По обе стороны

Я — части часть, которая была

Когда-то всем и свет произвела.

Свет этот — порожденье тьмы ночной

И отнял место у нее самой.

Он с ней не сладит, как бы ни хотел.

Его удел — поверхность твердых тел.

Он к ним прикован, связан с их судьбой,

Лишь с помощью их может быть собой,

И есть надежда, что, когда тела

Разрушатся, сгорит и он дотла.

“Фауст”, Иоганн Вольфганг Гёте

«Тр-р-р-р-р-р-р» – тягостно трещал и трезвонил будильник, знаменуя этим своим стоном начало еще одного сырого осеннего дня.

Свесив нерабочие ноги с края односпальной кровати, левой рукой я подтянул к себе уже давно едва ли не сросшуюся с телом коляску, после чего неприглядным, с виду неловким – раньше зеркало у кровати не было занавешено, так что насмотрелся, – но уже совершенно обыденным движением, перенес свое исхудалое тело на ножной эрзац.

Квартира с утра была промозглой, противно наслаивала на кожу неприятный липкий холод, так что пришлось поскорее облачиться в колючий свитер. Не без труда натянув на ноги аляповатые красные носки с оленями и теплые темные джинсы с начесом и подхватив со стола далеко не новый мобильник, я наконец покатил на кухню.

В коридоре меня привычно встретила невысокая полочка с расставленными рядком фотокарточками в рамочках. Половина из них была опрокинута изображением вниз, являя тем самым своеобразную игру – отгадай, какие детали моей биографии можно смело вырезать. Поодаль от них, как бы отстранившись, похожим на вечный, сном покоились значок и удостоверение мастера спорта. Порой мне хотелось просто взять и выбросить их, забыть, как глупую выдумку, но… Почему-то именно сегодня эти багряные, цве́та свежей венозной крови, призраки былой славы так и просились лечь в мою ладонь.

Небольшого размера книжечка, внутри густо черными и грустными буквами в три ряда были напечатаны все еще мои фамилия, имя и отчество. Чуть левее – фотография, изначально, кажется, бывшая моей.

«Тук-тук» – раздалось со стороны двери именно в тот момент, когда я ставил свои скорбные свидетельства на полку. Значок задорно выпал из коробочки и звонко звякнул по полу.

– Да чтоб тебя… – выругался я на незваного гостя. – Иду уже! Качу, то есть. – негромко поправил я самого себя.

Глазка на уровне лица колясочника в двери предусмотрено не было, так что поглядеть заранее на визитера не представлялось возможным.

– Кто?! – рявкнул я, в сухой надежде быть услышанным на другой стороне.

– Почта! – ответили оттуда.

Чуть отъехав назад от двери, я все же дернул ручку вниз, открывая проход гонцу.

– Вы… – запнулся на первом слоге моей фамилии молодой парень-почтальон.

– Каинсон Илья, все верно, – заведомо согласился с ним я.

– Вам письмо от… – принялся он разглядывать то ли адрес, то ли имя отправителя.

– Не важно, сам прочитаю, – оборвал его я, протягивая руку за письмом. – Что-то еще?

– Нет, ничего, – помотал он головой.

– Ну и отлично, – я захлопнул дверной проем прямо перед носом прозорливого посетителя.

В конце концов добравшись до кухни, швырнул конверт на обеденный стол. Докатившись до ручки холодильника, я крепко зацепился за нее, останавливая движение, чтобы после распахнуть белый шкаф. Ассортимент был не самым богатым, но среди всех веявших серостью и сыростью продуктов выгодно выделялся запечатанный готовый тыквенный суп, который будто только и ждал, чтобы его разогрели в микроволновой печи.

Дотянувшись до прозрачной миски с оранжевой жидкостью, аккуратно опрокинул ее на себя – герметичная пленка не дала моему завтраку разлиться. Подкатившись к микроволновке, забросил туда суп, выставив на электронном циферблате значение «5:00» – даже СВЧ-волны нынче похирели, – нажал «Старт».

