам знаешь, что для тебя лучше всего. Остальное — лишь информационный шум.

Да, но робот — не человек, — думаю я.

— Все роботы воспринимают себя как человека, — продолжает Лу́на. — Они выглядят как люди, окружающие обращаются с ними как с людьми. Естественно, роботы думают, что они и есть люди. И мы не имеем права указывать им, кто они на самом деле. Они сами должны увидеть в себе себя.

— Это бред, — снова повторяю я.

Пауза.

— Ты можешь отказаться от задания, если так хочешь, — говорит Лу́на и отворачивает от меня ноутбук.

— Правда?

— Правда. Ты же человек, у тебя есть право выбора, свобода воли и все такое.

Чувствую сейчас будет «но».

— Но тогда ты не полетишь на Плутон, — говорит Лу́на и делает паузу. — Никогда.

— Это ультиматум?

— Ни в коем случае.

Пауза.

— Это профнепригодность. Хочешь ты этого или нет, но экспериментальный полет на Плутон без роботов не обойдется. И если ты на Земле не можешь принять того, кто рядом с тобой, таким какой он есть, то что будет в Космосе? Нам не нужны конфликты в команде. Прости, ничего личного.

Пауза.

— Хотя немного обидно. Я считала тебя идеальной кандидатурой для первого полета человека на Плутон.

Лу́на нажимает на кнопку связи с секретарем и говорит:

— Нужно назначить собеседование с пилотом из списка ожидания для экспериментальной команды. Кто у нас следу…

Убираю ее руку с кнопки и не даю закончить. Смотрю прямо в глаза и делаю вид, что думаю. Но я не думаю. Все уже решено. На что ты готов ради мечты? Я готов на все. Даже отыскать чертову душу внутри механического робота.

— Хорошо. Я согласен.

— Вот и отлично.

Только сейчас она вырывает свою руку из моей.

— Что мне нужно делать?

— Ничего особенного. Просто поговори с ней. Очень, очень деликатно. Роботы ранимые.

Роботы ранимые? — хочу я прокричать на всю Вселенную. Кусок пластмассы ранимый? Но оставляю эту мысль при себе.

— Задавай вопросы, — продолжает Лу́на. — Все ответы скрыты внутри нас самих, — пауза. — Но чтобы их найти, нужно услышать вопрос, — пауза. — Отвечая на вопрос, робот или человек рассказывает историю, — пауза. — Но не тому, кто задал вопрос, — пауза. — Он рассказывает ее в первую очередь себе.

— Что будет, если Венера так и не осознает, кто она есть? — спрашиваю я.

— Робот, который не может понять и признать кто он есть, подлежит отключению от системы.

— То есть вы ее уничтожите?

— Да.

Лу́на произносит это настолько равнодушно и холодно, что мне становится не по себе.

— Это дефект программы, — говорит она и разводит руками.

О, божечки. К такому Космическая академия меня не готовила. Роботы, у которых есть осознание самих себя! Что еще они умеют? Только не говорите, что мечтать!

***

— Я мечтаю организовывать туристические поездки на Плутон, — говорит Венера.

На этих словах, как в замедленной съемке, поворачиваю голову в ее сторону. Не вижу себя со стороны, но уверен, что сейчас мои глаза готовы вылететь со своей орбиты.

Мы (наша экспериментальная команда, а не мы вдвоем) сидим в аудитории космической станции «Плутон-1» и ждем командира, то есть Лу́ну. Венера — в полуметре от меня, а может и того меньше. Она пьет горячий кофе из бумажного стаканчика и говорит о своей мечте. А мне становится противно при одном только взгляде на нее. Да, Венера красивая. Но я-то знаю, что это всего лишь пластмасса. Ну, или из чего сейчас делают роботов. В общем, она ненастоящая. Хотя еще вчера была для меня самым близким человеком.

Пытаюсь разглядеть заднюю сторону мочки ее уха, чтобы увидеть серийный номер. Мне нужно подтверждение, я хочу знать, что это не розыгрыш. Но длинные волосы обрамляют ее лицо, скрывая тайну от посторонних глаз.

