По неведомой тропе

Утреннее солнце ласково светило сквозь занавески, но Анна не спешила вставать. Она лежала, слушая, как за окном перекликаются птицы, и вспоминала о вчерашнем вечере. Нет, не время думать о всяких глупостях — ее обязанности ждут.

Анна, стараясь не шуметь, встала с кровати и оделась. Мать все еще спала, и девушка задержалась у ее постели, прислушиваясь. Заметив редкое глубокое дыхание, та едва слышно выдохнула с облегчением. Вот уже восемь долгих лет каждое утро приносило не радость нового дня, а лишь тревожную неизвестность — увидит ли она сегодня свою мать живой?

Восемь лет как отец с братьями ушли на войну, далекую и неизвестную, да так и не вернулись. Анна тогда совсем маленькой была, их лица успели стереться из памяти. Старшие сестры давно стали женами, и как уехали из родной деревни, так и не вспоминали больше о старушке Марфе.

Так пришлось Анне самой стать хозяйкой в доме. Матушка совсем начала сдавать в последнее время, оттого девушке было еще больнее видеть ее, когда-то такую бойкую и красивую, осунувшейся и сгорбленной под тяжестью прожитых лет. «Ничего, матушка, — думала Анна, кутаясь в потрепанную красную накидку, — уж я-то тебя не брошу.»

На улице царила прохлада, сырой утренний воздух нежно касался кожи, и Анна, наслаждаясь моментом, глубоко вдохнула. Ранняя осень предстала во всей своей красоте — птицы щебетали прощальные песни об уходящих теплых деньках, готовясь к отлету. Зеленые холмы с золотой проседью жнивья, оставшегося после сбора пшеницы, окутывал густой молочный туман, скрывающимся в низинах от ласковых солнечных лучей. Деревья начинали вспыхивать огнем золотых крон, а голубое небо медленно уносило вдаль облака.

На душе у Анны сразу стало хорошо, но стоило взгляду задержаться на темной стене леса, тянущегося вдоль проселочной дороги, ее тут же проняла дрожь. Как и все деревенские, не любила она этот лес, и побаивалась из-за слухов и дикого зверья, что частенько нападали на самонадеянных путников. Хоть нужна порой заставляла заходить в лес по ягоды и грибы, дальше опушки никто не решался заходить.

Поежившись от холодка и наплывших не вовремя воспоминаний, девушка направилась к хлеву — работа всегда была лучшим средством от дурных мыслей. Анна осторожно открыла дверь небольшого покошенного хлева, и ее тут же окружили коровы, тыкаясь своими мягкими мокрыми носами.

— Ну что вы, хорошие мои, — заулыбалась она, почесав одну из буренок, Милу, по мягкой шерстке, — неужто заскучали тут без меня?

Закатав рукава, Анна приступила к привычной работе. Когда она накормила и напоила коров, девушка подошла к самой крупной из них, белой корове, Тучке, и села рядом.

— Привет, старушка, — ласково сказала Анна, поглаживая свою любимицу по голове, а то ответила ей мягким взглядом. — Как ты сегодня?

Тучка фыркнула и подвинулась ближе. Анна бережно начала доить ее, молоко заструилось в ведро, и девушка чувствовала, как постепенно отступают тревоги.

— Знаешь, — сказала она корове, — вчера меня впервые поцеловали. Так странно. Я ведь уже взрослая совсем, а мне все некогда было о таком думать, с тех пор как…

Анна не договорила. Вот уже два года прошло, но вспоминать об Алеше было тяжело. Корова снова фыркнула, одобрительно и понимающе, словно чувствуя печаль хозяйки.

— Вот только Яр может и неплохой, но вот чего он за мной так увязался? Все проходу не дает, сил моих больше нет… — продолжила жаловаться Анна, не отвлекаясь от дела. Она знала конечно, что животные не понимают ее, но слушателями были отличными. — Не хотела, чтобы так вышло, но я же сказала «нет», а он не отстал… Как думаешь, Тучка, Яр сильно злится за то, что я его ударила?

В ответ корова лишь протяжно промычала.

— Вот и я так думаю, — кивнула девушка. — Поделом ему. А в следующий раз трижды подумает, прежде чем руки распускать.

Так и провела она утро в делах: почистила хлев, покормила кур, сорвала овощей к обеду. Руки были заняты, оттого на сердце было спокойно. Эти простые дела помогали ей забыть о тревогах и наполняли жизнь радостью и смыслом. И никакие смутьяны вроде Ярослава не смогут пошатнуть ее уверенности. А ведь он вчера ей столько наговорил…

«И чего ты носишь эти лохмотья! — всплыл в голове голос Яра. — Ты же красавица, каких поищи! Неужели это старье тебе дороже моего платка?»

Да, подарок и вправду был прекрасен — черный, расписной, с вышитыми цветами и ягодами, и наверняка немало обошелся, но девушка бы никогда не променяла памятную вещь на красивую тряпку.

Рука Анны невольно провела по красной потрепанной накидке. Когда-то отец подарил ее Марфе, а та отдала младшей дочери. Пусть ткань выцвела, свалялась, местами протерлась, но когда девушка надевала ее, ей будто казалось, что она в объятиях родителей, как когда-то давно, в детстве.

К тому же, этот плащ стал неотъемлемой частью образа Анны. Как только соседи замечали ее накидку, сразу же узнавали и тепло приветствовали. Девушка всегда была такой улыбчивой и заботливой, никогда не отказывала в помощи, если просили, и сельчане ценили ее за это.

Когда Анна направилась к колодцу набрать воды, она витала в мыслях, и не сразу услышала шаги за спиной.

— Ну привет, красавица наша, — услышала она голос, от которого все хорошее настроение как ветром сдуло. — Ни свет, ни заря, а уже при делах?

Анна повернулась, всем своим видом стараясь показать нахалу, что она не рада встречи с ним. Ухмыляющийся Ярослав, оперевшись плечом о стену, глядел на девушку блестящими от озорства глазами.

— Зато ты у нас что-то рано, — пробурчала Анна, разливая воду по кадкам. — Чай поди рак на горе свистнул, или ты у нас решил раньше полудня подняться?

Яр молчал, и поддевка Анны, казалось, ничуть его не задела.

— Ты что-то хотел? — процедила девушка, когда ей надоело чувствовать на себе этот пронизывающий испытующий взгляд, от которого все внутри сжималось.

— Тебе, может, помочь? Одна с ведрами не управишься же.

— До этого как-то справлялась, — ответила Анна, сосредоточенно переливая воду и стараясь не глядеть на Ярослава.

Тот намеренно обошел колодец и встал совсем рядом с девушкой, не давая и шанса проигнорировать себя.

— Помнишь, Анна, о чем я говорил вчера вечером? — прошептал он, склоняясь ближе, словно пытаясь проникнуть в ее душу своими словами. — Не отвергай меня зря. У нашей семьи большое хозяйство, новый дом, земля, двадцать голов скота... Негоже в ветхой избе жить. Ты заслуживаешь нормальной большой семьи, а не больной матери, которую тянешь на своем хрупком плече все эти годы.

Анна нахмурилась и крепко сжала ведро в руках, словно оно могло стать щитом против его настойчивых слов.

— Тебе не дано решать, что я заслуживаю, — отрезала она ледяным голосом, даже не удосужившись взглянуть на него.

Яр усмехнулся, уверенный в себе и своей правоте, его улыбка стала еще шире.

— Ты просто боишься, что я прав, — продолжал он, проводя рукой по щеке, где все еще виднелись следы вчерашнего удара. — Боишься, что я смогу вырвать тебя из этой серости. Но сколько еще ты будешь жертвовать собой ради матери? Подумай о себе, наконец! Ты молода, красива, и перед тобой целая жизнь. А твоя мать... Ей уже недолго осталось, так дай ей хотя бы утешение, что дочь нашла свое счастье.

Анна резко обернулась, ее глаза сверкнули гневом.

— Ничего ты не понимаешь! — выпалила она дрожащим от гнева голосом. — Я не боюсь ничего, но твое внимание мне не нужно. Ты не представляешь, что такое ответственность за другого человека. Для тебя это всего лишь игра, развлечение, но для меня — это вся жизнь. Зачем мне муж-лодырь, которого я на своем горбу тянуть буду, как тебя твои старики-родители тянут?

Лицо парня мгновенно изменилось. Его самоуверенная ухмылка исчезла, уступив место злобе.

— Ты просто старая дева, которая никогда не познает настоящей любви, — процедил он сквозь зубы. — Никому ты не нужна, а сама еще и отворачиваешь от единственной возможности найти счастье!

Анна опустила ведро и медленно подняла голову, ее лицо было холодным и непроницаемым. Она еле сдерживалась, чтобы не разукрасить и вторую щеку нахала.

— Ты не знаешь меня, — сказала она, ее голос был твердым и уверенным. — И не суди меня за мой выбор. Я не боюсь быть старой девой, если это значит быть честной с самой собой. Ты можешь говорить, но колкие слова меня никогда не заденут.

— Ты просто боишься, что я прав! — он уже не скрывал раздражения и явно желал сделать девушке побольнее. — Ты боишься, что ты никогда не найдешь никого, кто действительно поймет тебя.

В ее глазах появились слезы, но она сдержала их. Нельзя было показывать этому грубияну своей слабости, и она, развернувшись, с высоко поднятой головой пошла прочь. К счастью, Ярослав не решился пойти за ней. Возможно, в этот раз в ход пошла бы не ладонь, а целое ведро. И тогда парень точно не отделался бы одним синяком.

Анна шла так быстро, что не замечала, как расплескивает воду. Когда она наконец встала на крыльцо, ведра были полны лишь наполовину. Ругая Яра на чем свет стоит, она вошла в дом и не сразу увидела сидящую у стола бледную старушку. От злости и следа не осталось, когда она спешно подошла к пожилой женщине и обняла ее. В нос ударил тяжелый кислый запах.

— Доброе утро, доченька, — слабо улыбнулась Марфа.

Анна наполнила колодезной довой чашку и подошла к матери.

— Я думала, ты сегодня отправишься на ярмарку в Златолесье, — заметила старушка, принимая стакан.

Девушка вздохнула и отвела взгляд. Она знала, что ее мать ждала этих поездок, и не только для того, чтобы выручить немного денег. Порой мать придумывала нелепые предлоги, лишь бы спровадить дочь в люди, и обычно девушке было несложно потакать небольшим старческим капризам.

— Сегодня не поеду, обоз уже ушел, — тихо ответила она, ставя пустую чашку на стол. — Да к тому же столько дел по дому, зима на носу. Как я могу отлынивать?

Марфа глянула на дочь с недовольным укором.

— Ты думаешь, я один день не справлюсь без тебя? — спросила она со смесью обиды и усталости.

Анна виновато опустила глаза — Марфу задевала, когда ей напоминали о ее немощности, пусть даже не специально.

