По имени позовет

Белым сверкала чешуя рыб, которых рисовала она между зеленых струй жил хризолита, тускло мерцавших на стенах пещеры. Сверкала белым – и алым тускнели их глаза.

Золотом и охрой она рисовала семирогих лосей. Тянут они могучие шеи, широко раскрыты их глаза – черные – и из золота их копыта. Лоси держат в рогах кроваво-сияющее солнце. Держат, да вот-вот уронят.

Уронят – и тогда проснется Азов-гора, разомкнется пещера, и оживет молодой колдун. Глаза его – гречишный мед, кудри – мед липовый, а голос – ветер над степным разнотравьем. Проснется колдун и снова споет ей свою песню. А потом развяжет семь ее красных поясов, расстегнет четыре пояса черных, и она наконец-то сменит алый безумент из обрывка плаща на шитые бисером рога кички.

Уронят. Проснется. А пока – пока она рисует быков, что низко клонят тяжелые головы. Их медные рога глубоко уходят в землю. Лоси стоят на их спинах. Она не рисует оводов, что жалят их печальные черные глаза – пусть на самом деле все так и есть, потому что темные силы хотят, чтобы солнце упало, но в мире, который она рисует, нет зла.

Она рисует красных змей под ногами быков. Текут слезы из широко раскрытых бычьих глаз, превращаются в золото и хризолит, малахит и медь. Если не подхватит змея жилу, не потянет ее в землю, в каменную плоть гор – увязнут быки. И змеи сторожат бычьи слезы на ее рисунках и там, где восходит солнце.

Устанут лоси, склонят головы – и солнце зайдет. Уснут красные змеи, прикроют усталые глаза меднорогие быки.

А ее колдун спит давно. Раскинул медные руки, и золотом текут в гору его кудри. В груди его – мартеновская печь. Она сторожит ее огонь. Кормит каменным углем, своей кровью, зверями и рыбами, которых рисует. Там, снаружи, склонят головы лоси, а она протянет руки, и рыбы, и быки, и змеи сойдут со стен. Сойдут, сгорят. И сердце ее колдуна не погаснет.

Вовек не погаснет.

…

Фары пришлось погасить, и лес захлебнулся чернотой. На заднем сидении глухо застонал Влад, но Тая даже не обернулась. Она знала, что увидит – вырезанный полумрак салона «буханки», перекошенного и позеленевшего от боли Влада, который прижимает к лицу ее окровавленную клетчатую рубашку.

– Они нас не найдут. – Тая залихватски улыбнулась своему отражению в мутном стекле. – Я след шин из земли вырезала и по лесу пустила.

– У них собаки. Собаки через колдовство чуют.

– Я еще могу увести собак.

– Уводи, – кивнул Влад в зеркале заднего вида. – Всех уводи, и поехали домой пить чай.

– Раз есть силы шутить – может, за руль сядешь?

Он рассмеялся, сипло и коротко. Захлебнулся собственным смехом, и Тая все-таки обернулась.

Влад лежал между сидений. Прижимал к лицу ее рубашку, а его волосы, длинные и желтые, как липовый мед, слиплись от крови.

– Я надеялся дожить до старости.

Она только пожала плечами. Иногда можно и до старости. Не в этот раз.

– Тебе очень плохо?

– Да вот сам не пойму… посмотри, вот у меня тут как будто… как будто у меня башка прострелена, Тая.

– А ты булку съешь – сразу полегчает, – проворчала она.

Достала из бардачка ожерелье из мертвой зеленой бирюзы, переложила в карман, а из кармана вытянула леденец – алого петушка на палочке. Медленно сняла обертку.

– Хочешь?

– Нет уж, давай сама, – проворчал Влад, прижимаясь щекой к драной обивке сидения. – И поднос возьми. А я тут полежу.

Тая показала ему язык, сунула леденец в рот, схватила круглый серебряный поднос с заднего сидения и вышла из машины. Подняла голову к небу – лоси в эту ночь опустили головы и сомкнули широкие рога, даже луны не видно над черными кронами сосен. Она принюхалась и перевернула леденец – приторно-малиновый, пачкающий зубы красным.