Сдерживаю рвотные позывы и пытаюсь быть милым. Правда, пытаюсь. Но никак не могу заставить себя задать хоть какой-нибудь вопрос.

— Ты знал, что Плутон — это планета трансформации и перерождения, осознания себя кем-то иным, новым? — спрашивает Венера, даже не подозревая, что мы больше не друзья.

Отрицательно мотаю головой, и она продолжает:

— Так вот, Плутон — планета перерождения. Это идеальное место, чтобы заглянуть внутрь себя, познакомится с собой настоящим, пересмотреть свои ценности и ориентиры.

Ты — робот! — так и хочется крикнуть мне. Ты не можешь мечтать! У тебя нет души! Каким местом ты себе там что-то намечтала?

— Вокруг так много, эм, навязывания единожды правильных стандартов. Мне кажется, так это можно назвать, — продолжает Венера. — Нам говорят, как мы должны выглядеть, что нам есть, кого любить, с какими мыслями и убеждениями жить. Но люди все такие разные! Мы не можем мечтать об одном и том же. У каждого своя мечта. Я хочу, чтобы путешествие на Плутон помогло человеку увидеть себя настоящего. Как думаешь, это возможно?

Пожимаю плечами. Мечта… она-то неплохая, может. Но, блин, Венера — робот! Она не может мечтать! Кто-то просто вложил эту мысль в ее операционную систему. Ее мечта — не больше, чем цифровой код. Не могу сказать свою догадку вслух, но и перестать думать об этом не могу тоже.

— Почему бы тебе не организовывать туры на Адриатическое побережье? — спрашиваю я. — Зачем тащить людей в Космос, чтобы найти себя?

— Не знаю зачем и почему. Просто я так хочу, я так чувствую. И ничего не могу с этим поделать. А ты говоришь, что моя мечта — чушь.

— Я так не говорил.

Но Венера меня уже не слышит. Она берет свои вещи и пересаживается в другой конец аудитории. Сейчас бы вздохнуть с облегчением, но, кажется, я только что провалил свое задание.

— Добрый день, — говорит Лу́на, заходя в аудиторию. — Благодарю за ожидание.

Лу́на ставит бумажный стаканчик с кофе на стол и без долгих прелюдий начинает тыкать пальцем по планшету.

— Я проверила все ваши отчеты, — продолжает она, — и у меня вопросы только по пилотам. Плутон?

— Я здесь, — говорю и поднимаю руку.

— Хорошо. А где Венера?

Лу́на обводит взглядом аудиторию и находит Венеру в самом дальнем углу. А затем снова поворачивается ко мне и смотрит так, будто хочет убить. Читаю в ее глазах: «Что ты, засранец, натворил?» Тоже отвечаю взглядом: «Вообще не понимаю, что происходит». Вас, женщин, фиг поймешь. Даже если одна из вас робот. Тем более, если одна из вас робот.

— Что ж, — говорит Лу́на настолько спокойно, что никто из нашей команды даже не догадывается, что что-то идет не так. — Какую ошибку выдает монитор при запуске системы?

— Несогласованность действий, — отвечает Венера. — Мы не можем взлететь, потому что у двух пилотов разные взгляды на этот полет. Кто-то хочет долететь до Плутона побыстрее, а кто-то — живым, — Венера косится на меня. — Компьютер не знает, какую команду выполнять, и просто виснет.

— Значит, — Лу́на откладывает планшет и берет бумажный стаканчик, — вам нужно согласовать свои действия, чтобы корабль все-таки взлетел.

Она делает глоток кофе и ставит бумажный стаканчик обратно на стол. Не понимаю, почему от него до сих пор идет пар.

***

— Что ты о ней думаешь? — спрашивает Лу́на, когда я захожу в кабинет и протягиваю плитку шоколада в качестве взятки.

Не знаю, в чем именно накосячил, но чувствую, что сейчас меня за что-то точно отчитают.

— Я не ем шоколад, — говорит Лу́на и отодвигает плитку от себя.

— Надо же, — говорю, — я тоже.

А про себя думаю: мы так похожи.

— Так что ты о ней думаешь?