Пока с густым гулом грелась пища, мой взгляд зацепился за таинственное нежданное письмо. Обыденно почтовая служба все же потрудилась бы предназначенное мне доставить в ящик с золотистыми циферками «19», располагающийся совсем недалеко – в подъезде. Но тут вдруг решили передать лично. Впрочем, возможно, почтальон был просто кретин, и не было здесь никакой тайны.

Кончиками пальцев подтянув конверт к себе, с сомнением уставился на графу отправителя. Там значилось только таинственное «Предприятие 19», но больше никаких имен или инициалов не было.

Решив все же вскрыть письмо – благо, микроволновой печи полагалось работать еще три минуты и девятнадцать секунд – я аккуратно выудил оттуда вдвое сложенный лист формата А4. На его оборотной стороне – той, которой он был свернут наружу – не значилось ровным счетом ничего, так что я не стал отказываться от искушения и развернул бумагу.

Письмо было оформлено пусть и отчасти как полагается, но в остальном странно: слева – отправитель, обозначивший себя голубой прямоугольной печатью «Предприятие 19», справа – адресат в виде «Каинсона И. Е.», ниже, без оглавления, во много строк шел крупный рукописный текст, завершало все это послание подпись неизвестного мне человека.

Вглядевшись в почерк, я удостоверился в его разборчивости, после чего на время отложил бумагу – через половину минуты должна была известить об окончании работы СВЧ-печь. Тревожно и томно завопить ей я не позволил – прервал гул за семь секунд до назначенного срока. Прихваченным со стола полотенцем вытянул из проема основательно нагревшуюся тыквенную смесь, вынул из выдвижного ящика кривоватую алюминиевую ложку, и с несколько притворным и противным удовольствием принялся быстро заглатывать горячую жидкость, перемежавшуюся кусочками курятины и клочками картофеля.

Выбросив окрасившийся тыквой в почему-то морковный цвет пластик в ведро, спустя полминуты бессмысленного раздумья над тиканьем часов, взял со стола успевшее снова согнуться пополам письмо. Еще раз бегло ознакомившись с именем адресата, наконец перешел к тексту:

«Здравствуй, Илья. Пишу тебе, как будто лично, и обращаюсь так фамильярно, поскольку мы с твоими родителями, еще до того инцидента находились в давних дружеских и …неразборчиво… отношениях.

Долго наблюдая за твоей жизнью с почтительного расстояния, я с большой жалостью и в то же время ликованием делаю (зачеркнуто) отмечаю, что тебе совершенно необходимы перемены. Если ты считаешь иначе – порви и смой письмо в унитаз, забыв как страшный сон. В случае же, если наши мысли не расходятся столь радикально, очень прошу тебя не позднее девяти часов утра в день получения письма (его должны доставить 10 ноября раньше восьми) явиться по адресу Николаевская улица, дом 126 (здание госпиталя, тебя там ждут). Обо всех подробностях на месте.

Рожков Александр Дмитриевич (подписываюсь исключительно из приличия, т.к. имя фальшивое, а действительного раскрыть не могу по долгу службы), ныне в звании полковника».

Тупо уставившись в текст, я долго пытался сообразить, что только что произошло. Разумеется, никакого Рожкова Александра Дмитриевича я знать не знал, а уж о знакомом покойным родителям полковнике неизвестного рода войск и подавно. И все же друзей или знакомых, способных на такой глупый розыгрыш, у меня точно не было. Друзья и знакомые в целом у меня появлялись только на один день в году, и тот – годовщина смерти родителей, так что они были, очевидно, бывшие или нынешние работники банка, но никак не близкие мне люди. К тому же с каждым годом их становилось меньше – нарочно (впрочем, мне же легче) забывали об порядком проредившихся Каинсонах.

Внимательнее вчитавшись в текст приглашения, я зацепился глазом за одну деталь: «здание госпиталя, тебя там ждут». Кто ждет и с какими целями? Почему именно госпиталь? Я ведь не военный. И все же, единственным из подтвержденных недугов, которыми меня наградила жизнь, были нерабочие ноги, а приглашали меня именно в госпиталь.