Пахло мхом, остывающей землей и где-то неподалеку – бензином, спиртом и клубничным ароматизатором. Люди, которые их преследовали, люди на алых «Рапторах», люди, ранившие Влада, использовали клубничную омывайку.

За ними выехали четыре машины. Две ушли по бегающему следу, что пустила Тая. Две все еще висели на хвосте, кружили по лесу, будто так уж им нужно было проклятое бирюзовое ожерелье. Она начинала беспокоиться. Гора была совсем близко, а эти никак не отставали. Чтобы колдовство сработало, за ними должны гнаться по лесу, но к горе они должны прийти в одиночестве.

Они с Владом могли не браться за этот заказ. Могли сейчас сидеть на террасе их дачного домика в Зюзельском и пить чай с мятой. Зажгли бы фонари, открыли бы банку сайры для котов. Серебряный поднос стоял бы в прихожей, заваленный ключами от их прошлых домов и мелким бисером, которым Тая вышивала манжеты рубашек Влада.

Но две недели назад Тая проснулась среди ночи. Ощупала лицо Влада – и оно было холодным. Холодной была его грудь и руки, а июльские звезды в раскрытом окне зеленели, как волны Великой Реки. Она разбудила его и сказала, что время заканчивается. Тем же утром он повез Батона на техосмотр. Влад вообще всегда был обстоятельным, и ни к чему так тщательно не готовился, как к собственной смерти.

Тая не видела в этом смысла. Все равно все заканчивалось тем, что она ночью гребла по мелководной Полевой, пытаясь не потопить их обоих и не врезаться в упавшее дерево, а он лежал на дне лодки, придерживая торчащую из живота рукоять ножа, чтобы не истечь кровью, и изредка огрызался. Или она неслась через лес верхом, шепча заклятья в ухо сведенному из цыганского табора коню, чтобы видел в темноте, чтобы не потерял тропинку. Да еще гладила ладонью, измазанной в брусничном соке, воске и чертополохе багровые рубцы на спине Влада – тогда его звали Тимофеем, – а он лежал поперек седла и уже ничего не говорил.

Или они летели по ночному лесу на машине с разбитым лобовым стеклом, Влад матерился и зажимал рану ее рубашкой, потому что аптечку они где-то выронили.

Она всегда успевала его довезти, но никогда не признавалась, что каждый раз боялась не успеть.

Он никогда не признавался, что начал находить в этом удовольствие.

Из раза в раз, эта погоня, эта ночь, эти люди, которые гнались за ними, и каждый раз в этой погоне теряли лица и имена.

Потому что четыре сотни и еще тридцать лет назад раненый соликамский колдун оставил казачий отряд и ушел к тем, кто раньше владел этой землей. Ушел, чтобы предупредить – люди, которые идут за ним, несут за плечами ружья и пустые мешки. И пока не кончится у них порох, пока мешки не наполнятся золотом – они не уйдут.

Люди того теперь безымянного племени не стали принимать бой. Вся тайга тогда принадлежала им – они просто оставили лес и святилище на горе, и ушли вверх по реке. Надеялись вернуться, ведь люди с ружьями не найдут золото, спрятанное теперь в пещере. Умирающий колдун не смог уйти с ними. И дочь их шаманки осталась, чтобы гладить его волосы, сторожить его смерть и брошенную гору.

Никто на гору не вернулся. Люди, которые пришли с ружьями и мешками, умели отыскать золото в песке, в земле и в чужих карманах. Только ее золота так и не нашли.

Дальше ехать было нельзя, так они точно не скроются. Гора совсем близко, главное – успеть добраться. Но почему-то Тае было ужасно жалко машину.

– Прости нас, Батончик, – прошептала она, гладя мятый серый бок. Буханка слепо смотрела в черноту леса добрыми круглыми глазами.