— Я не это имела в виду, — сказала она, бережно касаясь сухой материнской руки, которая, казалось, хрустнет от любого прикосновения, как трухлявые ветки. — Просто… ты ночью хрипела сильнее обычного, да и выглядишь хуже. От того, что я пропущу эту поездку, ничего страшного не случится. Припасов у нас пока хватает, денег тоже.

Марфа помолчала, ее лицо стало серьезным, но в глазах появилась теплота.

— Я понимаю, доченька, — тихо сказала она. — Но ты должна найти свое счастье. А у меня сердце кровью обливается, когда ты тут с утра до ночи. Вот поедешь, да встретишь суженого своего! И я буду спокойна, зная, что ты счастлива.

Сердце Анны сжалось, особенно вспоминая недавние слова Ярослава. Она знала в глубине души, что и Яр, и Марфа правы, но от этого легче не становилось.

— Ярмарки никуда не денутся, — твердо сказала она, чтобы матушка не увидела, что она расстроена. — В следующий раз съезжу.

Старушка грустно улыбнулась. В глазах читалось, как сильно она хочет возразить, но не стала.

— Хорошо, — прошептала она, погладив дочь по щеке и светлым волосам. — В следующий раз.

Анна до самого вечера хлопотала по дому: уборка, готовка, стирка. Все шло привычным чередом. Пока готовился обед в раскаленной печи, девушка распахнула створки, давая свежему воздуху наполнить избу. Старые суставы Марфы не всегда позволяли ей покидать дом, а Анна знала, как матушка любила последние теплые деньки перед заморозками.

“Осенью солнце самое ласковое, — приговаривала женщина. — Оно лишено весеннего детского озорства, летнего юношеского запала и зимней старческой отчужденности. Осеннее солнце ласковой материнской рукой обнимает землю, собирая в себе все хорошее от прошедших сезонов. Оно дарит последние мгновения уюта перед долгим зимним сном, но в его мягких лучах уже сквозит предвестие будущих морозов. Так и родители, с любовью и заботой, готовят своих детей к неизбежным испытаниям взрослой жизни.”

Анна полюбила осень так же, как полюбила ее Марфа. Научилась видеть прекрасное в постепенно желтеющих листьях, что пестрыми коврами покрывают сельские дороги, и в извечных дождях, и в легком морозце, что покрывает землю по утру. Жаль только поняла она это поздно.

Марфа дремала, укутанная в платки, прямо у печи. Она выглядела умиротворенной, и тревожить ее не хотелось, но было время обедни.

— Матушка, — девушка плавно, как лебедушка, подплыла к кровати и поставила на прикроватную тумбу поднос с чашкой супа. Она легонько потрясла ее за плечо, и женщина нехотя, как ребенок, поворочилась с боку на бок.

Анна приподняла печальный и уставший взгляд на маму, зачерпнула ложкой суп и подула.

— Расскажи, что тебе сегодня снилось? В последнее время ты спишь очень беспокойно. В доме душно наверное, тебе надо больше свежего воздуха. Может и на ночь оставлять окно открытым, пока холода не ударили?

Но вместо ответа Марфа лишь пробормотала что-то бессвязное. Анна еще раз потрясла ее за плечо, чуть сильнее — уж больно крепко женщина уснула. Что-то ее беспокоило, что-то было не так… Она присмотрела повнимательней, и ложка выпала из руки, оставив на светлом сарафане блестящее жирное пятно. Но сейчас Анну это вовсе не беспокоило.

— Матушка! — она поддалась вперед и дрожащими руками обхватила ее бледное лицо.

Она увидела, как бескровные губы матушки еле шевельнулись. Старушка не открывала глаз, на ее морщинистом лбу образовались бисеринки пота. Бледное и худое лицо старушки накрыла тень изнурительной и нескончаемой болезни.

Коснувшись губами морщинистого лба, она ощутила жар. Исписанные венами руки женщины оставались ледяными и чуть влажными, как подтаявший в ладонях лед. Марфа продолжила что-то шептать то вздрагивая, то замирая.

Анна чуть не вскрикнула от ужаса. “Вот же дура я, дура распоследняя!...” — сокрушалась девушка, когда вечерний ветер попытался утешающе погладить ее по спине. Она тут же вскочила и в сердцах захлопнула створки. Стекла жалостливо зазвенели — не виноваты они были в ее неосмотрительности… “Я ведь как лучше хотела, — девушка вытерла ладонями слезы, скатывающиеся по разгорячившемся щекам. — Надо было предусмотреть, что ее просквозить может..”

С трудом она уложила мать на кровать. Даже сквозь одежду Анна чувствовала, как старушку накрывает волнами дрожи, которые отдаются болью в ее теле…

— Сейчас... сейчас, родненькая, сейчас я найду лекарства…

Обошла она всю избу вдоль и поперек, а ничего, кроме зверобоя, мяты да поздней малины в кладовой не нашла. И снова принялась себя корить девушка — она должна была в Златолесье позаботиться о припасах на зиму, да ведь не думала, что вот так скоро потребуются…

Делать нечего. Заварила настойку, остудила, да с трудом дала матери, но та едва глоток один лишь сделала. Слез у Анны уже не было, ими делу не поможешь.

— Потерпи, матушка! — Анна схватила накидку. — Я приведу к нам лекаря. Он поможет тебе, обещаю! Ты только держись.

Она выбежала из дома на проселочную дорогу, не чувствуя ни усталости, ни шипящего вечернего холода. Не обращала она внимания и на сельчан, что удивленно смотрели ей вслед, и только оказавшись у дома Никодима, местного травника, дала себе вволю надышаться.

— Никодим Александрович! — Анна решительно забарабанила по двери. — Моей маме…ей нужна помощь. Ей плохо. Прошу, помогите!

В ответ раздалась тишина. Анна спрыгнула с крыльца и подбежала к окну и по нему стукнула так, что стекло отозвалось рябью. В доме было темно, не было признаков движения. Никодим любил на грудь принять от безделья, и коли заснул спьяну, так да него даже черти не достучатся.

— Кто там кричит да балуется?! — раздалось с соседнего дома. — А ну пшел прочь, коли за чужим добром… Аннушка?

Стоило девушке показаться перед тучной соседкой, та сразу в лице поменялась, да так и застыла с ведром наголо, готовая окатить помоями непрошенным гостей.

— Что с тобой, дитятко? — встревоженно поинтересовалась женщина, голос ее был мягким, без тени грубости. — Что тебя встревожило так.

— Матушка, — начала Анна, едва сдерживая рыдания. — Жар у нее, сильный, а дома ничего…

— Ой, беда-то беда… — женщина участливо, как можно искренне покачала головой, на лице проступила скорбная печаль. — Как же вышло-то так, чтобы у такой хозяюшки и средств никаких подручных не оказалось?

Упрек задел Анну ударом под дых.

— Знаю-знаю, тетушка Татьяна, — запричитала она. — Потому я и тут, Никодим Александрович мне точно поможет…

— Нет Никодима дома, — вздохнула та скорбно. — Уехал он в город, с обозом утренним.

Анна робко отступила назад, да таки и застыла с разинутым ртом.

— Как в город…

— В Златолесье же, за припасами. Осень на дворе, все к зиме готовятся, — объяснила Татьяна, и девушке вновь почудился укор.

— А не говорил Никодим, когда вернется?

На что женщина лишь тяжело вздохнула.

— Так дня через два или три… как обоз обратно пойдет. А так, если с мужиками еще и запьет, так и вовсе через неделю только жди его…

Сил сдерживаться уже не было, и Анна содрогнулась от рыданий, укрыв лицо в ладонях. Соседка вновь тяжело вздохнула, и, подойдя, погладила девушку по плечу.

— Ну-ну, Аннушка, не горюй ты так. Обойдется все.

— Да к-как же об-бойдется-то, — сдавленно произнесла Анна. — Н-не протян-нет мат-тушка столько… Огонь изн-нутри ее выж-жет...

— Что же… — с сожалением вздохнула женщина. — Никогда не знаешь, какой срок нам отмерен. Марфа жизнь прожила тяжелую, но счастливую. Семеро детей, и все свое место нашли — кто под венцом, кто в земле. Но жизнь… она такая.

Анна уставилась на нее, потрясенная той простотой, с которой были сказаны эти страшные слова. Словно речь не о человеческой жизни шла, а о нагулянных котятах, которых надобно в речке утопить. Уже не в первых раз она слышит подобное из уст односельчан, но не перестает удивляться, как мало для них значит чья-то жизнь и чужое горе…

— Может… у вас что-то найдется, тетушка? — с робкой надеждой спросила Анна. — Вы ведь такая умница, такая хозяюшка хорошая. Это я, непутевая, но у вас-то все есть! Может, дадите мне немного сбора, просто чтобы жар сбить! А там уже Никодим Александрович вернется, и матушку на ноги подымет… Помогите, по старой дружбе. Я же выручала, когда надо было за маленькими последить. Или когда козочка ваша захворала…

Женщина тут же резко остановилась, и перестала прижимать к себе Анну. На миг глаза ее заметались, а на лице застыло недоумение, которое тут же попыталась скрыть.

— Ох, Аннушка… Доброе у тебя сердце, да. Я бы помогла тебе с радостью, да вот у самой еще кладовые полупустые. А вдруг Сенька заболеет, а у нас лекарства не окажется? Он ведь маленький еще…

Татьяна не переставала причитать, постоянно повторяя: «Ах, если бы да если бы...» Анна же ощущала себя раздавленной, одинокой и беспомощной. Соседка торопливо скрылась из виду, чтобы у нее вновь ненароком не попытались чего-то выпросить, но девушка не хотела так просто сдаваться.

По пути к дому она заглядывая в каждую избу, у каждого просила помощи. И каждый из жильцов лишь сочувственно кивал головой, да соболезновал горю, словами заживо хороня Марфу. Горько было от всего этого. Беда постучалась в ее двери, и она осталась наедине с ней. И никто не собирался ей помогать.

Ничего не оставалось, как нарвать крапивы, что росла вдоль дороги у леса. В закате тот казался живой черной стеной, а из темноты за ней словно наблюдали тысячи глаз, и тяжелые воспоминания нахлынули на девушку, как волна, в миг отрезвив и отбросив всю ее решительность.

Воротившись, она приложила ко лбу матушки мокрую тряпку, чтобы прохладная ткань на время победила жар. Дала ей еще отвара, пошла сорвала с грядки чеснока, сварила свежую крапиву, но все бестолку. Когда ночь окрасила своими чернилами небеса, старушка тихо застонала. Казалось, будто по ее венам медленно разливался яд. Она вся горела.

Всю ночь Анна сидела у кровати, и в свете лучинки беспомощно наблюдала за терзаниями Марфы. Несмотря на усталость, сна не было ни в одном глазу. Хоть и старалась девушка подбадривать себя, убеждала, что все будет хорошо, тягостные мысли змеями вползли в сознание, отравляя разум горем.