Мельком глянул на часы – на моих глазах секундная стрелка перешагнула через цифру двенадцать, в то же время часовая встала ровно на восьми.

Если подумать, нужны ли мне вообще перемены? Еще раз взяв в руки бумагу, перечитал своеобразный «План Б»: «порви и смой письмо в унитаз, забыв как страшный сон». Нет, точно нет. Попытайся я забыть одно только письмо, мне пришлось бы предать забвению не менее пяти лет своей жизни вплоть до настоящего момента, чего я отчаянно хотел, но важнее – более отчаянно не мог.

Еще раз перевел взгляд на часы – секундная стрелка весело бежала поверх цифры четыре… Николаевская 126 – это десять минут пешим ходом, не больше. На коляске такое путешествие могло вылиться в полчаса «задорных» гонок по лужам, но я в любом случае успевал в срок.

Не став дополнительно одеваться – если меня ждут, то, наверное, ждут в любом виде, – сразу вкатился в коридор, где снял позвякивающие ключи с висящей на доступном мне уровне ключницы и подкатился к двери. Еще раз оглядел квартиру – значок мастера спорта все так же лежал навзничь на скользком линолеумном полу. Не хотелось изощряться с его подбиранием, так что, взяв с придверной полки паспорт, я щелкнул замком и наконец оставил квартиру пустой.

Шустро скатившись по пандусу лестницы, ведшей к двери подъезда, я полноправно оказался на улице. Во дворе многоквартирного дома меня встретил задорным рычанием мотора грузовик, из него пока еще юные и сильные парни выгружали какой-то предмет мебели, упакованный в картонную коробку. Сам грузовик же был как раз из родственников того, что лишил меня возможности ступать своими ногами. У того, правда, был совершенно комичный номер Х019БА, а раскраска по-идиотски небесно-синяя, но и сходства формы хватило, чтобы пробудить во мне неприятные воспоминания.

Мысленно воображая себе предстоящий маршрут, сориентировался в направлении выезда из двора, куда, набрав крейсерскую скорость, и покатил.

Полчаса, которые я себе величаво приписал, вылились в хмурые пятьдесят две минуты, маячившие теперь на экране мобильного телефона.

П-образное здание госпиталя, к счастью того, кто выписывался отсюда абсолютно здоровым, не обладало никакими удобствами для инвалидов моей масти – даже двух захудалых железных желобов, с большим трудом соответствовавших колесам моего средства мобильности, не наблюдалось. Ан нет, вон выделенная желтой пластмассой кнопка, а рядом шрифтом Брайля, будто какой-то китайской грамотой, выгравирована инструкция к применению.

Прочитать пупырышки со впадинками я, разумеется, не мог, а потому, недолго думая, просто ткнул в неприятно закричавший кругляшок. Прошло не менее сорока секунд (кругляшок, видимо, звенел исключительно мне), прежде чем из дверей госпиталя выбежала молоденькая сестричка в замызганном белом халатике, чтобы взглядом полного оцепенения уставиться на меня. Спустя еще две минуты после ее ухода, мне (хотя скорее ей) на помощь появились двое братьев в таких же халатиках, впрочем, чуть более чистых.

– Мы вас на руки возьмем, а Светка коляску занесет, – информировал меня один из парней, после чего вся троица, решив не дожидаться моего согласия, исполнила свой план, тем самым доставив меня наконец к заветным дверям и даже любезно придержав их, так, чтобы я смог уже своими руками вкатиться в здание госпиталя по адресу Николаевская улица, дом 126, где меня должны были ждать. Истинно, как вина притягивает правосудие, так и недуги притягивают лечение.

– Вы по какому делу? – решила поинтересоваться названная Светкой девчушка. Видимо, инвалидная коляска в ее ум ясности не внесла.

– Мне сказали, меня ждут, – расплывчато ответил я.

Вместо ответа сестра вся выцвела, и через пару секунд споро и чопорно держа спину, убежала, громко топоча ногами.