Наверное, не стоило давать ей имя. И не стоило называть Батоном то, что обязательно придется бросить. Еще две сотни лет назад она научилась называть Котами всех своих котов и Серенькими всех своих собак. Потом люди изобрели машины, и выяснилось, что даже им нельзя давать прозвищ.

Тая выплюнула леденец, прилепила к тыльной стороне ладони. Бесшумно прошла по листве и сосновым иглам туда, откуда доносился запах бензина и ворчание моторов. Бросила перед собой поднос – серебряный круг, покрытый нацарапанными рунами поверх черненых мандал. Скрестила запястья у груди, раздвинула пальцы, превращая руки в рога.

– Вот след, что оставил Большой Янгуй, Великий Шордо, Потомок Небесного Лося из Верхней Тайги, – просипела она в темноту. – Где раз прошел Большой Янгуй, Великий Шордо – снова пройдет Большой Янгуй, Великий Шордо. Люди говорят – а я того не слыхала – что на одном из следов видали две ноги Большого Янгуя, Великого Шордо. Люди видели – а я того не видала – что рядом со следом проходил человек с саблей, что отрубил две ноги Большого Янгуя, Великого Шордо!

Вздрогнула ночная тайга, затихла. Где-то над кронами позеленели звезды, что люди теперь зовут Большой медведицей. И Большой Янгуй, Великий Шордо, Потомок Небесного Лося из Верхней Тайги, пришел наступить на свой серебряный след в Средней Тайге.

Она стояла, раскинув руки, будто пыталась обнять онемевшую от ужаса мягкую лесную темноту, и беззвучно хохотала, скаля красно-малиновые зубы. Она была счастлива. Нельзя не чувствовать счастья, когда в мир теней приходит обладатель тени.

Тварь, что пришла на ее зов, не была похожа на лося. Никто не походит на собственную тень, а настоящие люди и звери – кому как не ей знать – живут в Верхней Тайге. Там, где живет теперь ее мать, там, куда не пошла она.

Там, откуда пришел настоящий Янгуй.

У зверя было семь алых ладоней-рогов, синяя борода, плоская голова с хищной пастью, теряющаяся где-то в кронах деревьев. И глаза, мерцающие, как ацетиленовое пламя шахтерских фонарей. Он шел медленно, и деревья стонали, кланялись, но не ломались от его поступи. Где-то захлебнулся рев мотора, а потом разом завыли собаки.

– Тая! – прохрипел Влад. Дернул ее за руку, развернул к себе. – Совсем сдурела?!

Он все еще прижимал ее рубашку к окровавленному виску.

– Смотри!.. Черт, ты же не можешь так голову задрать, прости… Он такой краси-с-и-ивый…
Большой Янгуй шел к ним, покачивая вываленным между кривых желтых зубов змеиным языком. Собаки больше не выли – зато кричали люди.

…Тая и Влад могли не браться за этот заказ. Но от судьбы нельзя было уйти. Сколько бы раз они ни рождались на земле, где шумели деревья Средней Тайги – все кончалось одинаково. Так, как кончилось в самое первое их рождение, в которое они еще не были связаны друг с другом и этой землей собственными проклятьями. Поэтому, пока Влад проверял машину, на которой они скоро должны были ехать к Азов-горе, Тая пила кофе, где сахара и сухих сливок было больше, чем кофе, и кровью рисовала на мониторе знак Перехода.

На этот раз окно браузера помутнело почти сразу. Приветливо мигнула алая поисковая строка.

Тая нашла зеркало сайта биржи. Она звала это Верхним Интернетом, но правда была в том, что она никогда не пыталась по-настоящему разобраться в том, как это работало. Тая была уверена, что ничем хорошим камлание на экран кончиться не может, поэтому даже не пыталась. Ей достаточно было знать, что в Верхней Сети можно найти особые заказы и получить за них особую оплату. В этот раз она задала район действия – не больше пятнадцати километров вокруг Азов-горы – выбрала опцию «добыча артефактов» и стала ждать. Через час ей пришел заказ – украсть бирюзовое ожерелье из коттеджа недалеко от Полевского водохранилища. Она пробила хозяина. Окинула скучающим взглядом список регалий и выписок. Решила, что у такого точно найдутся охранники и сторожа, которые не вовремя стряхнут ее сонные чары и бросятся за ними в лес.