Она боялась. Знала единственное решение, но страх был сильнее. Анна боялась дремучего леса, боялась потерять еще одного родного человека… Как потеряла родных. Как потеряла Алешу…

От мыслей о нем становилось еще тоскливее. Юноша был близким человеком, ее возлюбленным… Их сблизило горе, отчуждение, и в своем несчастии они стали друг другу поддержкой. Алеша был из семьи егерей, что жили на опушке, у самой лесной границы, и никогда не испытывали страха перед чарами, которыми чаща насылала на боязливых путников. Они не только добывала свежую дичь, но и оберегала сельчан, а порой и проводили путников сквозь лес по проверенным тропам.

Они всегда были ближе к тому дикому царству, чем к людям, потому, хоть все и старались относиться почтительно к егерям, их сторонились. А когда на войну ушли все сыновья старого Миколы, на плечи младшего, которому было всего тринадцать, легла непосильная ноша. Старик хоть и был крепок, но возраст уже не позволял тому выполнять свои обязанности. Он хорошо обучил Алешу, который один и охотился, и за старым отцом ухаживал.

Одна только Анна, которая была всего на год младше мальчика, не понимала, с чего в деревне невзлюбили эту семью. Девочка часто приходила к ним, чтобы поделиться сыром, молоком и яйцами взамен на мясо, грибы и ягоды. И чтобы провести время в приятной компании.

Дети могли часами болтать. Она — о полях и реках, он — о густых буреломах. Именно Алеша научил ее не бояться леса, показал места богатые ягодами, научил ориентироваться в чаще. С ним Анна ничего не боялась, а она для Алеши стала опорой, которая помогала переживать все невзгоды.

Но счастью их не суждено было длиться вечно. Когда охотников-егерей стало мало, больше никто не сопровождал людей до Златолесья, и начали путники пропадать. Поговаривали, что в лесу обитала кровожадная стая волков, оттого и найти никого не могли. А одиночные звери настолько потеряли страх перед человеком, что стали наведываться в деревню.

Деревенские потребовали, чтобы Алеша с напастью что-то сделал. И как бы не просила его Анна, долг есть долг. Два года назад юноша отважился войти в лес вместе с горсткой добровольцев, чтобы уничтожить свирепых хищников, да так и не вернулся.

Долго горевала девушка по суженому, проливала едкие слезы, пыталась унять сердце. Девушке не хватало его смеха, его ярких голубых глаз, его улыбки. Она до сих пор тосковала, и винила себя, что тогда отпустила возлюбленного в лес.

Судачили, что, мол, сбежал молодец, струхнул и бросил отца, что был ему обузой, да зажил где-то, в других краях. Анна ни в жизни бы не поверила, что Алеша мог так поступить. Другие говорили, что пожрали их волки. Но после в лес больше никто не ходил. Стали люди на обозах объезжать гиблое место, а деревню частоколом обнесли. Старый Микола скончался полгода спустя после пропажи сына, не выдержал. Так и лег в землю, у опушки, где прожил всю жизнь.

И вот сейчас Анна боролась сама с собой, со своим страхом, со своими мыслями. Но видела она, что матушке, при всех ее попытках, лучше не становится. Она должна забыть о слухах, забыть о ценности собственной жизни. Должна была рискнуть, чтобы у матери был бы хотя бы шанс, а она потом не упрекала себя за нерешительность.

Как только первые лучи солнца прорезали горизонт, девушка, накинув свою красную накидку, вышла из дому. Она мельком глянула на лес, и с тяжелым сердцем направилась к нему по проселочной дороге. Только очутившись перед могучими стволами деревьев, Анна оглянулась и издали увидела свой ветхий и уставший дом, словно впервые за долгие годы. Крыша покосилась, ограда упала, а сам дом тяжело осел. Он увядал, как и его хозяйка. Время не щадило их двоих.

“Не буду я больше попусту плакать, — решила она, стиснув кулаки. — Нет места для жалости к себе, мне надо быть сильной. Каким был Алешенька… Иначе матушку не спасти.”

С замиранием сердца она вскинула голову. Казалось, заросли орешника и хвойные лапы низеньких елей совершенно не пропускают солнечный свет. Анна подумала, что стена эта так сильно напоминает частокол, только защищает он сам лес от непрошенных гостей.

Глубоко вздохнув, девушка решительно шагнула вперед по витиеватой, заросшей тропинке, и словно окунулась в омут с головой. Один шаг сквозь придорожные заросли перенес ее в другой мир, даже звуки тут были словно другие, приглушенные…

Ступая по жесткой траве, Анна чувствовала, как ноги проваливаются в мягкий моховый ковер. Но чем дальше она заходила, чем меньше в ней оставалось сомнений. Она правильно поступила. Она сможет дойти, ведь столько раз бывала тут с милым Алешей, и никогда не боялась.

Девушка постепенно припоминала не только места, но и как ориентироваться по лесу. В хорошую погоду дорога в Златолесье по тропинке занимала не больше полудня. Значит, если найдет, с кем отправится, то вернется домой с лекарством к вечеру. Раз за разом Анна прокручивала эти мысли, и вскоре неловкий шаг превратился в уверенный бег.

Ей все казалось, что ее милый рядом, что вот-вот покажется из-за деревьев, но ничего, кроме плотного золотистого света не пробивалось. Косы у Анны растрепались, спина под накидкой взмокла, на лбу блестел пот, а жажда начала медленно подбираться к горлу, но девушка не останавливалась.

Она бежала вперед, пока вдруг по щиколотку не увязла во влажной почве. С визгом она отступила и начала осматриваться. Деревья в этой части леса были гуще, трава выше. В воздухе витала гнилая болотная сырость. “Как же, — смутилась девушка, пытаясь припомнить, где очутилась. — Я же прямо шла, не сворачивая. Не должно быть топей по близости… Я чтоль успела севернее завернуть?”

Она чуть вернулась, хотела сориентироваться по мху и лишайнику, но те опоясывали стволы целиком, напоминая зеленоватый мех. Она успокаивала себя, что знает направление, и взяла восточнее, чтобы обойти топкие места, но сколько бы ни продвигалась, будто ходила кругами.

Внезапно Анну охватило леденящее душу осознание — она заблудилась... Не узнавала она места, чаща вокруг словно сгущалась, надвигалась. Даже свет отступил и перестал освещать ей дорогу, будто боялся заглянуть сюда.

И чем дальше она уходила от топи, тем ужаснее и уродливее ей казались стволы деревьев. Они, извиваясь, клонились к сырой земле своими сухими и голыми ветвями, будто исполняя таинственный и древний танец. Ветер срывал с ветвей листья и разносил по лесу. Природа трещала, звенела и свистела. Будто лес ожил, задышал полной грудью. Странное чувство пронзило насквозь, словно чьи-то глаза внимательно наблюдали за каждым ее движением, за ее частым дыханием.

Анна побежала, побежала так быстро, как только могла. Ветви цепкими руками хватали одежду, нежную девичью кожу, но та не обращала внимания. Ей хотелось как можно скорее покинуть этот мрачный лес, но словно какая-то сила удерживала ее, не давала покинуть свои владения.

Остановилась Анна только когда лучи яркими золотыми стрелами прорезали ветви деревьев. “Как… не может такого быть… — девушка тяжело дышала, оглядываясь по сторонам. — Не может быть, чтобы уже вечерело!” Не верилось ей, что она так легко потеряла счет времени, но спешно алеющий закат не обманывал, предвещая страшное — ночь. Теперь каждый шорох, каждый птичий выкрик пугал ее, и она вздрагивала даже от собственных шагов, пока не замерла, прислушиваясь…

Откуда-то издалека доносился едва различимый волчий вой. Руки тряслись как осиновые листья на ветру. Понимая, насколько жалко выглядит, Анна подхватила с земли палку покрепче и выставила перед собой, будто та могла защитить ее от нападения, и медленно пошла вперед.

С надвигающимися сумерками тени наполняли лес, как полноводная река. Сначала не разглядеть было заросли перед собой, но теперь Анна уже с трудом видела, куда ступает. Приходилось идти медленно, аккуратно, чтобы не провалиться или не оступиться.

Волк снова завыл, уже где-то рядом. Жгучий страх окатил Анну жаркой волной, от которой ноги совсем перестали слушаться, а в горле пересохло. Среди стволов деревьев юркнула тень. Лес выжидающе замер. Птицы замолчали.

На заросшую тропинку вышел огромный волк. Исхудалый, с проплешинами на шерсти, но зверь был крепче, чем казался. От ужаса Анна оступилась и упала, не в силах даже закричать — слова комом застряли в горле, а сердце колотилось, как бешеное, заглушая все вокруг.

Свирепый зверь приблизился, заглянул ей в глаза и продолжил рычать, изо рта на траву капала слюна. Однако почему-то нападать не решался, лишь медленно к ней подбирался, будто играл. Глаза зверя, как два лазурных озерца, отражали его безмерный голод, однако было в них что-то пугающе странное… осмысленное… человеческое.

Несмотря ни на что, без боя сдаваться она не собиралась. Крепко обхватив ветку, девушка ударила волка по пасти со всей силы, на которую была способна. Тот завизжал и прикрыл морду лапой, явно не ожидая от своего ужина такого сопротивления.

Девушка же не медлила. Воспользовавшись моментом она поднялась и побежала вперед, не оборачиваясь и не разбирая дороги. Рык за спиной возвестил о приближающемся звере, и как бы не пыталась Анна, все было тщетно — волк настиг ее очень быстро. Голодный и разъяренный, зверь вцепился ей в ногу, и резкая боль судорогой повалила Анну наземь. Ее обдало зловонным дыханием.

“Ну, вот и все, — пронеслось в нее в голове, и девушка отметила лишь странную смесь спокойствия и смирения. — Глупая была затея…”

Позади нее со свистом что-то пронеслось, и волк, поджав хвост, бросился прочь. Анна заметила отблеск арбалетного болта, а следом из сумеречного марева перед девушкой предстал старик. Она было даже подумала — не наваждение ли это? Неухоженный, диковатого вида, облаченный в плащ из грубого серого меха, он походил на лешего. Но в руках старика она увидела арбалет, и это немного успокоило ее — все же перед ней был человек.

— Только отважный человек может войти в этот лес. Или глупец. Не думаю я, что тобой движет глупость, девочка. Куда бежишь? Или от кого?

— Вы из Златолесья? — выпалила она, и тут же содрогнулась, вцепившись в раненную лодыжку. — Мне нужен лекарь, — голос у Анны дрогнул.

— Вижу я, что тебе нужен лекарь, — старик провел сухой, но могучей рукой по длинной спутанной бороде.

— Не мне, а матушке, — возразила Анна.

Незнакомец лишь усмехнулся. Он оторвал лоскут от собственной рубахи, опустился на колени и обмотал рану. Тряпица тут же пропиталась кровью.