Вскоре, когда на часах цифра шесть переменилась на семь, из той двери, в которую убежала сестра, вышел статный мужчина примерно моих лет в военной форме, впрочем, безо всяких погонов, взял мою коляску сзади за ручку, коротко уведомил: «Я отвезу вас куда нужно», после чего с завидной скоростью начал толкать меня в неизвестном направлении.

– А по какому я делу здесь? – после того, как минул уже второй поворот, решил поинтересоваться я. Терять-то мне в любом случае нечего, но узнать, куда катится мир и я вместе с ним, все же хотелось.

– Полковник вам все расскажет, – грубовато выплюнул мой покорный рикша.

– Ах, полковник… – покивал я.

Спустя еще один поворот я был бережно завезен в лифт, в котором сопровождающий уверенно ткнул в кнопку с необычной гравировкой «-13» (безо всяких пояснений для слепых), располагавшуюся, впрочем, выше и «-14» и «-19» – последней в этом странном лифте клавиши.

С прилежным скрипом и тихим воем лифт стал медленно опускаться на положенную высоту под уровнем грунта, где спустя минуту с лишним и замер, послушно открывая двустворчатые дверей.

На минус тринадцатом этаже меня встретил стерильный свет галогеновых ламп и неуютный бетон пола и стен. Мужчина, стоявший до этого, облокотившись о беззеркальную стенку этого странного подземного лифта, наконец снова перешел к своим прямым обязанностям – толкать мою коляску в требуемом направлении.

Быстро прокатившись по длинному коридору со множеством дверей, мы уперлись в тупик с развилкой – левая дверь, правая дверь или дверь посередине. Уверенно выбрав правую, мой немногословный сопровождающий вкатил меня в проем, впрочем, сам оставшись за дверью, которую сразу же и закрыл.

Комната, в которой я оказался, являла собой с одной стороны жуткое, а с другой милое зрелище – задорный паркет из различных пород древесины, ужасно гладкая столешница из поддельного малахита, поддерживаемая дубовыми резными ножками, стены, покрытые снизу светло-серой, будто в желтом доме, краской и сверху нее мелом. Венчал же все это проявление гротеска, кажется, обладатель такого уютного кабинета – скуластый мужчина чуть более пятидесяти лет на вид, короткую шевелюру которого уже в полной мере тронул снежок седины. Одетый в форму неизвестного мне рода войск с полковничьими погонами, увенчанными треугольничком крупных звезд.

– Здравствуй, Илья, – в точности скопировал он, этот совершенно рафинированный, концентрированный colonel, приветствие из письма, притом именно таким голосом, которым я и зачитывал его у себя в голове.

– Александр Дмитриевич? – ответил я вопросом.

– Александр Дмитриевич, – удовлетворительно кивнул он. – Уже догадался, зачем ты здесь?

– Признаться честно, чем ниже спускался лифт, тем меньше догадок становилось, – угрюмо заметил я.

– Закономерно, – согласился он. – Роман, приведи Капельникова! – гаркнул полковник.

За дверью послышалась какая-то возня, негромкие разговоры (кого и с кем?!), скрип и хлопанье дверей, но все эти звуки, похоже, мало интересовали моего собеседника:

– Сейчас приведут ученого, – уведомил он.

– Ученого?

– Да, доктора наук, он расскажет во всех подробностях.

Спустя полминуты дверь, через которую я вкатился в кабинет полковника, распахнулась и в комнате прибавилось людей – вошел невысокий, очкастый, пучеглазый мужчина. По меньшей мере в сотню раз более еврейской наружности, чем я с фамилией Каинсон, одетый в кипенно-белый докторский халатик и коротковатые коричнево-охровые брюки.

– Вы звали, – подтвердил намерение полковника этот предполагаемый Капельников, еще, кажется, не заметив меня.

– Да. Вот при… – задумался полковник.

– Катился, – устало подсказал я.

– Прикатился, – повторил он. – Наш лучший претендент.

– Вы, должно быть, Илья? – наконец обратил на меня внимание ученый. – Меня зовут Алексей Капельников, лучше просто Алексей, – нехитро представился он.

– Угу, – коротко ответил я.