Тая не ошиблась. Конечно, когда у их преследователей появились внедорожники вместо коней, уходить от погони стало труднее.

Зато раньше ей ни разу не приходилось звать Небесного Лося, но как же она надеялась, что однажды придется!

Истерически мигающая белоснежными ксеноновыми фарами машина показалась между лосиных ног.

Влад, тяжело опиравшийся на плечо Таи, попытался зажать ей рот, и окровавленные пальцы холодом скользнули по ее лицу.

– Не надо. Он уедет и нас не тронет, – тихо сказал он.

– Этот мудак в тебя стрелял! – прошипела Тая.

Она запомнила номер машины, окно которой выплюнуло пулю, оцарапавшую его висок. Влад едва успел нажать на тормоз и уронил голову на руль.

Тогда Тая решила, что не успела. Что в этот раз все сложилось иначе, и она не вернется в пещеру, не накормит огонь в печи углем, своими рисунками, которые собирала всю жизнь, их с Владом фотографиями. Что Влад умрет, и все потеряет смысл.

– Тая, не делай этого, подумай, кто тогда уведет…

Но она не слушала. В каждое перерождение она звалась иным именем, но она всегда оставалась седьмой дочерью шаманки, которую та зачала в Верхнем мире и никогда не говорила, от кого.

– Я не слыхала, я не видала, а только люди говорят, что тот человек зовет себя Мосьхум – человеком Мось, отрубившим две ноги шестиногого Янгуя! – крикнула она, оскалившись в черное лобовое стекло и злую серебряную надпись «Раптор». И указала туда, где сидел водитель, лица которого она не видела.

– В машину. – Влад потянул ее за руку.

Тая подчинилась. Ей нужно было спасать Влада, а не разглядывать монстра, но как можно было не смотреть, как зверь склоняет бурую голову, как его синяя борода путается в кронах деревьев, как тускло мерцающие глаза находят алую машину?

Как опускается окровавленное копыто мимо серебряного следа. Когда-то Тая вдоволь посмеялась над козликом с серебряным копытцем. Где ударит – самоцветы рассыпаются! Она-то знала, что рассыпается и брызжет из-под копыт Янгуя. Ее мать когда-то не стала звать его – сказала, что незачем лишний раз вмешивать духов в дела людей, а колдун все равно умрет. Тая тогда крепко запомнила – если не вмешивать духов в дела людей – колдун умрет.

Янгуй наклонил голову, и Тая увидела, как раздуваются его широкие ноздри, как будто в улыбке растягивается пасть. Его тело казалось нарисованным, покрытым слипшейся неподвижной шерстью, зато подвижной была его морда и гибкой длинная шея. Шевелились его черные медвежьи губы, равнодушные мерцающие глаза изредка гасли за тяжелыми веками, по-собачьи вздрагивал его широкий нос, мерно качался вываленный из черноты пасти змеиный язык. Темнота, которую он держал в зубах, не была темнотой звериной пасти – в его глотке клубился кусок зимнего неба, который он когда-то откусил, приняв звезды за кристаллы соли. Откусил, да подавился, теперь ищет, чем насытить смолистый вихрь.

Водительская дверь вдруг распахнулась и человек, которого она только что назначила Мосьхумом, выскочил прямо на ходу.

– Тая, заводи мотор…

Машина врезалась в дерево, а Янгуй даже не проводил ее взглядом. Он смотрел на водителя.

Человек бежал к ним. Теперь Тая зачем-то видела его лицо. Парень, может, и третий десяток не разменял. Он брился налысо, носил камуфляжную куртку и, наверное, когда хмурил черные брови и сжимал челюсти, чтобы над бородой очертились скулы, выглядел сурово. Но теперь его лицо в мутном ацетиленовом свете круглых глаз Янгуя казалось растерянным и детским, а борода – бутафорской.

