По образу и подобию

Ночь на девятом уровне являла собой не просто отсутствие света. Тьма здесь была осязаемой — тяжелой, вязкой, как влажный воздух, пронизанной едкими химикатами и ржавчиной. И среди этого смрада пробивалась тонкая почти неуловимая нота отчаяния. Проливной дождь дробил мрак на тысячи частей, смывая верхние слои грязи с проржавевших насквозь поверхностей, лишь углубляя ощущение безнадежности.

Из густой мглы, словно тень, вырванная из самой ночи, выступила фигура. Человек в поношенном плаще, пропитанном влагой и годами скитаний, двигался по скользкому асфальту бесшумно и уверенно. Для него эта земля не была чужой и враждебной. Здесь был его приход, его территория, его место покаяния.

Он прошел мимо нагромождения опрокинутых контейнеров, чьи внутренности зияли ржавой пустотой — безмолвных свидетелей эпохи, выброшенных на свалку индустриального чистилища. Незнакомец не торопился, зная, что его уже ждут и чувствуют его приближение. Наконец он остановился перед одним из уцелевших контейнеров, и воздух вокруг застыл, наполненный предвкушением и тяжестью неизбежного. В этот момент начали появляться они.

Из темных проемов пустых грузовых контейнеров, словно кошмары, обретшие плоть, появились существа. Их было шестеро. Тела, изломанные какой-то чудовищной силой, представляли собой жуткое подобие человеческих форм. Кожа была серой, как намокший бетон. Мышцы бугрились под ней тугими болезненными желваками, а суставы изгибались под неестественными углами. Но настоящий ужас таился даже не в физическом уродстве, а в глазах этих существ.

Они горели ровным ярко-синим огнем — неземным светом, пугающим и завораживающим. Страшнее всего было то, что взгляд существ казался совершенно осмысленным, человеческим и в нем читались ужас, боль и безмолвная мольба о помощи. Это служило единственным доказательством того, что внутри этих истерзанных оболочек все еще тлеет сознание, пойманное в ловушку бесконечной агонии.

Глядя на них, незнакомец почувствовал, как его душу вновь наполняют отчаяние и бессилие, смешивающиеся с металлическим привкусом вины.

Он был их Пастырем — единственной надеждой в мире, где давно разучились надеяться. Он чувствовал боль этих существ, которая, словно зеркало, показывала ему лишь собственную неспособность изменить их судьбу. Синий огонь, горящий в их глазах, был его личным адом, отражением тяжелых терзаний из-за того, что пытался помочь, но не мог предложить большего. Он знал, что они не виноваты. Эти существа стали жертвами — жертвами чужих, безумных амбиций и научного высокомерия. С губ едва не сорвались слова утешения, но он проглотил их. Пустые звуки в этом царстве агонии ничего не значили. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами.

— Пора, — тихо произнес Пастырь, его голос, сухой и хриплый, был едва различим в непрекращающемся шуме дождя. — Идите за мной.

Мужчина двинулся к контейнеру. Приложив электронную чип-карту к замку, он потянул на себя ручку. Массивная металлическая дверь, изъеденная застарелой ржавчиной, поддалась с протяжным скрежетом, похожим на стон умирающего металла, который эхом разнесся по пустому пространству. Внутри царил хаос — везде валялись пустые, мятые коробки и куски упаковочного полимера. Но Пастырь видел в этом нечто большее. Каждая смятая упаковка служила свидетельством кратковременной победы над болью, моментов, когда синий огонь в глазах существ ненадолго угасал. Он прошел вглубь, к единственному уцелевшему ящику, скрытому под слоем плотной брезентовой ткани.

Внутри коробки на мягком ложе из синтетического волокна лежала дюжина белоснежных, идеально гладких лепестков, похожих на нераспустившиеся бутоны белой лилии. В этом царстве тишины и забвения они выглядели столь же неуместно и чужеродно, как россыпь жемчужин в сточной канаве.

Аккуратно, почти с благоговением, он взял один из лепестков, и, внимательно глядя на него, о чем-то задумался. Прохладный невесомый лепесток, покоящийся на ладони, походил на обещание чуда. Пастырь знал, что держит в руке чью-то жизнь. Изуродованную, но все еще жизнь. Это было его бременем, его вечной обязанностью.

Взяв еще пять таких же лепестков, он с тяжелым сердцем вышел к своей пастве. Существа замерли, их горящие синим светом глаза впились в маленькие белые предметы в руках Пастыря. Во взглядах читалась нетерпеливая, почти хищная надежда, смешанная с глубоким страданием.

Он вскрыл капсулу, и ярко-синяя капля геля вспыхнула внутри, как холодная звезда, и запульсировала, будто живое существо.

Пастырь извлек одноразовый инжектор, вобрал в него весь гель и с хирургической точностью, выработанной годами, ввел драгоценную жидкость первому, самому крупному из существ.