– Введите в курс дела, – приказал полковник.

– Да, точно, – покивал Капельников. – Поначалу все это покажется вам бредом и глупой шуткой, – начал ученый.

– Уже кажется, – почувствовав свое превосходство над этим жалким человеком, перебил его я.

– Ну вот, – поправил он очки – А теперь касательно дела. Скажите, согласились бы вы прожить целую новую жизнь?

В ответ я приподнял бровь. Да, и вправду, розыгрыш.

– А там, в новой жизни, у меня будут ноги? – решил я поломать комедию.

– Да, да, конечно, – начал заверять меня ученый.

– Таки, чего же мы ждем? – карикатурно сложив руки в замок, спросил я.

– Постойте, вам ведь, наверное, интересно, каким образом это возможно?

– Ну, не то, чтобы… Но вы рассказывайте, рассказывайте, – покивал я ему.

– Представьте, что м… – он ненадолго замер, видимо, лихорадочно пытаясь подобрать слово, – что между нашей планетой Землей, нет, нашей с вами вселенной, и некоторым другим миром внезапно проложился мост.

– Угу, – с умным видом я подпер подбородок ладонью, смотря на них двоих поочередно снизу-вверх.

– Но мост, конечно, непременно, в кавычках, – тут же поправился Капельников. – Не в обычном смысле мост.

– Ага, – снова кивнул я этому сумасшедшему дому.

– Наш проект в общем-то так и называется: «Мост», – пояснил он. – И он, этот мост, ведет в тот, иной мир, – снова без необходимости уточнил он.

– Дальше, – помахал я свободной от подбородка рукой.

– Но поскольку мост этот не в привычном смысле мост, ничего материального по нему пронести нельзя, – продолжал Капельников. – Пока, разумеется, – он снова поправил очки. – Мы непременно надеемся, что в скором времени нам удастся его, мост, поменять, расширить, чтобы через него проносить также и предметы.

– Ага-а-а… Я-то тут причем?

– А вот тут самое интересное! – еще шире, с угрозой выпадения, распахнул глаза Капельников. – Если через мост нельзя пронести материальное, через него можно проносить нематериальное!

– Логично.

– Таким образом мы будем отправлять ваше сознание, как нечто нематериальное, на ту сторону по этому мосту.

– Ясно, – я хотел было встать и выйти из кабинета, но, какая гадость эта ваша коляска, не смог.

– Мы уже опробовали эту технологию, – продолжал уверять меня Капельников. – Но в обратную сторону, мы пронесли к нам сознание из того мира!

– И чтобы с ним поговорить, нужен медиум, – заключил я. – Которым я не являюсь, какая досада.

– Нет, зачем же медиум? – снова выпучил глаза Капельников. – Мы поместили то сознание в тело из нашего мира!

– Какое богохульство… – покачал я головой.

– Вы даже сейчас увидите этого человека, – внезапно вмешался полковник.

– Простите, а вы погоны где покупали? Очень мило смотрятся, хочу себе такие же, – любезно улыбнулся я.

В ответ полковник негромко и как бы не задействуя голосовых связок, рассмеялся.

– Пройде… – замялся Капельников. – Проедьте за мной, пожалуйста, я покажу вам его.

– Давайте, что уж там, – хмыкнул я, хватаясь за ручки колес.

Выехав из правой и прокатившись по коридору за этим самым Капельниковым к центральной двери, я мельком обдумал их слова. Вдруг это не глупый розыгрыш? Вдруг и вправду какой-то «мост», какой-то иной мир и вся та чушь, которую мне сейчас пришлось выслушать, окажется правдой? Умом понимаю – быть такого не может, но душой…

– Вот, поглядите, – отпер он дверь, заходя внутрь и приглашая меня следом.

В комнате горел яркий свет, надвое ее разделяла стена из то ли стекла, то ли пластика. С той стороны все: стены, пол, потолок были уложены мягкими разноцветными матами пастельных тонов. С этой же был только голый бетон и две лампы на потолке.