– Ребята! – Он попытался открыть дверь со стороны пассажирского сидения, но Тая молча ее заблокировала. – Ребята, это что?!

Кажется, он даже не заметил. Продолжал дергать ручку, пока Янгуй шел к ним, припадая на правую переднюю ногу, которой он должен был наступить на след.

– Ребята, это что?! – спрашивал он, продолжая дергать ручку. – Чего это, а?!

Тая сжала руль похолодевшими ладонями. Он вдруг очень скользким стал, этот руль.

– Ты хочешь смотреть? – спросил Влад.

Тая покачала головой. Она не могла не смотреть. В разбитое окно лился прелый воздух, в котором смешались запахи сырой звериной шерсти, обглоданных костей и мертвой машины, истекающей бензином у холодно-хвойной сосны.
Она не могла не смотреть. Но завела мотор и нажала на педаль газа, потому что Влада нужно было привезти к горе.

– Ребята, – растерянно пробормотал парень, уставившись на свою ладонь, из которой только что выскользнула спасительная ручка. – Ребята, а чего это?..

Тая косилась в зеркало заднего вида – люди видели, а я не видала – как Янгуй припадает на передние ноги. Медленно обнюхивает замершего человека – неподвижного, только рука ищет дверь машины – и на миг прикрывает мутно-рыжие глаза. Как дергается язык, лениво двигаются челюсти.

В открытое окно льется запах холодной хвои, живых листьев и незастывшей смолы. Звериной шерсти, обглоданных костей и свежей крови.

– Скажи, что он пошел наступать на поднос, – попросил Влад.

– Он пошел наступать на поднос, – послушно сказала Тая, глядя, как Янгуй медленно выпрямляется и провожает взглядом скачущего по кочкам Батона.

Она отлепила от ладони застывший леденец, слизнула сироп с похолодевшей кожи и сунула петушка в рот.

– Возвращайся, – потребовал Влад. – Эта тварь ведь сразу не уйдет. Даже если бросишь второй поднос – он все равно должен наступить на первый.

– И фто? – не поняла Тая.

Янгуй склонил тяжелую голову, уперся рогами в землю, погасив мерцание глаз. А потом выпрямился и так же медленно, как до того, пошел за ними, только язык теперь иногда втягивался, чтобы скользнуть по окровавленным зубам и облизнуть широко раскрытые глаза.
Пусть себе не уходит. Они успеют уехать, а Янгуй до утра попасется в тайге, может выйдет к Зюзельскому. Дом, конечно, жалко, но им там все равно не жить. Все прикормленные коты спрячутся, а до остальных ей дела не было. Не через почти пять сотен лет, восемь перерождений и после безвременья, в котором она рисовала каменными пальцами на стенах пещеры рыб и быков для спящего медного колдуна.

Это медный колдун в каждом рождении получался дураком. Однажды он даже умудрился сходить на войну, и в тот раз она всерьез собиралась сама в него выстрелить, потом забрать с завода лошадь – за лошадью точно погнались бы – и везти его к горе, надеясь, что в следующий раз они родятся людьми лет через двадцать. Но все, кто был в Верхнем мире знали, что любить – значит не вмешиваться в назначенный человеку путь. Даже если человек во всех жизнях идиот, и собирается помереть где-то далеко от горы, точно зная, что тогда печь навсегда погаснет.

Он тогда вернулся без ноги, они прожили пять лет, а потом в него выстрелил пьяный сосед. Сосед гнался за ними недолго – только до околицы – но в тот раз этого для ритуала хватило. Сосед был совсем дряхлым, колдун – одноногим, и она вдоволь повеселилась и пошутила каждую шутку, которая пришла ей в голову, ни одной не постеснялась.

А теперь – пожалуйста, он желает увести Большого Янгуя, да еще и Великого Шордо к серебряному подносу, брошенному в тайге. Совершенно непонятно, что вообще его не устраивало, ведь все знали, что там, где прошел Потомок Небесного Лося потом десять лет растет самая вкусная лесная клубника.