— Ну, она думает, что она человек, — говорю я и сажусь в кресло напротив.

— Я не хочу знать, что она думает о себе. Пока. Я хочу знать, что ты думаешь о ней.

Все еще думаю, что это какой-то бред. И Венера, моя подруга, просто подыгрывает в нелепом спектакле.

— Робот рассказывает мне про свою мечту, — делаю паузу. — Все это глупо, смешно и нелепо, — пауза. — А если коротко, то — нереально.

Лу́на облокачивается на спинку кресла и с интересом смотрит на меня.

— Тебе не понравилась ее мечта?

— Да нет, — пауза. — Не то чтобы, — пауза. — Просто, — пауза. — Ну как робот может мечтать? Как? Это вы запрограммировали ее — мечтать какую-то мечту. А она думает, что это она такая особенная, что сама додумалась до такого. Правительству, правда, нужен туризм на Плутоне? Вы что под таким предлогом хотите освободить Землю от неугодного населения? Хитро.

— Ты прав, роботов программируют, — пауза. — Но человека программируют тоже. Думаешь, твои мысли — это только твои мысли? Нет, мы все запрограммированы. Природой, воспитанием, образованием, обществом, друзьями. Но это не значит, что мы должны следовать чужой инструкции, — пауза. — Человек сам может все изменить и переписать свою программу. И, да, даже у робота есть своя особая мечта. И она осуществится, как только робот осознает, кто он есть.

— Допустим, — соглашаюсь я, но все еще не понимаю главного. — Как же понять: это мечта самого робота или человек запрограммировал его мечтать о чем-то конкретном?

— Плутон, ты так ничего и не понял, — пауза. — Мечту невозможно вложить ни в робота, ни в человека, — пауза. — Она живая. И не ты выбираешь свою мечту, а мечта выбирает тебя. Она приходит именно к тебе, потому что верит, что только ты можешь помочь ей реализоваться. Понимаешь? — пауза. — Твоя мечта верит в тебя больше, чем ты сам. И не важно, робот ты или человек. Важно лишь то, знаешь ли ты, кто ты есть на самом деле. А не кем пытаешься казаться.

— Но как? Как робот может развиваться, не реагируя на установленную программу?

— А человек? Как человек плюет на воспитание, общественные стереотипы и выбирает для себя другую жизнь? Ведь он тоже запрограммирован на что-то, запрограммирован стать кем-то. Маленьким девочкам с детства накручивают идею, что они обязательно должны выйти замуж, а мальчикам талдычат про успех в карьере. Должны ли все девочки и мальчики следовать этим программам? Ну нет же! Путь — это всегда выбор. Роботы тоже имеют право на свое мнение, и мы должны это уважать.

— Венера так сильно верит в свою мечту. Верит в свою человечность. Когда узнает, что она — робот, будет в бешенстве, пожалуй. Я был бы в бешенстве.

— Пару дней назад ты видел в Венере человека и считал ее своим лучшим другом. Сейчас ты знаешь, кто она есть. При этом сама Венера не стала ни хуже, ни лучше. Так почему же твое отношение к ней изменилось? Почему ты думаешь, что быть роботом плохо? Две руки, две ноги. Они такие же. Просто рождаются иначе.

Я не знаю. Разницы, может, и нет. Но внутри меня все меняется, когда вижу маркировку на мочке уха. Считайте, что это просто зависть. Да, черт возьми, я завидую роботам! Ведь они живут именно так, как я хочу. И чья теперь жизнь настоящая, а чья — искусственная?

***

— Это тебе, — говорю я и протягиваю Венере плитку шоколада, которая изначально предназначалась Лу́не.

Прежде чем заговорить, несколько минут наблюдаю за ней. Венера нажимает на рычаги и кнопки, снимает показатели компьютера, а затем делает пометки на своем планшете. Здесь, в кабине пилотов, нам предстоит провести много-много лет вместе. А что, если она не осознает, кто она есть?

— Спасибо, но я не ем шоколад, — отвечает Венера.

Самое время подумать: мы так похожи. Но я всячески гоню от себя эту мысль. На этой станции вообще кто-нибудь ест шоколад?