Еще с той стороны стекла действительно сидел человек – неопрятной наружности, с запутанными нестриженными волосами, давно не брит, в черной трикотажной майке с длинными рукавами и таких же штанах.

Только заметив нас, с неслышимыми из-за преграды воплями, он бросился к стеклу, стал колотить по нему кулаками. Только сейчас я увидел, что все его лицо было опухшим, чуть посиневшим. Похоже, от слез. Бедный, бедный проходимец, заволоченный к этим извергам в прозрачную клетку…

– Он разговаривает на каком-то… непонятном языке, – начал объяснять ученый гораздо более уверенным, чем в кабинете полковника тоном. – Фонетический анализ, да, анализ указывает на то, что язык принадлежит к неизвестному земной лингвистике языковому семейству.

– То есть вы отыскали представителя какого-то неизвестного науке племени и поместили его сюда? – со скепсисом уставился я на ученого.

– Нет, нет, ни в коем случае! – покачал пальцем Капельников – Мы действительно пронесли через мост и поместили в это тело сознание с той стороны.

– Это… омерзительно, – резюмировал я.

При любом раскладе – окажись история с иным миром правдой, или если они просто поймали какого-то человека, чтобы поместить в эту клетку, – они явно были настроены серьезно. Впрочем, возможно они просто наняли хороший актерский состав.

– Почему же? Это ведь совершенно уникальный шанс познакомиться с новой для нас культурой, – как ни в чем не бывало, будто перед нами за стеклом не бился в агонии сошедший с ума мужчина, сказал Капельников.

– Можно послушать? – взглянул я на ученого.

– Конечно, – кивнул Капельников, коротко нажимая на одну из двух кнопок оказавшегося у него в руке пульта.

В такт его нажатию часть стеклянной преграды, выделявшаяся немного другим оттенком стекла на фоне остальной монолитной детали, отъехала чуть вверх, буквально на пару сантиметров. В этот же самый момент до меня донеслись пробирающие до дрожи и боли со внутренней стороны бедер крики. Этот человек за решеткой рыдал, кричал, плакал, отчаянно пытаясь донести нам хоть что-то. Мы же его не понимали. Хотя, возможно, просто отказывались понимать? Примерно через четверть минуты Капельников нажал на другую кнопку, снова отгораживая нас от звуков.

– Когда вы его… – нарочно пропустил я слово, чтобы даже ненароком не соглашаться с возможностью того, что «мост» может оказаться реальным.

– Четырнадцать часов назад, – отчеканил Капельников. – Мы хотим в кратчайшие сроки научиться понимать их язык, в то же время он, – показал ладонью на человека за стеклом ученый. – Не хочет идти ни на какой разумный контакт. Именно поэтому было принято решение пригласить вас. Вы будете находиться на той стороне, притворяясь аборигеном, благодаря чему освоите язык.

– Скажите, а вы для вашего розыгрыша язык из книжек Толкина взяли нарочно, зная, что я не читал?

– Простите, о чем вы?

– Да так, – усмехнулся я.

– Время на той стороне течет несколько… иначе, – начал вдаваться в подробности Капельников. – Так что за месяц там, у нас проходит всего около шестнадцати с половиной часов. Это сложно объяснить простыми словами, но…

– Постарайтесь, – грубо перебил его я.

– Мы научились на короткое время входить с проходом, то есть мостом в… резонанс. Находясь в таком резонансе, мы можем менять отношение скорости течения времени тут и там, вплоть до полного соответствия.

– И что это значит? – глядя в глаза этому якобы вырванному из своей реальности человеку за стеклом спросил я у Капельникова.

– Самое долгое, чего нам удалось добиться – семь часов, – невпопад продолжил Капельников.

– Что дальше? – грубее спросил я.

– Таким образом семнадцать часов вы будете проводить на той стороне, за это время там вы проживете месяц. После чего мы будем вытаскивать вас обратно на время вхождения в резонанс с… мостом, и тогда там будет проходить всего ночь, – он объяснял все таким образом, будто моя причастность к их проекту уже была вопросом решенным и обсуждений не требовала.