– Тфою фоликамфкую маму, – веско прошепелявила она в леденец. – Тфоего фоликамфкого папу, и фсю тфою фемейку этим лофем…

– Я сирота, – меланхолично напомнил Влад.

– Тофта профто пофел нафер.

И она развернула машину. Снова прилепила леденец к ладони.

– Большой Янгуй, Великий Шордо, там след серебряный тебя дожидается, – крикнула она в раскрытое окно, из которого тут же дохнуло бензином и сырой шерстью. – Нет, ну правда, люди говорят – а я не слыхала – у следа видели две…

Рога проплыли прямо над крышей машины. Так близко, что Тая увидела слипшиеся лапки ресниц вокруг мерцающих глаз.

Может, он даже не нападал. Может, он был слишком стар, чтобы так долго находиться в Среднем мире, не наступая на оставленный ему след, и просто мотал башкой, чтобы ощутить новое пространство. Но от этого легче не было.
Язык метнулся из пасти – запах звериного нутра и сладкой человеческой крови – оставил желтоватый дымящийся след батоновом боку.

– Давай соль, – прохрипела Тая, огибая заднюю лосиную ногу. Теперь она была рада, что не видела брюха монстра, под которым только что проехала.

– Не дам. Он остановится, а нам надо, чтобы шел за нами.

– Нам надо?!

– Я петуха могу. Людей все равно нет, а этот быстрее уйдет.

– Как думаешь, есть разница, в каком порядке он наступит на подносы? – процедила Тая, уворачиваясь от внезапно выросшей на пути осинки. Кусты, через которые они ехали, трещали и ломались, а деревья за Янгуем по-прежнему только гудели, будто пели ему колыбельную.

– Думаю, никакой.
– Ну и бросай тогда!

Влад распахнул заднюю дверь и замер. Тая поморщилась. Там, откуда он когда-то пришел, магия была другой. Те люди как никто умели зачаровывать тени, но каждый раз терялись, когда видели, что их отбрасывает.

– Бросай, – ласково попросила она. Быстро глянула через плечо.

Янгуй все сильнее приволакивал переднюю ногу. Можно никуда его не вести, скоро он упадет и его тело истлеет под Средним Солнцем за несколько часов. Но тогда дух его будет возвращаться в Среднюю тайгу, пока не пройдет по своим следам.

Влад разжал белые пальцы, и окровавленный поднос жалобно звякнул, а потом мягко упал на траву. Копыто Янгуя бесшумно опустилось на серебряную лужицу.

Тая рукавом стряхнула остатки стекла в разбитом окне.

– Леденец отдай, – потребовал Влад. – Только согрей сначала.

Она послушно сунула леденец в рот, а потом протянула Владу, держа кончиками пальцев белую палочку.

– У нас солярным был заяц, – проворчала она.

– Петух солнце будит, причем тут заяц, – больше для порядка огрызнулся Влад. И бросил леденец следом за подносом.
Жаль, она не могла посмотреть, как алым и золотым разгорается воткнувшийся в темный мох леденец. Как плавится, растягивается, обрастает перьями, в которых мерцают огненные искры.

– Петушок-петушок, золотой гребешок, шелкова бородушка, масляна головушка, – ласково промурлыкал Влад. – Что ты рано встаешь, людям спать не даешь?!

Сначала свет разливался, как вода – понизу, надо мхом, корнями деревьев, омывая черные копыта Янгуя. А потом стал подниматься.

Соликамский колдун был странный, и магия у него была странная. Тогда, в первом рождении он все хлеба у нее требовал, а она никак не могла понять, что такое хлеб и зачем он нужен. Теперь вот ему приспичило таращиться на петуха, который носит в перьях солнечные лучи.

Да и пусть себе таращится, лишь бы не помер раньше времени!