— Сначала о себе бы подумала, — старик помог ей подняться.

— Нет у меня времени о себе думать, — девушка оперлась о ствол, пока ее спаситель сооружал костыль из сухих веток. На ногу она опереться не могла — пульсирующая рана тут же отдавалась пронзающей болью. — Отведите меня в город, пожалуйста.

— Неувязочка вышла, голубка, — вздохнул старик. — Уж многие десятилетия я тут живу, в чаще.

Анна нахмурилась. Ни разу не слышала она ни от односельчан, ни от горожан, чтобы кто-то по собственной воле уходил в лес жить...

— Вижу, не веришь мне, — вздохнул старик, уголки губ тронула улыбка. Анна было решила, что ее недоверчивость оскорбила спасителя, но старик смотрел на нее с пониманием. — Не могу винить за это. Ты сильно на северо-восток ушла с тропы, и до Златолесья с такой ногой точно не дойдешь, да еще и ночью.

— Но ведь… у меня матушка умирает, — всхлипнула Анна. Она уже не знала, отчего плачет — от страха за мать, от боли или от чувства собственной никчемности. — Надо в город...

— Поутру отправишься, — твердо сказал старик. — Уж прости, голубушка, но я тебя не для того спасал, чтобы ты волчьим ужином стала. Они почуют кровь и придут по твою душу.

От упоминания об ужине живот Анны тут же дал о себе знать громким урчанием. Старик беззлобно рассмеялся.

— Ну вот, на том и порешили. Идем, я тебя накормлю, подлечу, ты сил наберешься да в путь отправишься.

Анна хотела уже снова возразить, но прикусила губу — силы покинули ее с такой же внезапностью, что алое небо наливалось чернилами ночи.

— Спасибо вам, — робко сказала она. — Не знаю, как вас и благодарить за доброту, за то, что жизнь мне спасли...

В ответ старик лишь подставил ей руку и протянул наспех приложенную опору.

— Успеется еще. Тебя сначала выходить надо. Идем, мой дом тут, недалеко.

— У вас дом есть? — удивленно выдохнула Анна, едва сдерживаясь, чтобы не показать, как сильно ей больно. Она шла медленно, каждый шаг давался ей с трудом, но старик терпеливо шел рядом, поддерживая.

— Не под рябиновым кустом же мне спать, — ухмыльнулся старик. — Как звать то тебя, голубушка?

— Анна.

— А я Тихомир. Будем знакомы.

Шли они, казалось, вечность. Ночь успело уже полностью войти в свои законные права. Анна старалась терпеть и идти быстрее, чтобы совсем уж обузой не быть для Тихомира, но старик не возмущался, а лишь подбадривал девушку. В конце концов впереди показалась лесная поляна, а сквозь поредевшие стволы виднелась изба, очерченная контурами зажженных масляных ламп.

Анна удивленно осматривала сделанную на славу постройку — дом был большой, двухэтажный, с чердаком под острой крышей, поросшей густой зеленью. Стены украшали резьба и мох, делая постройку одним целым с природой, будто у фасада были корни, которые ушли глубоко под землю. Хоть и было жилище на вид стареньким, но явно достаточно крепким, утопая в зелени.

Однако что-то смущало Анну. Уж больно велик был дом для одного-единственного старика. Не было ни скота, ни кур. Даже забором дом не был огорожен, словно сам лес охранял здание от любопытных глаз. А стоило Анне выйти на поляну, все вокруг стихло. Даже звуков ночного леса слышно не было... Казалось, это место стремилось оглушить все, что его окружало.

На миг ей вновь почудилось, что множество глаз прикованы к ней, словно лес за ней внимательно наблюдал с невыносимой тяжестью. И Анне привиделось, что даже у дома были глаза, которые появились вместо маленьких окон. Они злобно ей подмигнули и исчезли.

— Ну, проходи, чего встала, — окрикнул ее на крыльце Тихомир.

Девушка моргнула, видение прошло. Она нерешительно помялась, но все же ступила на порог — выбора все равно не было.

Внутри витали запахи пыли, сырости, воска и сушеных трав. Анна совершенно не представляла, чего ожидать от дома посреди леса, и теперь удивленно обводила взглядом уютное ухоженное помещение. На полу лежали ковры из животных шкур, на стенах, также украшенных кропотливой резьбой, висели свечи и чучела животных. От большого общего зала расходились сквозные помещения, можно было увидеть кухню, кладовую, предбанник. Крутая лестница вела на второй этаж, где виднелись жилые комнаты. Тихомир явно поддерживал порядок с любовью и бережностью, которая читалась в каждом вытесанном в дереве узоре.

Тихомир небрежно скинул арбалет и волчий плащ на лавку у входа.

— Проходи, проходи, — торопливо сказал он.

Анна неловко проковыляла вперед на своей опоре, но оступилась и почти упала. Старик проворно подхватил ее и усадил на лавочку причитая, что совсем забыл про травму.

— Ты сиди тут, а я приду сейчас, — заверил он, на сухом морщинистом лице расцвела подбадривающая улыбка.

Анна лишь робко кивнула. Чувствовала она себя странно. Нога ныла, ее одолевали жажда, голод и усталость, но тело словно не давало ей провалиться в сон, что-то внутри было настороже.

Тихомир вернулся с бадьей воды, бинтами и какой-то густой мазью.

— Ч-что это? — поинтересовалась девушка, когда старик начал вымачивать бинты в зеленоватой гуще.

— Лекарство, — заверил тот, снимая окровавленные тряпки и бесцеремонно кидая их на пол. — Сейчас обработаю, и тебе в миг полегчает.

Девушке ничего не оставалось, как кивнуть, пока взгляд ее был прикован к лодыжке. Кровь уже остановилась, однако вся нога была покрыта кровавой корочкой. Тихомир аккуратно промыл ногу, и Анне открылась едва-едва затянувшаяся рана — два рваных следа от укуса.

Она брезгливо отвернулась — нет, крови девушка не боялась, девушке не раз приходилось потрошить скотину. Но вот почему-то от вида зияющих дыр на ноге, словно россыпь налитых ягод калины, Анне становилось дурно и страшно.

— Не бойся, голубушка, — мягко сказал Тихомир, заметив ее панику. — Не сильно он тебя куснул. Хотел бы — легко ногу оттяпал. Так что образуется все, будешь еще на своих бегать быстрее всех!

— От волков этих житья нам нет, — процедила Анна, даже не скрывая злобы, ее знобило. — Уже несколько лет проблемы от них…

— Это потому, что вы с природой в мире жить не можете, — заметил Тихомир. — К ней подход знать надо. Я вот нашел, и ни волки, ни другая живность меня не трогают. Я не беру больше положенного.

— А нам то как быть! — возмутилась Анна, вздрагивая каждый раз, когда старик проходился тряпкой по ее коже, смывая запекшуюся корку. — Мы раньше через лес ходили, пока у нас егеря и охотники были. А теперь… теперь волки расплодились и хозяйничают. Вот бы их всех перевели уже, ей Богу!

— Они тоже заботятся о своей стае, как люди о своих семьях. Если не будут нападать, как им прокормиться? Тебе это должно быть знакомо.

Анна в недоумении подняла глаза на Тихомира.

— Да как же можно человека со зверьем сравнивать, — растерянно произнесла она.

— Да вот так, — усмехнулся старик, словно Анна не замечала чего-то очевидного. — В природе все взаимосвязано. У всего есть смысл, цель. А люди, как в застенках своих позакрывались, забыли об этом…

Анна внимательно следила за стариком, пока он накладывал бинты, обдумывая его слова. Мазь и вправду оказалась чудодейственной — боль почти сразу как рукой сняло.

— Вот чудеса… — выдохнула она, когда Тихомир закончил, и Анна даже смогла немного покрутить стопой. Сейчас боль отдавалась едва ощутимыми отголосками. — Как же вам это удалось?

— Знания, голубушка, — мужчина поднялся, забирая бадью с окровавленной водой, — на многое способны.

Анна осматривала перевязанную ногу с таким видом, словно она у нее только заново выросла. Как же так? Никогда раньше она не видела, чтобы рана так быстро проходила. Сколько раз Никодиму приходилось несколько дней, чтобы выхаживать раненых и больных? Иногда и неделями… Даже городские лекари не настолько хороши были. Так откуда же у отшельника, живущего в лесу, такие навыки? “Может быть, мне его сам Бог послал?..” — думала девушка, и в душе ее цветком на пепелище отчаяния проклюнулась надежда.

Когда Тихомир вернулся, Анна уже поднялась и могла стоять самостоятельно.

— Эка ты бойкая девица, — усмехнулся он. — Ты не торопись, костылем все же пользуйся, чтобы рана не открылась.

— Расскажите, как у вас такое получилось? — девушка даже не скрывала своего волнения в голосе. — Вы ведь не местный, да?

— Не местный, — согласился он, поглаживая бороду. В прозрачных бесцветных глазах застыло любопытство. — Ну что же, ночь впереди, коли вправду интересно — могу тебе свою историю поведать.

— Интересно! — тут же вырвалось у девушки. — Очень интересно!

— Идем тогда, голубушка, помогать будешь.

Они отправились на кухоньку. Большой стол был опоясан лавками, в углу стояла печь, но был и отдельный очаг, какой обычно Анна видела в городских трактирах. Старик начал суетиться, доставал овощи, мясо, растапливал огонь. Девушка вмиг почувствовала себя в своей стихии. Она лишь спрашивала, где у хозяина хранится нож или котелок, и тут же взялась за дело.

— Да ты настоящая хозяюшка прямо, — мягко заметил Тихомир глядя, как с упоением Анна помешивает на огне их ужин. — Мне даже неловко, я ведь тебя в гости позвал…

— Мне не сложно, — просто ответила девушка, и это было правдой. — Я привыкла к домашним делам, да и отблагодарить вас хочется. Так помогу хоть.

— Тяжело, наверное, одной о матери заботиться?

Вопрос Тихомира заставил Анну замереть.

— Откуда вы знаете?..

— Да догадался… Уж поверить, не стала бы девица одна идти через лес, не зная толком дороги. А раз решилась на такое, значит, уж совсем от отчаяния и безысходности. Угадал ведь?

— Угадали… — та понуро склонила голову, коря себя за свою подозрительность. Тихомир был очень проницательным, мудрым, а она о нем зря плохо думает. — И я знала дорогу, просто измениться все успело за столько лет. Я… была тут вместе с близким мне человеком. Он мне рассказывал и показывал, охотником был, лес знал лучше своей пятерни. Вот только сгинул он два года назад.

— Сгинул значит…

Анна не смогла прочитать выражение на морщинистом лице, и продолжила:

— Мне одиннадцать было, когда отец и братья на войну ушли. Старших сестер сосватали быстро, осталась я одна с матушкой.

— От женихов-то поди отбоя нет? — спросил старик. — Из тебя завидная жена и мать выйдет.

Анна тут же залилась краской и вскинулась.