— Но попытка примириться засчитана.

— Не хотел тебя обидеть, — говорю. — Правда.

— Проехали.

— Я не считаю, что твоя мечта — чушь.

— Говорю же: проехали.

— Мир? — протягиваю ей руку.

— Мир, — отвечает Венера и протягивает руку в ответ. Она теплая и такая… человеческая. Может, даже более человеческая, чем моя собственная.

Сажусь в кресло пилота и запускаю программу.

— Смотри, по твоим расчетам средняя скорость корабля должна быть 40 000 километров в час, — говорит Венера, на что я киваю в знак согласия. — Это слишком много. Стабилизатор давления может вылететь, и мы не знаем, как это скажется на экипаже. Полет экспериментальный, на борту будут люди. Мы не можем рисковать их жизнями. И своими тоже.

— И что ты предлагаешь?

— Держаться 30 000 километров в час. Это безопасно.

— Но у нас уйдет 20 лет на дорогу! — говорю я, а потом добавляю: — Только в одну сторону.

— Чем это грозит экипажу?

— Смертью от скуки, — говорю я и смеюсь.

Венера улыбается в ответ. Это хорошо, это значит она в моей команде. Осталось только убедить ее, что она никакой не человек. И гибель от перепада давления по крайней мере ей не грозит.

— А если серьезно? — спрашивает Венера.

— А если серьезно, то при 30 000 километрах мы превысим расход топлива. Больше на борт взять нельзя, учитывается каждый килограмм лишнего веса. А того топлива, что есть, на обратную дорогу не хватит.

— А если сбросить отсек?

Тычу пальцами по планшету и произвожу быстрые подсчеты. Все это очень примерно.

— Глобально это не решит проблему, — говорю и вывожу схему на экран.

— Хорошо, а если мы выберем среднюю скорость, скажем 35 000 километров? Нам удастся стабилизировать давление до удовлетворительной отметки и сократить время полета?

— Да, скорее всего. Нужно подать заявку на проведение теста системы.

На ветровое окно кабины падают брызги. Это не дождь, ведь корабль стоит в ангаре. Чья-то рука проводит по стеклу, оставляя за собой мыльные разводы. Когда силуэт на той стороне вырисовывается в четкого человека, мы видим техника. Ему разве не сказали, что полет отменили? То есть перенесли.

Кто-то в ангаре окликает техника по имени, и тот оборачивается. На мочке уха, что до этого момента казалась совершенно человеческой, сверкает серийный номер. Техник — робот.

— Фу, — говорит Венера.

Она морщит свой искусственный нос, и я понимаю, что все дело в технике. Думаю: мы так похожи. Но сразу же гоню от себя эту мысль. Сейчас самое время — доказать, что роботы не хорошие и не плохие, они просто часть нашей жизни.

— Ты не любишь роботов? — спрашиваю.

— Ненавижу их.

— Но почему? Они сделали тебе что-то плохое?

— Да! Они живут моей мечтой, пока я торчу на Земле.

— Разве?

— Вся моя задумка с Плутоном — это всего лишь теория. Прежде чем предлагать людям перерождение, я должна сама его пройти. Но я не могу, потому что человек. А роботы могут. Не знаю, смогу ли отвезти хоть одну туристическую группу на Плутон. Не знаю, для чего вообще все это делать. Зачем мне это? Просто знаю, что я должна.

Вот уж ирония судьбы. Венера ненавидит роботов, но при этом она сама робот. Сможет ли эта девушка признать и полюбить себя такой, какой ее создала человеческая рука?

***

— Хьюстон, у нас проблема, — говорю я, без стука врываясь в кабинет Лу́ны.

Только сейчас, когда три пары глаз устремляются на меня, понимаю, что помешал и моя шутка совсем не к месту. В кабинете — Лу́на и ее родители. То есть создатели станции «Плутон-1». Они мои кумиры. Ведь благодаря им полеты на Плутон стали возможны. И если бы я мог выбрать себе семью, то выбрал бы эту. Мы никогда не встречались лицом к лицу раньше, поэтому сейчас ощущаю трепет вперемешку с волнением.