У него в глазах, темных как гречишный мед, расплывались алые сполохи, а Тая все кружила по кустам, где вроде выбросила поднос, и дурела от адреналина и любви.

Наконец, она нашла след. Заглушила мотор, бросила на Влада быстрый взгляд – вроде, помирать пока не собирался – и выскочила из машины.

Теперь в воздухе пахло теплой гнилью. Разлагающимся на солнце животным.

То, во что превратился ее леденец, не было похоже на петуха – метался по ветвям золотой сгусток с семью алыми хвостами. А Янгуй качал головой, пытаясь уследить за его полетом. Влажно блестела его шерсть, оплывали очертания, все шире расходились готовые отвалиться рога.

– Большой Янгуй, Великий Шордо, Потомок Небесного Лося из Верхней Тайги, – заговорила она, падая на колени перед подносом. – Я сама видела, я сама слышала, что след твой, потерянный в Средней Тайге нашелся!

Ох и разозлилась сейчас ее мать где-то у Верхнего Очага! Теперь Янгуй запомнит ее. Однажды, снова не найдя Мосьхума и свои отрубленные ноги, он может прийти к ней, принести ядовитую пасть и хаос, застрявший в глотке. Но какое ей до этого сейчас дело?

Скучно жить пять сотен лет в виде каменного духа. Скучно жить человеком, который вынужден жить рядом с горой.

Они с Владом оба могли освободиться от проклятья – уехать, и прожить отмеренную человеческую жизнь. Они могли даже прожить ее вместе. Влад ушел бы к своим духам, а она – к своим. Замерли бы вспышки лиц и имен перерождений, которые мелькали в ее памяти, стоило закрыть глаза.

Могли бы – но не хотели. И почему бы не придумать для будущей жизни приключение – разъяренного Янгуя? Все равно когда-то все кончится.

Петух не кричал и не пел – он трещал, как разгорающийся костер. Метался вокруг Янгуя, расцвечивая тайгу золотыми росчерками.

Влад когда-то объяснял, что Солнцу его народа противны темные духи. Но Янгуй не был темным, он был потомок того, кто держал Солнце ее народа, и Тае не нравилось, что петушок Влада пытается его убить.

– Большой Янгуй, Великий Шордо, я видела твой след, я твой след сторожу, – позвала она, проводя над подносом обращенными вверх ладонями.
И он наконец-то пошел к ней. Медленно, и теперь у него подгибались все четыре ноги. Тая отчаянно жалела, что не может подтолкнуть поднос под его копыто.
Влад не выходил из машины, и ей это не нравилось. Что если она ошиблась, что если колдовство отняло у него последние силы, и она найдет на заднем сидении мертвеца с окаменевшим сердцем?

И словно отозвался на ее страх золотой краснохвостый петух – заклекотал вдруг совсем по-птичьи, вспыхнул и рассыпался искрами.

В этот же момент Янгуй ударил правым копытом по серебряному подносу, обдав ее остывающим запахом высушенных солнцем костей.

Тая не собиралась ждать, пока он растворится, разложится или взбесится. Она вообще больше ни секунды ждать не собиралась, но Янгуй наклонил голову.

Его рога посыпались кленовыми листьями, тяжелыми и алыми. Тая успела отшатнуться, успела подумать, что будет, если рог упадет на машину, а потом ночной лес рассыпался искрами, золотыми и горячими.

…

Она очнулась в темноте. Пахло теплым камнем и живой травой.

– Влад? – безнадежно позвала она.

Он бы сам не добрался. Всегда она его везла, такие правила задало их проклятье, и Тая никогда не пыталась от них отступать.

– Я здесь, – неожиданно отозвался он.
Отнял от ее лица холодную ладонь, и мир посветлел, закачался.

– Мы где?..

– У твоего портрета. Подвески твои я тоже взял, не переживай.

Она закрыла глаза и улыбнулась. Ее много лет рисовали и перерисовывали на одной из Азовских скал – почему-то в зеленом платье и с косой. Никогда не носила она ни платьев зеленых, ни косы, но было приятно.