— Не до них мне! Мне за хозяйством следить, за матерью ухаживать. Ее горе сломило, когда вести дурные пришли, да так и не оправилась она. Не могу я ее бросить, неправильно это, не по-людски…

— Жертвенность никогда до добра не доводит, — покачал головой старик. На лице его застыло скорбное выражение, отчего Анна не решилась перечить. — Порой мы, думая, что делаем все для родных, можем ранить их своим рвением.

Хоть это было близко к словам Ярослава, почему-то из уст Тихомира они воспринимались иначе.

— Вы ведь… тоже кого-то из близких потеряли?

— Всех, — горестно ответил Тихомир. — Всех, кто у меня был. И горю моему не было предела. Наш дом, который мы возвели, где все вместе жили, опустел, а я ничего не мог уже исправить.

— Сочувствую вашей утрате, — тихонько произнесла Анна. — Тяжело это, наверное, пережить всех своих родных.

Старик не ответил, лишь уставился на танцующие огоньки в очаге, прислушиваясь к треску дров.

— Вы поэтому лекарем стали? — спросила вдруг Анна.

— Лекарем? — удивился Тихомир. — Я не говорил, что я лекарь.

Девушка смутилась.

— Я подумала, что вы, наверное… из большого города.. а может, даже из столицы. Уж если где и обитают такие кудесники, то только в Краснограде.

Старик рассмеялся.

— Я не был лекарем, но, должен признать, ты угадала, голубушка. Когда-то, много-много лет тому назад, когда был молод, я жил в столице.

— Так почему же покинули? Из-за того, что с вашими родными произошло?

Тихомир задумался над ответом.

— Я всегда тяготел к знаниям. И только вырвавшись из тени куполов и дворцов Краснограда, из кольца столичной суеты, я смог посвятить себя этому.

— Знаниям? Книжкам в смысле?

Анна не очень понимала, о чем говорил Тихомир. Она не умела ни читать, ни писать, лишь считала немного, и то по настоянию матушки. Неужто в этих талмудах, что она видела на прилавках в Златолесье, есть что-то, чему можно жизнь посвятить?

— Вот скажи, к чему у тебя душа лежит, Анна?

Внезапный вопрос вновь смутил девушку.

— Душа лежит… Да и не знаю даже.

— Разве не было у тебя такого, чтобы руки тянулись к чему-то прекрасному, чтобы понять лучше наш мир? — продолжил допытываться Тихомир.

— Не было, — покачала головой Анна. — У меня всегда все мысли были только о доме, о семье, о том, чтобы концы с концами сводить. И этого всегда хватало. Каждый день в будничных заботах, ну а если вечером силы и время остаются, тогда можно и себе немного времени уделить. Повышивать или погадать с соседками.

Старик выглядел разочарованным, но Анна не поняла из-за чего. Она ведь не сказала ничего дурного.

— Понятно… А вот я всегда жаждал понять, как устроен наш мир. Мало кто по-настоящему интересовался причиной, а не следствием… В городах есть ученые мужи, но мои методы и стремления они не разделяли. Я понял, что не может человек познать мир, прячась за стенами. Вернее жажда ответов на мои вопросы и привела меня сюда.

— И что же такого можно узнать в лесу? — нахмурилась Анна, которой в голову ничего, кроме как про богатые на ягоды места или охотничьи угодья не, приходило.

— Все, — он посмотрел прямо на девушку, и глаза его странно заблестели. — Лес даст тебе все ответы, если ты найдешь способ услышать их. Как делали наши предки, что жили в гармонии с природой.

— П-предки? — запнулась Анна. — Это вы про язычников, что кровавые жертвы приносили и молились чуждым богам?

— Э-э-э, нет, это нам богословы так говорят. Те южане, что принесли нам свою религию, своего бога, а теперь заставляют с северными собратьями воевать. Уничтожают наши идолы, нашу память, наших богов.

Анне рассказывали сказки про это. Когда-то давно, до того, как пришел с юга человек, называвшийся Великим Князем и принесший с собой бога-мученика, все предки жили в лесах небольшими племенами, и их языческие боги ходили по земле. Не было городов и деревень, все жили бок о бок с дикой природой. Бабки поговаривали, что предки владели запретным таинством — колдовством и ведовством, что было своего рода сделкой с богами в звериных обличьях. Кровавой сделкой…

Чего только не рассказывали — и про жестокие ритуалы, и что новорожденных младенцев оставляли в дар богам, чтобы те принимали их в свое царство, и про обереги из человеческих костей, на которых гравировали слова молитв в виде рун.

Все это было ужасно, мерзко и противно, вот только не верила Анна во все это. Ей пришлось быстро понять, что от сказок проку никакого. Не существовало никакого колдовства, а северные племена просто противятся объединению. О чем прямо и сказала Тихомиру.

— Не веришь значит… — усмехнулся он. — А вот и зря. Предки наши были куда мудрее и больше знали о мире, в котором живут, чем захватчики-южане. Сколько лет уже минуло с тех пор? Двести? Триста? не помнит никто ни традиций наших, ни обычаев. А то что помнят, исказилось до неузнаваемости…

— И все это вы тут, в лесу узнали? — недоверчиво уточнила Анна, начиная подумывать, что старик, вероятно, малость умом тронулся от горя и одиночества.

— Я прислушивался, — поправил он, как будто это что-то сильно меняло. — Я изучал, наблюдал, повторял… И смог всему научиться сам. Вот так же мазь. Ты удивлялась, что за чудо-средство. А там ничего необычного — все то, что дала природа. Этим лечились старые племена, пока не забыли об этом… Вся хворь исходит из души, ее надо лечить, тогда и лекарства не потребуются.

Анна старалась не выдать своих чувств. Она и половины не поняла, о чем говорил Тихомир. Однако средство его, как бы он его не сделал, помогало хорошо. Вот прошло всего несколько часов, а она уже спокойно могла опираться на стопу. Ее страшила мысль, что старик, потрясенный потерей, мог удариться в запретное таинства, но все же… Может быть, он действительно спасет Марфу? Плевать, какими методами — колдовством или учениями какими, лишь бы матушка была жива-здорова. И Анна была готова пойти на все, ради этого.

Весь ужин Анна была сама не своя. Тихомир, еще недавно пугавший ее своими рассуждениями о природе и древних истоках мудрости, снова выглядел простым приветливым стариком.

— Эх, голубушка, вот отрада! — нахваливал он получившуюся похлебку. — Давненько не ел я так вкусно. Вот что значит — женская рука в хозяйстве.

А Анна лишь кивала да отвечала невпопад. Старик заметил эту ее перемену в настроении.

— Что гнетет тебя так? — спросил он ласково, но Анна лишь вздрогнула. — Рана заболела?

— Нет-нет, — вздохнула в ответ она. — С ногой в порядке все. Даже слишком… Это и не дает мне покоя.

Тихомир даже отложил ложку в сторону, и со всей серьезностью посмотрел на девушку, ожидая, когда та продолжит.

— Я… — Анна запнулась, правильно подбирая слова так, чтобы ненароком не обидеть старика. — Хоть я так и не поняла, даже после ваших объяснений, как вам удалось так быстро рану исцелить… Но для меня это настоящее чудо. Никогда я такого не видела, так быть может… — девушка сделала глубокий вдох, собираясь с силами. — Вы сможете и матушке моей помочь?

Комната погрузилась в томительное молчание. Огонь потрескивал, а темные силуэты деревьев за окно покачивались в мягком едва заметном свете луны. Анна уже пожалела, что решилась. Уж слишком наглой она себя чувствовала. Ее и так вырвали из лап смерти.

— Простите, — поспешно произнесла она, видя, как хмурится Тихомир. — Не стоило мне…

— Ты же понимаешь, в чем истоки болезни твоей матери? — спроси он вдруг. Голос его более не сочился добротой, став жестким, с какими-то глубокими нотами, от которых внутри все леденело.

— Она простыла, а я не заметила…

— Нет, — покачал головой Тихомир. — Не в этом причина.

— А в чем же тогда?

Бесцветные глаза впились в нее.

— Старость. Вот ее недуг. И лекарства от старости не существует.

Анна вскочила из-за стола с такой силой, что кувшин с водой пошатнулся и опрокинулся.

— Не говорите так, — в глазах девушки заблестели слезы. — Ее время еще не прошло! Я хочу, чтобы после всего, что мы пережили, она хотя бы немного смогла пожить счастливо.

Старик покачал головой.

— Смерть рано или поздно придет за всеми. Чем быстрее ты научишься смирению, тем легче тебе будет дальше, голубушка…

— Не собираюсь я мириться, это несправедливо! Разве вы бы смирились, окажись кто-то из ваших близких на смертном одре?

По выражению морщинистого лица Анна вдруг осознала, что явно сказала лишнего, затронула больную точку.

— Я учился смирению с горечью утраты, — тихо, но твердо произнес старик, — многие годы. Это тяжело, но это часть жизни. Часть окружающей природы.

— Но мы же люди, мы выше природы! Мы лечим болезни, чтобы не умирать. Строим дома, чтобы не мерзнуть. Создаем оружие, чтобы защищаться…

— В этом и проблема, — старик казался невозмутимым, но что-то в едва заметных движениях выдавало его раздражение. — Человек часть мира, а не его властитель. Только боги, которым наша земля когда-то принадлежала, могут ставить себя выше природы. Пока они были рядом, люди были частью единого целого. А теперь… покинули его и позабыли за своими стенами о жестокой реальности. Так не должно быть.

— Тогда зачем же вы меня спасли? — голос Анны дрожал. — Если все так, оставили меня на съедение волкам.

— Всем нам отмерены начало и конец. Твой конец еще не пришел. А вот час твоей матушки уже близок.

Анна уже не смогла сдержать всхлипы. Она обещала себе не плакать, но в который раз нарушила слово. Что мог знать старик о потере, когда его лесным кольцом окружает одиночество?

Тихомир остался глух к ее слезам. Он с молчаливым безразличием глядел на девушку, пока та в конце концов не вытерла слезы рукавом сарафана. Может, он солгал ей, и не было никогда у него семьи?

— Пожалуйста, если вы можете помочь… — произнесла она одними губами, подняв покрасневшие глаза. — Я боюсь не того, что матушка уйдет, а то, что она уйдет в муках… Пусть ее час близок, но разве она не заслужила уйти мирно, во сне с улыбкой на губах?.. — от живо вспыхнувшей в воображении картины Анну снова едва не накрыла волна отчаяния, но девушка удержала слезы. — Это все, о чем я прошу вас, Тихомир. Дайте ей этот шанс… Ради этого я готова на все.

— На все, говоришь… — невесело усмехнулся тот. — Негоже молодой девице такими громкими словами разбрасываться.

Девушка на миг побледнела, когда заметила нечто странное во взгляде отшельника, но тут же взяла себя в руки. Она должна быть решительной, и цена не имела значения.