— Драсьте, — мямлю я.

— Это Плутон, — представляет меня Лу́на. — Главный пилот нашей экспериментальной команды. Именно он совсем скоро совершит первый полет человека на Плутон.

Киваю головой в знак почтения и в этот момент чувствую нереальное родство с этими людьми. Мы не родня и не друзья. Мы видим друг друга впервые в жизни. Но есть что-то, что делает нас семьей. Возможно, это любовь к Космосу. А возможно что-то еще. Они встают, пожимают мне руку и чуть ли не в унисон говорят:

— Мы возлагаем на вас большие надежды, Плутон, — и еще: — Мы долго ждали того момента, когда человек отправится на Плутон. И рады, что миссию доверили тому, кто искренне верит в эту планету.

Я столько раз слышал вот это паскудное «у тебя ничего не получится, не там и не в то время родился, даже не мечтай», что сейчас от слов поддержки действительно значимых для меня людей, мое сердце набирает бешеный ритм — оно уже готово к взлету. И я тоже готов сделать что угодно, чтобы этот полет состоялся. Что угодно.

— Можно тебя на минуту? — полушепотом говорю я Лу́не.

Мы выходим в коридор и когда остаемся наедине, я говорю:

— Венера ненавидит роботов.

— Вот черт! — говорит Лу́на и опирается спиной об стену, словно в бессилии. — Кажется, это будет сложнее, чем я думала.

Ее лицо меркнет, и от улыбки не остается и следа.

— Так плохо? — спрашиваю я.

— Если Венера ненавидит роботов, она не сможет признать робота внутри себя. Считай, миссия уже провалена.

— И что будет?

— Полет придется отложить, — пауза. — На неопределенное время…

— Нет, — говорю я, а потом неожиданно для самого себя добавляю: — Что будет с Венерой?

С какого меня вдруг заинтересовала судьба робота?

— Венеру придется уничтожить, — как ни в чем не бывало, говорит Лу́на. — Это сбой программы. Как поломка человеческого гена — ремонту и восстановлению не подлежит.

— Хм, роботы для вас — всего лишь расходный материал? Один не получился, не страшно, ведь его можно выкинуть и сделать другого, — пауза. — Но как же ее мечта?

— Возможно, — пауза, — для этой мечты еще не пришло время. Возможно, — пауза, — это не ее мечта вовсе. Возможно, — пауза, — она по случайности вытащила из информационного поля не свою мечту. Не украла, нет, просто перепутала. Есть еще с десяток этих «возможно», но мы никогда не узнаем правду. Ты и сам считаешь, что мечта у Венеры глупая.

— Нет, не считаю, — говорю. — Больше не считаю. Дай мне еще немного времени. Я попробую изменить ее мнение о роботах.

— Знаешь, почему я поручила эту миссию тебе? — спрашивает Лу́на и, не дожидаясь ответа, говорит: — Ты готов на все ради мечты.

Я лишь улыбаюсь и молчу. Зачем ее переубеждать? Лу́на — человек. Но сейчас мне кажется, что в искусственном интеллекте Венеры душевности больше, чем в Лу́не. Она думает, что все дело в мечте. А я думаю вот о чем: разве поломка гена — это повод для смерти? Если ты не такой, значит тебе нет места ни на Земле, ни в Космосе? Разве нас не учат принимать других такими, какие они есть?

— Когда? — вдруг спрашиваю я. — Если Венера — это новейшая модель, когда ее выпустили?

— Не больше месяца назад, — отвечает Лу́на.

Но почему я помню ее всю свою жизнь?

***

— Какое твое первое воспоминание? — спрашиваю я.

Мы с Венерой сидим на открытой террасе и смотрим на звездное небо. Пока компьютер тестирует нашу стратегию полета, у меня есть время достучаться до механического сердца. Хотя я догадываюсь, что никакого теста нет. Это всего лишь прикрытие, чтобы отсрочить полет.