Эффект был подобен тишине, наступившей после оглушительного крика. Чудовищное напряжение в мышцах спало, судороги прекратились, и яростный свет в глазах существа начал тускнеть, сменяясь глубоким, почти спокойным ультрамарином. На мгновение его взгляд стал живым, освобожденным от вечной агонии. Боль ушла. На время.

— Держись, — тихо произнес Пастырь, встречая взгляд, полный покорности и невыразимой благодарности.

Он повторил ритуал с остальными, методично вводя лекарство одному существу за другим. Когда последняя капля попала в кровь, его паства обрела покой. Истерзанные тела расслабились, тяжесть агонии покинула мышцы. Они смотрели на своего Пастыря, и в их взглядах отражалось все: понимание, прощение, безмолвное прощание с этим миром. Он выдержал эти взгляды.

Первое существо развернулось и исчезло в темноте, за ним последовали остальные. Так же бесшумно, как и появились, они ушли обратно во мрак. Спустя минуту их силуэты окончательно растворились в ночи за ржавыми остовами контейнеров.

Пастырь остался один. Его плащ промок насквозь, но он не чувствовал ни дождя, ни холода, ни усталости. Он стоял посреди порта, глядя на пустой ящик, на дне которого лежала последняя опустевшая коробка. Последний раз он дал этим измученным существам то, ради чего они приходили. Теперь он чувствовал холод — не телесный, а душевный, такой, что вымораживает саму надежду на жизнь.

Ржавая дверь контейнера со стоном закрылась. Скрежет и лязг металла мгновенно поглотила густая тьма порта. Тишина, нарушаемая лишь редкими стонами ветра, давила на уши, усиливая чувство абсолютного одиночества. Ощущение безысходности навалилось с такой силой, будто все грехи этого гниющего города разом обрушились ему на плечи.

Пастырь постоял у двери контейнера, чувствуя, как в его душе разрастается черная дыра — такая же холодная и пустая, как те коробки, запертые за этой ржавой дверью.

Медленно, с усилием, будто собственные пальцы отказывались слушаться, он достал из внутреннего кармана защищенный коммуникатор.

Потрепанный корпус, покрытый царапинами, был артефактом старого мира — того, где еще существовали защита и безопасность. Этот прибор представлял собой не просто кусок пластика и микросхем. Он был тончайшей нитью, связывающей Пастыря с его старым другом, тем, кто мог помочь.

Пастырь набрал зашифрованное сообщение — свою безмолвную молитву, которую он повторял уже сотни раз.

Его пальцы выбили короткое, отточенное до механики: «Запас исчерпан. Жду новую партию». Символы проступили на тусклом экране. Он отправил сообщение в пустоту, в цифровой эфир, и замер, привычно ожидая подтверждения. Обычно ответ приходил в течение минуты, максимум двух.

Прошла минута. Две. Пять. Десять.

Тишина в ответ была оглушительной, давящей, она ощущалась как нарастающая угроза. Ледяной червь тревоги пополз вверх по позвоночнику Пастыря.

«Сбой в сети», — прошептал он сам себе, но это прозвучало неубедительно, слишком натянуто. Сердце забилось в груди отчаянно и быстро как птица, пытающаяся вырваться из клетки. Ответа не было. Прежде такого не случалось.

Дрожащими пальцами он открыл лог поставок и нашел нужную строку — груз, который должен был прибыть еще вчера, двадцать четыре часа назад.

Напротив нужного контейнера горело одно слово: «Задерживается». Никаких уведомлений. Никаких объяснений. Просто слово, холодное и бездушное, как безразличие вселенной.

Он снова отправил сообщение, на этот раз с пометкой высшего приоритета, почти мольбой.

Тишина. Линия была мертва.

Его палец завис над экраном, а затем, словно движимый невидимой силой, обновил страницу с логом поставок. Статус изменился. Прямо на его глазах.

Слово «Задерживается» медленно угасало, как последние угли костра. Оно побледнело и исчезло, а на его месте, словно выжженное раскаленным металлом, вспыхнуло новое. «Отменено».

Воздух сгустился, каждый вдох резал легкие так, будто в них вливали расплавленный свинец. Отменено. Приговор. Отменено. Приговор. Слово-скальпель, беззвучно перерезавшее последнюю нить надежды.

Пастырь стоял один посреди этого кладбища цивилизации, глядя на экран. Устройство, которое было символом связи, стало надгробием его миссии.

Это был не сбой в системе. Что-то случилось. Связь прервана. Поставка отменена. Единственный, кто должен был помочь, исчез. И вместе с ним исчез и шанс.

Пастырь посмотрел в темноту, туда, куда ушла его паства. Он знал, что эти существа скоро вернутся, гонимые новой волной агонии. Знал, что ему будет уже нечего им предложить.

Пустой ящик. Пустые руки. Время вышло.