— На все, — повторила она, стиснув кулаки. — Чего не пожелаете — все сделаю.

В ушах гулко стучало сердце, отсчитывая секунды. Это был ее последний шанс, ее последняя надежда. Она словно ступала по тонкому льду, который под ее шагами расходился паутинкой, но она зашла так далеко, что отступать было некуда.

— Мне по душе твоя отвага, — произнес наконец Тихомир. — Ты сильна и непоколебима, как хрусталь. Но горе и печаль способны разбить тебя на осколки, Анна. Ты страшишься боли, но лишь она делает нас сильнее.

Анна молчала, затаив дыхание, а Тихомир неспешно продолжал, поглаживая бороду.

— Я помогу.

Когда он произнес заветные слова, от радости у Анны голова пошла кругом, и она едва устояла на ватных ногах. Однако старик не дал девушке рассыпаться в благодарностях.

— Но помощь моя не будет безвозмездной, — он предостерегающе поднял узловатый палец.

— Конечно, я…

— Слушай да не перебивай, — сухо оборвал Тихомир. — То, к чему я прибегну — древнее лесное таинство. Я могу обратить увядание твоей матери, но взамен… ты сослужишь мне службу.

Девушка сглотнула — в горле пересохло.

— К-какую же?...

— Чтобы обратить время вспять и подарить жизнь, ты должна дать лесу что-то равноценное, — сказал Тихомир очень серьезно. — Готова ли ты к этому?

Девушка лихорадочно думала. О чем он говорил? Что имел ввиду? Наверное, хотел, чтобы она ему по хозяйству помогала, но Анна словно чувствовала, что в словах его есть глубина, которую она не понимала. Словно пыталась разглядеть дно мутной речки.

— Многие приходили ко мне, многие жаждали моей помощи, — продолжил старик, видя сомнения Анны. — Кто-то хотел знаний, кто-то — силы… Это сделка, но не каждый был готов ее соблюдать. Но, так или иначе, свою цену заплатили все.

— И какова же цена этой сделки?..

— За жизнь можно заплатить только жизнью.

Девушка отшатнулась.

— Мне… мне надо умереть?

— Нет, это ни к чему, — усмехнулся Тихомир, и улыбка эта казалась коварным оскалом. — Взамен на года твоей матери ты заплатишь своими. За год отдаешь два. За два года — пять. За три года — десять… Готова к такому?

Теперь милый старичок предстал перед ней в совершенно другом свете. От Тихомира словно веяло могуществом, он давил одним только взглядом. Рядом с ним даже воздуха словно становилось меньше…

Анне не на шутку стало страшно. Все те жуткие детские сказки теперь казались ей реальностью. Тихомир не заставлял и не принуждал ее, он давал ей выбор, от этого становилось только паршивее. Она не понимала, что ее может ждать, да и куда деревенской девке понимать что-то. И все же… “Я ведь молода, — начала рассуждать Анна, пытаясь совладать с собой. — Успею еще пожить. Пускай делает со мной все, что вздумается, лишь матушка была жива-здорова. Ну а если что… если что, найду я какой способ одурачить его.”

— Я согласна, — молвила Анна.

— Уверена? — прищурился Тихомир.

— Да.

— Приняв сделку перед ликами богов и предков, отступиться ты не сможешь. Ритуал требует к себе уважения, честности и смирения от обеих сторон. Нарушишь слово — и кара тебя настигнет.

Анне почудилось, словно Тихомир каким-то образом ее мысли прочел, но тут же отбросила свои подозрения.

— Да, — повторила она куда уверенней.

Старик поднялся, тряхнул седой головой.

— Да будет так. Идем.

Он поманил девушку, и она, как зачарованная, засеменила за ним. Старик отвел ее в один из соседних залов. Небольшую комнату освещали свечи, а на стенах красовались резные фигурки из костей и украшенные какими-то письменами черепа. Анна, вскрикнула, увидев среди “трофеев” останки, очень напоминающие человеческие.

— Не бойся, Анна, — спокойно произнес Тихомир. — Самое страшное уже позади. Принять решение сложнее всего…

Тихомир стоял у небольшого алтаря, с которого на девушку взирал грубо вытесанный тотем — не то животное, не то человек, по чертам невозможно было понять. Но взгляд у него был такой же безразличный, как и у старика.

— Подойти и дай мне руку.

“Самое страшное уже позади”, — напомнила себе девушка и прошагала, стараясь не думать о странном неприятном чувстве, будто за ней кто-то следит.

Она протянула ладонь. В руках старика блеснул небольшой нож, украшенный теми же рунами, что на стенах и оберегах. Она не успела испугаться, как Тихомир рассек ладонь, и из алой нити пореза быстро начали набухать красные капли.

— Твоя очередь, — беспристрастно произнес он, протягивая окровавленный нож.

— З-зачем это…

— Сделку кровью скрепляют. Слова — лживы, подписи — непостоянны, печати — недолговечны. Только кровь неизменна. Только кровь не сможет солгать.

Дрожащими руками Анна взяла в руки лезвие. Нож был кривой, с темными следами в гравировке и рукояти. Она замерла, поднеся его к раскрытой ладони, сомнения не давали шелохнуться. От страха даже в глазах начало двоиться, внутри нее все противилось происходящему.

Это неправильно, неестественно, противно… Но пути назад не было. Резким движением она рассекла ладонь, и боль полоснула сознание, приводя в чувства.

— Молодец, — мягко подбодрил Тихомир. — Теперь вытяни ладонь и дай каплям упасть перед лицом бога, дабы стал он свидетелем нашей сделки.

Она, своя не своя, повиновалась. Анна с трудом различала произносимые Тихомиром слова. Дурманящий запах трав и воска вгонял ее в подобие транса, не давал сфокусироваться.

— Ну, вот и все, — голос старика вывел ее из морока.

Он забрал из рук девушки нож, пока та все еще смотрела на алые пятна их смешавшейся крови у таинственного алтаря. Анну еще мутило, ужин стремился покинуть желудок.

— Ну-ну, вижу, что тебе нехорошо, — улыбающийся Тихомир вновь выглядел безобидным и мирным. — Что же, вечер поздний. Можешь располагаться в любой из комнат, пока я буду над лекарством работать… Выбирай любую понравившуюся комнату, но только на чердак ни ногой. Все поняла?

— Поняла… — девушка словно слышала свой голос со стороны, голова шла кругом.

— Ну, вот и славно. А теперь ступай. Утро вечера мудренее.

Несмотря на безмерную усталость после пережитого за последние два дня, Анне не спалось. Тревога не давала забыться сном. Все, что произошло этим вечером, казалось наваждением, и это не давало ей покоя.

Перед глазами вставали образы: странная каморка, оскал хозяина дома, обнажающий желтые пеньки кривоватых зубов, текущая по лезвию ножа алая кровь, пустой взгляд вырезанных в камне глазниц…

Девушка никогда не считала себя набожной, была в меру суеверной, в отличие от односельчан, которые чуть что порог солью присыпали да склонялись у иконки в красном углу.

Однако сейчас, впервые за долгое время, она ощутила острое желание вознести молитву. Но почему-то ни единого псалма припомнить не могла, словно все слова выветрились из головы. Она пыталась зацепиться за молитву, как за спасительную соломинку, но, подобно водомеркам на озере, слова ускользали, стоило ей попытаться сосредоточиться.

На девушку вновь накатил ужас. Неужто это наказание за совершенную ей сделку? “Но ведь не сделала я ничего дурного, — заверяла она себя, поворачиваясь на бок. — Мало ли что он там наговорил, это ведь неправда все. Если он сделает лекарство, я слово сдержу.”

Анна снова задумалась, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ведь, если подумать, отшельник имеет право верить во что угодно. Он никому не мешает, не проповедует, не клевещет на священнослужителей и верующих. Он сам решил жить вдали от людей, но при этом следует своим убеждениям. Что тут плохого?

Но как не уверяла себя Анна в том, что поступает правильно, совесть укоряюще жгла внизу живота. Девушка вновь попыталась улечься поудобнее, но тщетно — не было ей тут покоя, в чужом доме, на чужой постели. Пусть и была перина мягкой, а кровать большой и крепкой, не в пору лежанкам в отчем доме, все неприятные запахи и скрипы воспринимались на втором этаже еще острее.

“Нужно пройтись, унять сердце,” — решила девушка, подымаясь с кровати. За окном стояла глубокая ночь, даже звезд почти не было видно в небе, лишь луна серебряным оком взирала на мир. Дом окутывал ореол плотной тишины, и только сам дом скрипел, запоминая хруст старых костей.

А вдруг это растерзанный усталостью разум с ней злую шутку сыграл? Нужно было проверить, убедиться, что тот алтарь и безликий тотем неведомого божества ей не померещились. Она накинула красный плащ, тут же почувствовав упоение, как от материнского прикосновения, взяла подсвечник и вышла из комнаты.

Длинный темный коридор освещался лишь свечой в ее руках и напоминал кишку, конец которой скрывала тьма. Анна нервно сглотнула, вновь почувствовав, как пересохло горло. Она боялась долго всматриваться в уходящий во мрак ряд дверей, а торопливо спустилась на первый этаж.

Зал сейчас казался ей не уютным, а до ужаса мрачным. Резные стены давили, чучела животных словно наблюдали за ней со стен. Откуда-то снизу доносилось копошение маленьких крысиных лапок. “Мне нечего бояться,” — твердо сказала она себе, пытаясь унять пульсирующий страх. Раны на руке и лодыжке почему-то остро вспыхнули, вторя беспокойному сердцу.

На кухне все еще потрескивали поленья в очаге, донося едва ощутимые запахи из недавнего ужина. Глядя на них, Анне вдруг стало чуть спокойнее. Она выпила стакан воды, затем другой, однако вода почему-то совершенно не утоляла ее жажду.

Как бы ни оттягивала девушка момент, она знала, для чего тут на самом деле. Нужно было найти ту комнату, тот алтарь. Но сейчас она совершенно не помнила, куда отвел ее Тихомир. Она вышла в один зал, потом в другой. В одном был тупик, в другом — небольшая полупустая кладовая. Затем снова вышла в общий зал.

Как же так? Дом же не настолько большой, не могла же она заплутать? Как можно целую комнатку, хоть и небольшую, пропустить? Она сделала еще один круг, и еще, но безрезультатно — алтарь словно в воду канул. Вот уже второй раз за сегодня она плутает…

“Что же это… — она утопила лицо в ладонях, с силой проведя по коже, пытаясь взбодриться. Она уже и вправду начала сомневаться в собственном рассудке. — Не могло же мне все привидится?” Она посмотрела на алый едва стянувшийся рубец на ладони — ее единственное доказательство скрепленной сделки. Но не могла ли она просто порезаться, когда, например, мясо для жаркое разделывала и просто не заметила? Могла…

Ей нужны были ответы, подтверждение того, что она не сходит с ума. Может, стоило найти хозяина? Поговорить с Тихомиром, попросить, чтобы тот все ей объяснил. Он же так складно говорит, заслушаться можно. Такой чуткий, понимающий… Невежливо будить хозяина в столь поздний час. Но девушке нужно было, чтобы хоть кто-то развеял ее сомнения и тревогу.