— Мне четыре года, и мы с папой идем по берегу моря. Он ловит крабиков, которых в номере отеля варит в граненом стакане кипятильником, — не задумываясь, отвечает Венера, а затем поворачивается ко мне и добавляет: — Это очень вкусно, — и снова устремляет взор на звезды. — Я хочу фото с обезьянкой. Но она постоянно стягивает с меня шапку и не дает сделать кадр. В конце концов, шапка оказывается в обрыве, и фотограф успевает нажать на кнопку затвора. На фото я улыбаюсь. Кажется, что этот ребенок абсолютно счастлив.

— Классно, — только и говорю я.

— Вовсе нет. Это потом я узнала, как мы оказались на море. В детстве я очень сильно болела. Даже могла умереть. А мягкий морской климат спасал мою жизнь.

Откуда у нее это воспоминание? Ведь моря в ее жизни никогда не было. Она робот. У нее не было детства, впрочем, как и настоящих родителей.

— Где сейчас твои родители? — спрашиваю я, оставляя свои мысли при себе.

— Они погибли в автокатастрофе. Но это было очень давно. Как будто ничего и не было.

Откуда у нее эти воспоминания? Она не может помнить своих родителей. Потому что у нее их нет. Потому что она — робот.

— Назови пять вещей, которые ты обожаешь, — я продолжаю свой беспристрастный допрос.

— Ммм, — Венера задумывается всего на пару секунд. — Космос, путешествия, одиночество, животные, природа.

— И пять вещей, которые ненавидишь?

— К чему эти вопросы?

— Просто хочу узнать тебя получше, — говорю первое, что приходит в голову.

— Но мы знакомы, Плутон! Ты что забыл? Мы же учились вместе. Мы — лучшие друзья. А ты как будто видишь меня впервые.

Да, конечно, учились вместе. Я закончил Космическую академию несколько лет назад, а Венера существует не больше месяца. Парадокс в том, что мы действительно учились вместе. Я это помню.

— Да, мы так давно знакомы, но я только сейчас понял, что совсем ничего о тебе не знаю, — говорю я. — Хочу понять, какой ты человек. Хочу увидеть тебя твоими глазами. Ведь нам предстоит провести целый полет бок о бок. Возможно, — делаю паузу, — мы проведем вместе остаток нашей жизни на этом корабле.

— Нет, — говорит Венера и смеется, — я не собираюсь провести остаток своей жизни на этом корабле. Мы обязательно вернемся домой, и я возьму тебя в свою команду по туризму на Плутон. Людям нужны такие разговоры. Потому что порой они сами не знают, кто они такие, пока у них не спросят. Только отвечая на вопросы вслух, мы находим на них ответы внутри себя.

Да, все так, как и говорила Лу́на: вопросы и ответы.

— Так какие пять вещей ты ненавидишь? — спрашиваю еще раз.

— Только две. Одиночество и роботов.

Внутри себя я ликую. Наш разговор пошел именно в то русло, в которое я и планировал.

— Одиночество? — спрашиваю. — Оно же вроде в пятерке лучших?

— Да, обожаю быть в одиночестве, — отвечает Венера. — Но ненавижу, когда это одиночество длится слишком долго.

— А что не так с роботами?

— Я уже говорила. Они живут моей мечтой.

Теперь самое время для моей коронной проповеди. Через пять минут она поймет, кто она есть. А я спасу жизнь роботу и отправлюсь воплощать мечту всей своей жизни.

— Ты же знаешь, — говорю я, — что человек ненавидит то, что есть у него внутри? То, — пауза, — что он отказывается признавать. Или, — пауза, — не имеет смелости признать, хоть и хочет. То, — пауза, — что он отрицает в себе. То, — пауза, — что он хочет и может иметь. То, — пауза, — что уже имеет, но попросту не замечает. Ненависть, — пауза, — всегда сигнал.

Правда же, я был хорош?

— Хочешь сказать, что я — робот? — Венера заливается смехом. — Это очень смешно. Очень-очень.

Но вдруг Венера останавливается, и от смеха не остается и следа. Она говорит:

— О божечки… Кажется, я все поняла!

О, да! Я знал, что у меня получится!