– А если я не согласен? – все же решил посопротивляться я.

– Простите, но вы уже увидели все это, к тому же пришли сюда по своей воле, так что… Вероятно, отказаться невозможно, – с каким-то злорадством и ехидством проговорил Капельников.

– Ясно, ясно – покивал я, – Ладно, друзья, шутки у вас отменные, и актера, – кивнул я в сторону «мученика», – нашли хорошего, гонорар наверняка заоблачный, но давайте прекращать. Зовите этого своего, как его там… – потер я виски.

– Романа? – неудачно попытался поднять одну бровь Капельников.

– Да, Романа, пусть выкатывает меня наверх.

– Боюсь, Илья, вы не совсем понимаете…

– Боюсь, в этом я с вами согласен, – снова перебил его я.

– Не совсем понимаете, – будто с кнопки паузы продолжил Капельников, – всю серьезность обстоятельств и вашего положения.

– Так просветите же, дорогой мой друг, – издевательски попросил я.

– Я думаю, товарищ полковник справится с этим гораздо лучше меня, – ответил ученый, на пятках разворачиваясь в направлении выхода.

– Ну замечательно, – проскрипел я зубами. – Давайте еще раз поговорим с этим вашим свадебным генералом…

Коротко пропутешествовали обратно в кабинет полковника Рожкова, чью фальшивость от и до я давно уже осознал. И даже больше, был уверен в том, что с родителями моими он никогда не виделся, а в том письме упомянул их и «инцидент» только лишь для убедительности.

– Ну как тебе, Илья? – спросил полковник, как только мы с Капельниковым снова оказались в кабинете с серыми стенами.

– Хорошая постановка, декорации качественные, – ответил я. – А теперь позвольте откланяться, где у вас тут выход? По коридору, а дальше на лифте?

– Лифт заблокирован, – спокойно сказал Рожков.

– То есть вы меня еще и в плену держите, – вздохнул я.

– Подпишете контракт – и ваше положение сразу же сменится на сотрудника, – полковник придвинул ближе к краю стола бумагу, мелко-мелко испечатанную каким-то текстом.

– А дальше умирать за родину, разумеется, – хмыкнул я. – Уж извольте, я пока планирую пожить.

– Я гарантирую – умирать вас никто не пошлет, – заверил Рожков. – Скажу даже больше – уйдете вы на ту сторону гражданским, а вернетесь уже в звании младшего лейтенанта, – «прорекламировал» он перспективы карьерного роста.

– Как заманчиво, – косо улыбнулся я, все же стягивая с гладенького глянцево-наполированного стола полковника названную контрактом бумагу. – Ну, давайте, прочитаю, что вы там навыдумывали.

– Прочитай, Илья, прочитай, – дал мне разрешение полковник. – У нас еще… Капельников, подскажи время, – пощелкал пальцами Рожков.

– Пятнадцать минут десятого, – послушно ответил тот.

– Именно, времени у нас много, больше получаса: прочитать успеешь.

Промолчав в ответ, я со скепсисом уставился на текст контракта. Шрифт был такой мелкий и располагался так плотно, что мне, человеку со все еще хорошим зрением, в пору было подыскивать очки или лупу.

Строгий корпоративный и юридический русский навевал на меня ужасную скуку, но контракт я все же прочитал. Скорее из педантичности и желания дождаться событий через это самое «больше получаса», чем из интереса. Всяких странных пунктов по типу передачи души в распоряжение дьявола там, на удивление, не значилось, но если выкладывать вкратце, контракт подписывался на тысячу суток с возможностью досрочного окончания в случае выполнения некоторых дополнительных (не указанных) условий и моего согласия. Тысячу дней я был обязан провести здесь, прожив, исходя из слов Капельникова, тысячу месяцев в том мире. Прогнозы моей живучести у них были самые что ни на есть позитивные…

Впрочем... Жизнь по пособию безо всяких исключений из рутины ужасно угнетала меня изо дня в день. Раньше-то были выступления, турниры, мастер-классы, а сейчас – серость, сигаретный смог и самобичевание.

– Я согласен.