Вооружившись свечой, Анна поднялась на второй этаж. Она решила обойти все комнаты, надеясь найти Тихомира. Ее комната была первой слева. Заглянув в первую комнату справа, она увидела полупустое пыльное помещение с мебелью, но старика там не было. То же самое было во второй и третьей комнатах.

Анна продолжала поиски, заглядывая поочередно в каждые покои с замиранием сердца, но все без толку — старика нигде не было. Оставалось лишь диву даваться, сколько же помещений в таком, казалось, обманчиво скромном доме, словно изнутри постройка была больше, чем снаружи. Наверное, у Тихомира и вправду была когда-то большая семья, иначе для чего такие хоромы?

Обойдя весь этаж, Анна поняла, что старика нигде нет. Раздосадованная, она уже собиралась вернуться в свою комнату, когда ее внимание привлек тусклый свет, пробивающийся сквозь щели в половицах.

И девушку осенило — чердак! Наверняка Тихомир там. Но ведь он просил не заходить туда… Почему? В чем была причина его странного наказа? “Наверное, там он травы смешивает. или быть может, просто его личные покои, — решила Анна, которую теперь терзали сомнения — а правильно ли она поступает? — Но ведь я ничего не трогать не буду, лишь поговорить хочу…”

Она нашла ветхую лесенку в самом углу дальнего конца коридора. Закуток был настолько невзрачен, что Анна его не сразу заметила, хотя уже проходила мимо не раз. Медленно, стараясь не шуметь, она взобралась наверх, где, прямо под крышей дома, путь преграждала старая треугольная дверь.

Свет от свечи выхватывал из темноты замысловатые узоры, покрывавшие все поверхности. Анна замерла, затаив дыхание. Ей не показалось — за резной дверью определенно кто-то был. Слышны были шорохи, шепоты, постукивания, шаги, словно Тихомир был там не один. А неестественный мутно-болотный свет все ярче сиял из-под дверного проема.

Девушку охватило странное беспокойство. Она замерла, положив руку на дверное кольцо, не решаясь его повернуть, подобно тому, как недавно она замерла, занеся нож над ладонью. Но сейчас ею двигало не стремление к утешению, а безудержное желание узнать, что же таится на чердаке. Мысли о том, что там происходит нечто запретное и тайное, подогревали ее любопытство, заглушая голос разума. “Только одним глазком”, — пообещала она себе, и, стараясь не шуметь, едва приоткрыла дверь.

На нее повеяло могильным дыханием сквозняка, и свет свечи, боязливо дрогнув, погас. А следом в нос ударил странный запах — резкий, тошнотворный, вперемешку с ароматом благовоний и чем-то сладковато-приторным, от чего желудок начинал сжиматься.

Сквозь открывшуюся щель было сложно что-либо разглядеть, лишь потустороннее мерцание окутывало комнату. В глубине чердака она заметила какое-то движение — темная фигура была повернута спиной к ней, закрывая источник зеленоватого света.

С колотящимся сердцем Анна осторожно приоткрыла дверь шире. Ее глаза постепенно привыкали к полумраку, и то, что предстало перед ней, наполнило ее леденящим страхом, не давая ни шелохнуться, ни вздохнуть.

Это место было проклято…

На стенах висели человеческие кости — если можно было так назвать эти останки. На людей эти существа не были похожи — вытянутые кости, с звериными оскалами на черепах, когти, хвосты, рога, звериные лапы вместо ног, а порой и копыта… Словно какой-то чудовищный скульптор в насмешку над природой соединил куски разных существ в одно, но бросил начатое на полпути.

Но и это было далеко не все. Кроме замерших чудовищных химер, Анна увидела стеклянные банки, наполненные едва светящейся мутной жидкостью. В них плавали потроха — сердца, легкие, глаза, отрубленные конечности с остатками плоти, навеки замершие зародыши. Разной формы, разного размера, разной степени разложения…

Взгляд ее был прикован к тому, кто расхаживал в дальнем конце, что-то бормоча и пританцовывая у алтаря. Там был тотем из грубо высеченного камня — тот самый, который она видела не так давно, и именно он был источником странного света. В грубо высеченных глазницах безобразного божества мерцали огоньки. Тлеющие в чаше у подножия каменного алтаря травы отравляли своим дурманом воздух. Каменные лапы лесного бога сжимали нож, и Анна тут же узнала его по рунам. Весь пол потемнел от пропитавшей его крови, у девушки шла кругом голова, она была готова вот-вот потерять сознание от ужаса… Это было колдовство. Настоящее.

И тут она пристально вгляделась в фигуру, в Тихомира. Это мог быть только он — она узнала седые космы, рубаху и плащ, но… Он стал иным. Стал выше, больше, крепче…

Колдун не обращал внимания, продолжал свой ритуал, но облик его лишился человеческих черт. Он не был зверем, но угадывались черты разной живности: шерсть покрывала тело, пальцы на неестественно длинных руках увенчивались когтями, вместо задних ног были лапы с выгнутыми назад коленями, сквозь седую шевелюру, которая стала единым целым с длинной спутанной бородой и патлами, показывались лосиные рога.

А когда он встал так, что стало видно его лицо… Анна едва сдержала крик ужаса. Лицо Тихомира превратилось в звериную морду, не то волчью, не то оленью, не то кабанью, но, кроме клыков, зубы в пасти были человеческие — редкие, желтые, полусгнившие… А глаза… глаза стали огромными, мерцающими зеленым светом, с горизонтальными зрачками, как у козла.

Существо продолжало свои мерзкие танцы, что-то приговаривая. На каменном пьедестале была растерзанная туша неизвестного животного, как надеялась Анна, а существо брало в руки орган за органом, бережно выкладывая их в какую-то фигуру. Но когда существо взяло нож и принялось бережно слизывать засохшую кровь с лезвия, девушка уже не могла сдержаться.

Нет, на подобное она не соглашалась! Анна чувствовала себя в западне, подписавшись на сделку, условия которого остались для нее загадкой. Тихомир ведь сказал, что просто приготовит лекарство, но колдовство, которое он совершал под одобрительным взглядом камня, было за пределами ее понимания, за гранью добра и зла, жизни и смерти…

Подсвечник выпал из ее пальцев, но мягкий стук об пол уподобился громовому раскату. Тихомир замер, дрожь судорогой пробрала девушку до костей, когда он медленно и грузно начал поворачиваться в ее сторону. Казалось, ему тяжело было существовать в этой чудовищной противоестественной форме.

— Я же говорил, Анна…

Даже у двери девушка ощутила зловонное дыхание, от которого выворачивало наизнанку. Негромкий голос Тихомира стал потусторонним, жутким, словно одновременно принадлежал мужчине, женщине и зверю.

— Говорил, что тебе нельзя заглядывать…

Анна не стала дослушивать. Как только он сделал шаг навстречу, она почувствовала, что снова может управлять своим телом, и, не раздумывая ни секунды, бросилась вниз с чердака.

Ей нужно было бежать. Куда угодно, лишь бы подальше. Сейчас было все равно до сделки, пусть она расторгнется, пусть матушка не получит заветные года жизни. Сейчас это не имело значения.

Девушку обуревали чувства, которых раньше никогда не испытывала. Словно она была бьющейся в силках птицей, которая не может вырваться из смертельной ловушки. Это было даже сильнее страха смерти. Потому что смерть — далеко не самый худший исход, который мог уготовить ей старый колдун.

Ужас, охвативший Анну, затмил все ее чувства и ощущения, заставляя действовать почти на уровне инстинктов. Она не помнила, как кубарем скатилась по лестнице на второй этаж, а затем, не обращая внимания на ломящую боль от удара, со всех ног бросилась по коридору.

Девушка боялась оглянуться, чтобы посмотреть, далеко ли Тихомир и преследует ли он ее вообще, и знала, что это станет ее роковой ошибкой. Сковывающая паника, от которой кожа до сих пор покрывалась мурашками, а волосы стояли дыбом, не позволила бы ей сделать и шага.

И потому она бежала, не разбирая дороги. А дом, словно назло, начал подыгрывать своему хозяину: коридор казался бесконечно длинным, словно кто-то растягивал его, а пятно света с первого этажа продолжало насмешливо маячить впереди, не приближаясь. Из теней, казалось, тысячи глаз наблюдали за тщетными попытками Анны спастись. Резные звери и фигуры, словно ожившие, пританцовывали и улюлюкали.

— Сгинь, нечистая сила, — судорожно шептала Анна, зажмурившись, чтобы прогнать морок. На лбу выступил холодный пот. — Сгинь, именем Мученика Божьего, ибо свет его отгонит нечестивый мрак от души моей, и в свете его очистится от прегрешений…

Она вновь и вновь повторяла слова молитвы, взывая к любой силе, способной защитить ее в этот момент. И когда она наконец открыла глаза и увидела, что лестница уже близко, она едва не разрыдалась от радости. Она не знала, было ли это видение или ее молитва была услышана.

Дом все не хотел отпускать свою гостью, словно не желая отпускать ее из своих цепких лап. То ступеньки пропадали под ногами, отчего Анны едва не падала, то пол начинал ходить волнами, то казалось, что ноги вязнут в коврах, словно это не мех, а болотная земля. Отовсюду слышались скрипы, скрежет, смех, рык, треск. Но Анна продолжала повторять про себя заветные слова, надеясь на помощь и спасение от милостивого Бога, ибо она не заслуживала такой участи.

Дверь не поддавалась, словно кто-то запер ее с другой стороны. Анна изо всех сил дергала ее, но все было бесполезно. И когда она уже отчаялась и была готова сдаться, на самом краю своего восприятия она услышала тихое шарканье сверху, от которого вздрогнула.

Хозяин дома шел за ней по пятам, она чувствовала это.

Ничего не оставалось, кроме как выломать окно.

Схватив с лавки увесистый арбалет, Анна со всего размаху ударила по стеклу. Осколки и щепки градом посыпались на нее. Ночной воздух со свистом проник внутрь, охлаждая разгорячившуюся кожу, и девушка в миг почувствовала прилив сил, избавляя от дурманящей отравы, которой она дышала.

Выбираясь из окна, девушка почувствовала резкую боль в ноге, когда голень зацепилась за острые стеклянные шипы. Мелкая пыль, словно сотни мошек, впилась в ладони, но это не остановило ее. Она бежала, не останавливаясь, пока глухой купол, окружавший дом отшельника, не остался позади. Лес вновь наполнился звуками, пугающими и дикими, но полными жизни.