— А что, — пауза, — если нас не случайно отобрали в эту экспериментальную команду? — говорит Венера. — Что, если команда и вправду экспериментальная? А полет на Плутон — всего лишь прикрытие. То есть мы — не люди, мы — подопытные крысы. Мы с тобой похожи лишь тем, что нам нечего терять в этой жизни. Ни семьи, ни друзей, ни любимых — ничего этого нет. Если нас отправить в Космос, никто на Земле не станет горевать, если мы вдруг не вернемся. Мы как те роботы в человеческом обличье. Никто не заплачет на наших похоронах.

— Думаешь, это заговор?

— Очень на то похоже.

Я не знаю, кому верить. До этого момента моим безоговорочным командиром была Лу́на, и ее приказы не обсуждались. Но Венера звучит чертовски убедительно. Робот звучит чертовски убедительно. И тут я впервые задумываюсь: а робот ли?

— Этот полет обречен, как ни крути, — говорит Венера. — Просто помни, когда будешь переступать порог корабля, что добровольно загоняешь себя в ловушку, — пауза. — В любом случае, я буду рада провести остаток своей жизни вместе с тобой. Потому что, — пауза, — мне действительно нечего терять.

Венера дружески хлопает меня по плечу, а затем набрасывает на себя свитер и берет бумажный стаканчик с кофе. Она уходит, оставляя меня наедине со звездным небом. Почему? — проносится в моей голове. — Почему от кофе до сих пор идет пар?

А что, если Венера на самом деле человек? Что, если татуировка серийного номера на мочке уха — всего лишь обманка? Что, если смысл моего задания в чем-то другом? Что, если это я должен что-то понять?

***

— Ты понял? — спрашивает Лу́на.

Лу́на сидит в кафетерии космической станции и болтает ложкой в стаканчике кофе, когда я подсаживаюсь за ее столик. Честно, ничего не понял. Мой стаканчик с кофе обжигает пальцы, и я пока отставляю его в сторону.

— Что понял? — спрашиваю.

— Что с Венерой?

— Она отказывается видеть робота внутри себя.

— Так, я могу готовить документы на ее отключение или ты хочешь еще немножко времени? — спрашивает Лу́на.

И вроде все по протоколу, наверное, но почему-то я слышу в ее голосе сарказм. Какая же она холодная стерва! Почему, почему она такая холодная? Такая строгая и расчетливая. Без промедления готова расстаться с членом экипажа, потому что он не такой. Не такой, как нужно, или не такой, как она сама? Мы ненавидим то, что боимся признать в себе. Так чего же ты боишься, Лу́на?

— Так я могу? — повторяет вопрос Лу́на.

— Не знаю, — отвечаю. — Я не вправе распоряжаться чужой жизнью.

— О, да, сейчас я в твоих глазах выгляжу палачом. Хладнокровным, беспощадным, бессовестным палачом. Но, знаешь ли, у меня тоже есть сердце. Какое никакое, но все же сердце. Я — не враг. Я здесь, чтобы помочь тебе. Таким, как ты.

Ну вот, теперь я запутался еще больше и уже совершенно ничего не понимаю.

— Ну, хорошо, — говорит Лу́на. — Чего ты хочешь, Плутон?

— Я хочу увидеть Космос, — говорю свою отточенную фразу.

— Но для этого совсем не обязательно лететь на другой конец Вселенной. Потому что Космос здесь, — Лу́на вытягивает указательный палец и тычет им в меня. — Ты и есть Космос. Часть его. Мы все — часть Космоса, поэтому он всегда с нами. Он в нас. Ты вообще давно заглядывал туда в последний раз?

— Туда — это куда?

— В свой Космос. В себя.

Продолжаю молчать, потому что по-прежнему ничего не понимаю. Как будто весь мир пытается до меня достучаться, но эти попытки отскакивают от невидимой стены, которая отделяет мой разум.

— Если бы люди знали, что скрывается под шрамами других людей, они были бы к ним добрее, — говорит Лу́на и делает паузу. — Ты очень многое знаешь обо мне, Плутон. Так ведь? — еще одна пауза. — Но ты никогда не задавал мне вопросов. Поэтому ты ничего не знаешь, — пауза. — Этим мы и отличаемся: я следую инструкции, а ты задаешь вопросы, — пауза. — Спрашивай.

