По порядку

По порядку

Как я сюда попала?

Нет, я не про дверь или дорогу. Какие события жизни привели меня к дежурному дознавателю в РУВД в два часа ночи?

***

Когда я пытаюсь нащупать первые детские воспоминания — на ум приходят эти два.

В одном — я под теплым солнцем, у двухэтажного дома, пыхтя завязываю шнурки. Пальцы-макаронины не слушаются, кто-то из взрослых смеётся и хлопает скрипучей, обитой жестью подъездной дверью.

В другом — хмурое утро. Я в своей кровати под тяжелым ватным одеялом. Меня знобит. Руки почему-то ноют и ощущаются горячими комками. Достаю их из-под одеяла и вижу между пальцами влажную красную вату. Я вспоминаю, что с ними произошло — перепонки порезаны. На ногах тоже.

Всё моё детство состоит из таких диаметрально противоположных воспоминаний.

Например, Вишневый лес, за который велись бои с племенем из соседнего двора. Угрожающие записки на свитке из старых обоев. Луки из лыж и пластиковой бечёвки. Стрелы, которые мы точили лезвиями от отцовских бритв.

Как-то я притворилась, что перешла на сторону врагов. А когда выяснила, где они хранят свои пригодные для боя палки — тем же вечером ограбила этот схрон, обеспечив однополчанам стратегическое преимущество на пару дней.

А дома дядя заставлял меня часами стоять в углу за спрятанную под кроватью грязную палку. Помню, как пальцем стирала слезу со щеки и писала на бумажных обоях мокрое послание «Ришат козёл».

Интересно, добралось ли оно до него?

***

Следователь — или дознаватель? — отрывает меня от мыслей и просит отвечать на вопросы как можно более полно и вспомнить все детали.

Я смотрю перед собой и почему-то вспоминаю совсем другой случай. Маслянистый запах, пиджак в черно-белый рубчик. Он отозвал меня от группы детей и попросил помочь с какой-то ерундой. Мне семь лет, я знаю, что нельзя говорить с незнакомцами — но ведь старший просит помочь. Домой меня привели старшеклассники и я помню как побелело лицо мамы, когда они пытались объяснить, что видели. Его так и не нашли.

А этот пах гнилыми зубами и оставил красные отметины пальцев на моей шее.

В коридоре слышен какой-то шум и возня — его привели. А ведь мама там же. Ему повезет, если кто-то вмешается, мама в гневе не выбирает методов. Послышался её приглушенный возглас, краткий стук. Дверь в кабинет, где я сидела с дымящейся сигаретой в руке, открылась. Пара крепких ребят держали его. Никто ничего не сказал. Я почувствовала как горячей волной захлестнуло все внутренности. Один из парней вопросительно вскинул голову. Я кивнула, даже не заметив как мои брови сошлись над переносицей и я перестала дышать. Его увели.

Следователь повторил:

— Так, что произошло, по порядку и как можно точнее

***

Тем вечером мы с мамой решили почаёвничать около полуночи и я вышла за булкой в круглосуточный у дома.

Он уже был там. Не помню, почувствовала ли я что-то, но я точно его заметила. Посмотрела на него, он посмотрел на меня и продолжил что-то выбирать на полках. Я купила булку, расплатилась и вышла. Сто метров до подъезда я почти бежала, хрустя снегом — вышла я хоть и в зимней куртке, но в летних балетках. Думала, если быстро двигаться, то даже в минус тридцать не будет холодно.

У подъезда он вдруг оказался за моей спиной. Спросил какой это номер дома. Я молча указала на табличку и открыла дверь в подъезд, не собираясь ни хамить, ни вежливо беседовать с незнакомым мужчиной ночью.

Он спросил можно ли ему тоже войти и что-то меня дёрнуло. Но я пустила его.

Он вошел следом за мной. Я нажала кнопку лифта, а он поднялся по лестнице. Помню, что даже выдохнула, но потом он спустился и встал рядом со мной. Волоски на руках встопорщились и предчувствие электричеством обожгло кожу. Чутьё подсказывало, что надо уйти, но я не понимала как. Внутренний голос — то ли отца, то ли матери — говорил мне: «Да что ты себе выдумываешь? Кому ты нужна?»

Двери лифта открылись, мы вошли. Он спросил этаж, я выдавила: «Девятый». Двери с грохотом захлопнулись, стуча и скрипя лифт пополз вверх. Где-то между четвертым и пятым он нажал кнопку «СТОП».

Так я здесь и оказалась.

***

Говорить больно, но следователь слушает внимательно и не перебивает. Нервная мелкая дрожь в животе то и дело заставляет меня вздрагивать, от чего пепел с кончика сигареты сыпется в пепельницу, но говорю я спокойно, почти отстранённо. Когда меня только привели в кабинет, я, первым делом, спросила можно ли закурить, но так ни разу и не затянулась.

Пахнет палёным фильтром — сигарета потухла. Следователь предлагает вторую, но я мотаю головой. Он хвалит меня за наполовину откушенную у нападавшего губу и восхищается моим везением и силой духа. Рутинно перечисляет дальнейшие процедуры — снятие отпечатков пальцев с шеи, медицинское освидетельствование прочего ущерба, куртку заберут как улику, так как на ней его кровь.

Мы с мамой выходим на мороз и я, наконец, закуриваю. Мама морщится, но она сама говорила: «Будет тебе восемнадцать — делай что хочешь». Мы идём домой пешком, по дороге она кипятится и не жалеет слов, а я…

Я вдруг чувствую, что страшно проголодалась.