Никогда еще Анна не испытывала столь безграничного восторга от звуков, наполняющих ночной лес. От уханья сов, криков ночных птиц, шороха полевок, снующих в траве, и даже от зловещего воя и рыка зверей, доносящихся из чащи.

Луна едва пробивалась сквозь густую листву, и Анна то и дело спотыкалась, но после каждого падения тут же поднималась и бежала, не разбирая дороги. Колени были разбиты в кровь, ушибы давали о себе знать, ладони саднили, но она продолжала свой путь, не останавливаясь ни на мгновение. Девушка сама уже не понимала, откуда в ней такая сила взялась.

“Найду дерево повыше и вскарабкаюсь. Луна уже в зените, через несколько часов начнет светать”, — лихорадочно думала Анна, пока переводила дыхание. Она уже поверила в шанс на спасение, ведь проклятый дом остался далеко позади. Чувства обострились, глаза, успевшие привыкнуть к плотно обволакивающему мраку, заметили движение. Затем блеснули зеленый огоньки. А затем мелькнули и огромные фигуры.

Волки.

Надежда, только что казавшаяся непоколебимой, дала трещину…

Звери один за другим окружали девушку, неторопливо выходя из тени на посеребренную лунным светом поляну. Сердце Анны стучало в ушах. Она собиралась бороться за жизнь до последнего, и даже если все же ей суждено сегодня умереть, лучше так, чем оказаться в лапах колдуна…

Девушка резко рванула вперед в надежде, что получится оторваться в густых зарослях, но не успела пересечь поляну. Один из волков вонзился в поврежденную лодыжку, вновь раскрыв едва зажившую рану. От острой боли из груди Анны вырвался истошный вопль. Его собратья словно только этого и ждали. Другое животное впилось в ее руку, да так сильно, что девушка уже готовилась распрощаться с ней. Один за одним волки теперь окружали ее, каждый норовил укусить, однако хищники не торопились приступать к трапезе, словно чего-то ждали.

Они кусали ее за ноги, руки, плечи, царапали грудь и спину, оставляя глубокие, но не смертельные раны. С каждый ударом когтей силы и решимость покидали Анну, весь мир ее теперь заполняли только оттенки боли и страха. Сарафан уже давно пропитался кровью, как и накидка, что теперь вновь была ярко-красной.

Так она и сидела, тяжело дыша, пока из полузабытия ее не вытащил потусторонний голос:

— Не думала же ты, что сможешь убежать от меня?

Чудовищная рогатая фигура медленно показалась, и в лунном свете Тихомир был еще ужасней.

— Лес — это мои владения. Пока ты тут, ты в моей власти. Лес помнит нашу сделку.

Появившийся оскал можно было бы принять за улыбку. Внутри у Анны все похолодело от осознания. Какая же она дура! Он же просто воспользовался ее глупостью и наивностью…

— Вы обманули меня! А я-то думала, что вы понимаете меня, мое горе… Если бы я знала, что вы прибегнете к еретическому колдовству, я бы никогда не согласилась!

— Я хотел помочь, — просто ответил он, растягивая слова — с вытянутой мордой ему было тяжело говорить. — Ты сама согласилась на это. Нечего горевать из-за того, что мои методы не оправдали твоих ожиданий. Но, наверное, если бы ты до конца понимала суть нашего договора, ты бы куда меньше горела желанием спасти мать таким способом.

— Вы… вы чудовище, — прошептала она. Она хотела, чтобы это звучало как оскорбление. Чтобы хоть как-то задеть колдуна, но тот лишь молчаливо глядел на нее.

— Ошибаешься, Анна, — выдохнул он своим искаженным, пробирающим до костей голосом. — Мы с тобой похожи больше, чем тебе кажется…

Из кольца волков, словно повинуясь немому приказу, вышел зверь. В страхе Анна попыталась отползти, но зверь наступал. “Сейчас он меня разорвет на куски… Вот и конец”, — промелькнуло у девушки, пока волк все приближался. Однако когда тот оказался совсем рядом, она узнала зверя, что напал на нее. Но теперь осознанный взгляд лазурно-голубых глаз казался Анне до ужаса знакомым…

— Алешенька… — дрожащими губами произнесла она. — Это... это ты?..

Она всматривалась в глаза, такие знакомые и родные. Их нельзя было ни с чем спутать. Столько раз они смотрели на нее раньше, с нежностью, заботой и любовью. Оттого так странно было видеть теперь в них молчаливую отчужденность и звериный гнев. Глаза наполнили слезы, Анна хотела было протянуть руку, но боязливо одернула ее, заслышав глухой рык.

Тихомир лающе рассмеялся.

— Так вот оно что… Выходит, возлюбленный это твой был, о котором ты рассказывала? — безжалостно усмехнулся колдун. — Этот охотник забрел в мои владения, когда безжалостно убивал моих близких… Пришлось объяснить ему наглядно, в чем он был неправ.

— Б-близких?..

Тихомир медленно кивнул, тряхнул длинными космами.

— Я же говорил тебе, Анна, что я на многое пошел, чтобы спасти родных. Кого-то из них забрала хворь, кого-то — несчастный случай, а кого-то время… Но я не умею расставаться с тем, что мне дорого. Ровно как и ты, я искал способ, чтобы родные всегда были со мной. И нашел… Пусть цена была высока, я ни о чем не жалею.

Тихомир любовно погладил стоящих рядом волков, которые тянулись к нему, словно одомашненные ручные псы.

— Разве ты поступаешь так же?

Перед ней были не обычные волки. Не только человеческие глаза взирали с их морд, но и поведение их было иным. По едва заметным повадками казалось, что у каждого зверя свой характер, а гортанные рычания словно имитировали речь.

Анна с ужасом взирала на эту сцену, постепенно постигая смысл происходящего. Как мог этот нечестивец совершить такое со своими близкими? Заколдовать их, обрекая на подобное существование лишь потому, что не мог отпустить их?

— Зачем же… зачем же вам был нужен Алешенька?

— Семья — не только кровные узы, но и те, кого мы принимаем в свой круг, — Тихомир замолк, погрузившись в воспоминания. — Семья должна расти, как цветы на поляне, иначе она завянет и сгинет. И я нашел способ этого добиться.

Все это казалось дурным сном. Да он же попросту издевался над родными! Она видела те жуткие скелеты на чердаке, это явно были его неудачные попытки…

Разумеется, если бы он жил в городе, его бы вздернули и отдали на растерзание воронам, как и всякого колдуна. Стражи очень серьезно относились к любым подобным слухам, ведь такие, как Тихомир, не должны существовать. Он был заразой, которую искореняли из мира. Теперь Анна понимала почему. И чтобы сохранить свои секреты Тихомир ее живой не отпустит.

Ей стало очень горько. За Марфу. За Алешу. За себя саму…

— Матушка теперь умрет, да? — шепотом спросила Анна, даже не сдерживая рыдания.

— Может, умрет… а может, и нет… — старик был совершенно безразличен. — Ритуал был нарушен, но сделку это не отменит.

— Я прошу… прошу хотя бы матушку дай спасти. Я так за нее переживаю…

— Не обманывай себя хотя бы сейчас, Анна. Ты хочешь, чтобы она жила дольше, но не ради нее, — глухо произнес Тихомир, подходя ближе. — А ради себя. Чтобы не сталкиваться с тем, чего действительно боишься — с одиночеством.

— Это неправда… — попыталась возразила девушка, но голос ее был слаб.

— Правда, — слова Тихомира полосовали изнутри бритвенно-острым ножом. — Ты живешь в плену рутины, которая кажется тебе наполненной смыслом, но на самом деле это — лишь клетка, в которую сама себя загнала. Ты умеешь вести хозяйство, но не знаешь ничего, когда речь заходит о тебе самой. Тебе остается цепляться за прошлое в тщетной попытке сохранить то, что уже уходит, но будущее уже тянет тебя за руку, а ты боишься даже взглянуть в его сторону.

Анна молчала. Внутри все клокотало от злости и страха, но что-то в словах Тихомира било в самую суть. Она открыла рот, но не смогла найти возражений.

— Ты готова отдать годы своей жизни, но не потому, что так велит сердце. А потому, что тебе легче заплатить любую цену, чем признать, что не готова к переменам. Ты сильная, Анна, но не там, где это важно. Твоя решимость — лишь маска, за которой скрывается девочка, дрожащая от страха перед одиночеством.

Он замолчал, давая ей возможность осознать сказанное. Анна опустила голову. Она не хотела признавать, что в словах колдуна была правда. Но в глубине души она знала, что это так. Девушка стиснула кулаки, чувствуя разочарование и бессилие.

— Не бойся, Анна, — Тихомир склонился над ней, заслоняя крохи лунного света. — Я выпущу тебя из этой клетки. Более ты не будешь существовать, но наконец-то начнешь жить.

Он вскинул когтистую руку, затмив ею луну, а затем резко сжал кулак.

Анна не успела осознать, как все началось. В одно мгновение она словно оказалась в бесконечной агонии. Боль разрывала ее изнутри, охватывая все тело целиком. Что-то настойчиво стремилось вырваться наружу, сбросить тонкую оболочку.

Сначала по коже пошли трещины, словно кто-то с силой рвал старую ткань. С какой-то отстраненностью Анна взглянула на свои руки, с которых падали лоскуты, сочащиеся сукровицей. За ними последовала окровавленная ткань сарафана. Разорванный красный плащ, словно кровавый каскад, стекал с ее плеч. Волосы выпадали клочьями, светлые локоны нитями разметались по траве вокруг. Оголенные мышцы извивались и изгибались, а кости мучительно трещали, меняясь и перестраиваясь.

Глаза застилала белая пелена. Проще было умереть, чем терпеть это. Наверное, Анна вопила, но не слышала собственного голоса. Казалось, эта пытка продлится вечно, и она готова была отдать все, лишь бы ничего не чувствовать. Не ощущать, как меняется тело, как удлиняются кости, обрастая новой плотью, как боль огнем стирает все то, чем была Анна… Когда-то была.

Больше она не понимала, кто она. Что она здесь делает? Как очутилась и почему? Все это больше не имело значения.

Муки прекратились, а вслед за болью пришли новые невиданные ощущения. Мир, окружавший ее, теперь был иным. Как она могла думать, что лес ужасен? Это самое прекрасное место, полное новых звуков и ярких образов, словно она впервые увидела мир вокруг ясным взором. В нос ударили сотни невиданных ранее ароматов: сладкие, едкие, горькие, дурманящие…

Но ей не было больше страшно — рядом с ней были ее родные. Ее стая.

Странный мужчина, чье имя она позабыла, возвышался над ней. Его необычную морду озаряло удовлетворенное выражение. Существо, не человек и не зверь, приблизилось. Она хотела было отпрянуть, но от него не пахло врагом. Разве может тот, кто пахнет, как свой, сделать ей дурное?

— Не бойся… — мягко произнес он, кладя руку ей на голову, и бережно, успокаивающе проводя по шерсти. — Теперь у тебя всегда будет семья.