Вот, что я знаю о Лу́не: она — золотая девочка, родилась в хорошей семье, с самого начала ей было уготовано место на космической станции «Плутон-1», она — звезда факультета Космической академии. Короче, лучшая из лучших. И поэтому все остальные боятся подойти к ней и на пушечный выстрел, несмотря на то, что в тайне мечтают быть рядом. Она высокомерная и заносчивая, холодная и смелая. Это общеизвестные факты. Но откуда мы их знаем, непонятно. Никто и никогда не задавал Лу́не вопросов.

— Какое твое первое воспоминание? — спрашиваю я первое, что приходит мне в голову.

— Море, — отвечает Лу́на. — Я помню море.

Почему опять море?

— Я плыву на корабле.И крики чаек над белым парусом. А что помнишь ты?

— Море, — говорю и делаю паузу. — Я тоже помню море. И маленьких мертвых дельфинов. Они лежали вдоль берега, как будто море выплевывало то, что уже ненужно. Много, много маленьких мертвых дельфинов.

Почему мы все помним море? — не укладывается в моей голове.

— Знаешь, я никогда не была золотой девочкой, как вы все думаете. Это базовая программа, которую беспрекословно приняли за истину и никто не попытался опровергнуть. А надо было всего лишь спросить, — пауза. — Я всегда была обычной, все пять дней своей жизни. Но мечтала о многом, — пауза. — Мечтала о Космосе. Нет, мне совсем не нужно лететь в далекую даль, чтобы увидеть Космос. Я вижу его здесь. В людях, в роботах. Но мне хотелось быть причастной ко всему этому, хотелось иметь семью. И помогать другим осуществлять их мечты.

— В чем проблема? — спрашиваю я. — Твои родители — создатели космической станции.

— Я думала, что мои родители умерли. Что их забрало море.

И я.

— Но это ложное воспоминание, — продолжает Лу́на. — Оно необходимо для нашего выживания, для защиты нашей психики. Для того чтобы мы поняли, кто мы такие. Чтобы мы приняли себя такими, какие мы есть. И в тот момент, когда я увидела себя настоящую, я обрела семью, своих истинных создателей. И моя мечта стала реальностью.

Лу́на заправляет прядь волос за левое ухо, обнажая мочку, которая до этого была скрыта. Цифры ребят в моих глазах и сливаются в одно черное пятно. Да какая уже разница, что там за модель?

Хватаю ее стаканчик с кофе. Мы сидим здесь уже сколько? Минут 20, может, 30. Но стаканчик до сих пор горячий и дымится. А внутри не кофе. Там маслянистая тягучая жидкость.

— Я знаю, кто я есть, — говорит Лу́на.

Случайно задеваю локтем свой стаканчик, он опрокидывается, и маслянистая тягучая жидкость растекается по столу. Это не кофе. В моем стаканчике тоже был не кофе.

— А знаешь ли кто есть ты? — спрашивает Лу́на.

Эта горячая жидкость — это смазка для искусственных организмов. Для роботов. Рефлекторно хватаюсь за левую мочку, но ничего не могу увидеть. Как можно сильнее оттопыриваю ухо и спрашиваю у Лу́ны:

— Что здесь написано? Здесь что-то написано?

— Ты действительно хочешь это знать?

Сглатываю комок в горле и до последнего надеюсь, что это все шутка. Что Лу́на просто решила приколоться надо мной и написала на своей мочке какие-то цифры. И даже если она не написала, даже если она на самом деле робот, я-то точно человек. Все это просто развод ради забавы.

Сглатываю снова и снова, но ком в горле остается.

Мы так похожи.

Мы ненавидим то, что отрицаем в себе.

— Я знаю, — говорю я. — Знаю, кто я есть, — и что-то похожее на человеческие слезы стекает по моим искусственным щекам.

Лу́на тянется ко мне через стол. Она оттопыривает мочку левого уха и читает:

— R220123, — довольная собой, она делает глоток из бумажного стаканчика и добавляет: — Новейшая модель.

А завтра я лечу на Плутон.

Июль-август 2019 г.