Тая незаметно вытащила из кармана бирюзовое ожерелье и бросила на камни. Они условились с заказчиком – она оставит ожерелье здесь, а он соберет ее подвески – медных птицелюдей – и каждую из них похоронит.
Много людей ходили к Азов-горе. Многие пытались попасть в пещеру, угадав ее имя. Некоторые из них умирали. Тая не хотела хранить их души. Заключала их в медные подвески, которыми были расшиты когда-то семь ее красных поясов и четыре черных, и иногда отдавала людям.

– Как ты дошел?..

– Ты ведь позволила Янгую себя запомнить, хотя знала, что в одной из будущих жизней он может тебя убить, – задумчиво сказал Влад. – А я затащил тебя в машину и доехал до горы. Мы столько раз жили – и сколько еще хотим прожить, не нарушая условий?

– Много. Мы хотим прожить много, жить долго, и чтобы печь не гасла, – сказала Тая, не открывая глаз.

Не открыла, когда он ее поцеловал. Не открыла, когда ледяные пальцы сжали ее ладонь, и когда они сделались мягкими и холодными.

Он умер. Умер снова, как умрет еще много-много раз.

Она открыла глаза в зеленоватой темноте пещеры. Улыбнулась, погладила каменной ладонью золотые кудри спящего колдуна. Раскрыла ладони и бросила в потускневшее пламя первую фотографию.

…

Струятся по стенам зеленые жилы хризолита, и будто отблески, собранные с волн Великой Верхней Реки пляшут в полумраке. Кудри у колдуна соликамского – липовый мед, глаза – мед гречишный, а плащ – будто кровь пролитая.

– Поживем еще сколько-то, – как заведенная твердила она, обрывая малахитовую крошку со своих расшитых рукавов.

– Иди со своими, – уговаривал ее колдун, – мне-то час уже пришел.

Сыпалась крошка на каменный пол, царапала ее пальцы. У стены высились россыпи золотых самородков – бестолковых, тяжелых, даром, что блестят красиво. Кто бы мог подумать, что кто-то додумался не на рыбу меняться, не на зелья, а на эти каменюки!

– Не пойду никуда. С тобой помру, понял?!

Колдун медленно стянул алый плащ. Отрезал подол, накинул ей на голову, заколол булавкой под подбородком.

– Это наш свадебный убор.

– Умрешь – замкнется пещера, – тихо сказала она. – Застынет гора, ни ход пробить не даст, ни тропинку к пещере отыскать. А я тебя сторожить стану. Тебя и золото это проклятое.

– Не надо…

– Стану тебя сторожить, а следы свои и твои следы оставлю в Среднем мире и в мире Верхнем, – упрямо продолжила она. – Случится нам снова на них наступать, когда заскучаем в каменном и медном сне…

Она недолго знала чужого колдуна. Успела только немного про их заговоры разузнать – больше ей нравилось, что у него руки ласковые да глаза добрые. Но что их магия любила в чужие заговоры вмешиваться – то она запомнила крепко.

– Время придет – золото чего-то стоить перестанет, – тихо сказал колдун. И правда, мешал ее заговору. – То мне открылось, когда увидел, как люди ходят по золоту, будто по камням. Люди тогда рождаться станут другими, ростом выше и сердцем чище. Один такой тебя освободит. Подойдет к Азов-горе…

– И по имени меня позовет! – звонко закончила она. И рассмеялась. – Тогда-то откроется гора, тогда-то мы с тобой, милый друг, и расстанемся!

Он смотрел на нее молча. Стыли в глазах теплые искры, смыкались стены хризолитовой пещеры, полной золотых самородков.

А седьмая дочь шаманки, зачатая в Верхнем мире от того, чьей тени нет в мире Среднем, перестала смеяться. Поцелуем забрала улыбку колдуна с остывающих губ и почувствовала себя счастливой.

Улыбался ей колдун, хоть она заговор его испортила. Ведь она успела ему рассказать, что седьмым дочерям шаманок не дают имен.