По островам через семейство рек

От старого вала, тянущегося по границе леса и полей, всегда держались подальше. Спроси у кого из здешних: что в нём страшного, опасного или ещё какого не такого – так ведь ничего вразумительного и не скажут. Будут глубокомысленно намекать сами не знают на что, мол, где ты видел, чтоб было так ровно и одинаково на таком протяжении? То-то, оно не просто так, и не надо нам того, что не нам предназначено… Я такие мудрости могу вёдрами лить, не просыпаясь.

С другой стороны, когда я по полдня бродил вдоль этого вала, а то и по нему, мне никто ничего не говорил. Издали поглядывали, это-то я замечал, но как с кем повстречаюсь по пути через поле или в лесу, так только "День добрый, ветерок-то сегодня разыгрался!" и услышу.

Кстати, о лесе. Я долго не мог понять, как местные туда попадают, если через вал перейти им ни-ни. А потом однажды заметил, как тётка Сима на полверсты в стороне прямо как из-под земли выныривает. Сходил туда, там подкоп нашёлся, в рост высотой, деревяхами укреплённый. Вот все здешние тут и проходят, значит.

Я после этого с новой силой начал ко всем с расспросами приставать. Ну и снова загадочные мудрости мне на всю рожу. "Разная жизнь бывает, паренёк. У вас в айценте ни на что не смотрят, да на людей оглядываются. А тут, с краюшка, на людей оглядываться неча, а вот на странное надобно." Ну, я на этом не отстаю, я ж настырный, если интерес распирает. А мне тогда как-нибудь так в ответ: "Да старые сказки, любят у нас тут их. Мы тут на воду дуем, не бери в голову."

Один раз что-то большее, чем ничего, проскочило. Девчонка мелкая вслед дразнилась: "Дядька глупый, айцентом надутый, без ума ходя, на путя заходя!" Я ей: "На какого путя-то?" – а она бегом прочь, а отбежав, крикнула: "Знамо какого, копаного да лезом лаженого!" Понятнее не стало, если честно.
После этого от меня в деревне отмахиваться стали, а то и огрызаться: "Про сказанное дважды спрашивать глупость, а трижды вообще дело скверное. Понял? Вообще, что тебе в айценте не сиделось?"

Ничего бы я больше не узнал, если б не Сеня, пьяндыжка местный. Тут многие знатно выпивают, но Сеня только этим и жил. Я его не угощал, местные не велели, ему, говорят, только за работу какую положено наливать, а то иначе совсем скопытится. А тут он подходит, оглядываясь, да подмигивает: "А хош, чего скажу про чо ищеш? Три пузырика фабричных подкинь, и всё узнаш!"

Он уже не в первый раз с этим подкатывался, только я гнал его. А тут, думаю, чего уже терять… Как раз три бутылки были в запасе, я ему и выдал. Одну. Две остальные обещал после рассказа. Сеня торговаться не стал, ему и одна за радость.

– Ну, так! У тебя часы ведь есть? Точно ходят, да? Заводить не забываш, так? Дело! Ну вот, слыш. Сёдня какой день, четверг, так? Ваще хорошо. Вот завтра с утра пятница будет, так, вставай потемну и к пяти сорока семи… – Сеня очень тщательно это выговорил. – К пяти сорока семи приходи.
– Куда? Место точнее скажи!
– На куда ты тут лазиш-не-вылазиш! – Сеня загоготал, но оборвал смех, косясь на две бутылки у меня в руках. – Лан, лан, слыш. Место там, где подкопано. Подойди правее чуток, если с поля, так. И слыш, время смотри на подходе, смотри крепко! Пять сорок семь, раньше на пару минут придёш, хер чо будет, а позже на минуту, так тоже ни хера! Тады только другую пятницу ждать, так.

Идти со мной Сеня отказался, обещание привезти ещё хоть дюжину "фабричных пузыриков" не помогло. "Тебе надо, ты тут ищеш, вот и увидиш, так, а мне того нах не надо," – и отвалил с бутылками.

Проснулся я задолго до нужного времени и уже часов с пяти ждал на середине поля, откуда до указанного места было минут пять хода. Утренний холодок словно приморозил секундную стрелку часов. Между её движениями можно было говорить не то что "Тысяча-раз, тысяча-два…", а три раза по тысяче. По крайней мере у меня получалось.

Пять сорок две. Пошёл! Сдерживаю шаг, ближе к месту ещё замедляюсь, чтобы ступить на основание вала ровно с перескоком минутной стрелки на "сорок семь". Иии…
Рёв оглушает, вспышка прямо перед глазами слепит. Отскакиваю, спотыкаюсь, падаю.
Горячее дыхание охватывает и обжигает. Тварь дышит прямо надо мной. Приоткрываю зажмуренные глаза, пытаюсь что-то увидеть сквозь слепящий огонь.
Два огня, они пылают над валом. Провал безгубого рта, в нём тьма. Огромный гребень подо ртом, он совсем рядом со мной. Чудовище тяжело дышит, обдавая меня жаром, и медленно двигается вперёд. Сьеживаюсь на склоне вала, пропуская гребень мимо себя.

Теперь, когда пылающий взгляд меня миновал, я почти ничего не вижу. Тварь с шумом ползёт надо мной.
"Сеня, сволочь, краем не намекнул, а ведь знал что-то! Все тут знают! Может, пронесёт…" – ещё плотнее прижимаюсь к валу. Чудовище с кошмарным выдохом останавливается.
"Почуяло!" – хочу отползти, но страх сводит всё тело. Сбоку огромной головы чудовища раздуваются жабры и оттуда доносится… голос?

– Чего валяешься? Давай, бегом залезай! Стоянка одна минута.