По щучьему велению: Техническое задание для Вселенной

Емеля не был дураком. Дураки, как правило, деятельны в своей глупости: они то заборы не так красят, то шапки набекрень носят. Емеля же был адептом высшего порядка — философии тотального энергосбережения. Любое действие, требующее смены положения тела из горизонтального в любое другое, он рассматривал как личное оскорбление и экзистенциальную угрозу.

Его день начинался не с рассветом, а с первой просьбы от невесток.
— Емеля, сходил бы за водой.
Емеля, лежа на печи, не отвечал. Он практиковал технику «аудиального вакуума», при которой внешние звуковые раздражители не достигали центра принятия решений.
— Емеля, ну тебе говорят! Вёдра пустые!
В ответ — тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием объекта.

Так продолжалось до тех пор, пока невестки, женщины практичные и лишённые пиетета к философским исканиям, не прибегали к методам прямого физического воздействия. Стащив Емелю с печи, они всучили ему в руки вёдра и вытолкали в сени с напутствием не возвращаться без воды.

На реке Емеля первым делом нашёл удобное место на берегу, где можно было бы продолжить прерванное лежание. Но лёд был скользким, а мороз — убедительным. Скрипя сердцем и всеми суставами, он прорубил прорубь и, чертыхнувшись, зачерпнул воды. И тут в одном из вёдер что-то тяжело плеснулось. Щука. Огромная, жирная, с умными, почти человеческими глазами.

— Отпусти меня, Емеля, — вдруг молвила щука. — Я тебе пригожусь.
Емеля посмотрел на щуку. Потом на ведро. Потом снова на щуку. Его первая мысль была не «чудо!», а «вот чёрт, теперь уху варить... а это ж чистить, потрошить, дрова рубить...». Перспектива дополнительных телодвижений его ужаснула.
— Ладно, — буркнул он, вываливая щуку обратно в прорубь. — Плыви. Лишь бы отвязалась.
— Постой! — крикнула щука. — За твою доброту... то есть, за твою лень... в общем, запоминай: скажешь «по щучьему велению, по моему хотению», и любое твоё желание исполнится.

Емеля пожал плечами. Звучало как спам-рассылка от цыган, но запомнить было проще, чем спорить. Он снова набрал воды и, тяжело вздыхая, поплёлся к дому.

На полпути он устал. Вёдра были тяжёлыми, дорога — длинной. Он поставил их на снег и присел на пенёк. «Так, что она там говорила? — подумал он без особого энтузиазма. — А, ну да. По щучьему велению, по моему хотению... ступайте, вёдра, домой сами. А то мне что-то неохота».

И вёдра пошли. Не поплыли по воздуху, а именно пошли — неуклюже, вразвалочку, переваливаясь с боку на бок, как два маленьких пьяных мужичка. Они расплёскивали воду, сбили с ног соседского петуха и оставили на чистом снегу две мокрые, кривые борозды.
Невестки, увидев это, ахнули. А Емеля, глядя им вслед, впервые подумал: «А это... удобно».

Вернувшись домой, он немедленно занял своё законное место на печи.
— Емеля, дров бы наколоть! — крикнула невестка.
Емеля прикрыл глаза.
— По щучьему велению, по моему хотению... топор, сходи наруби дров. А вы, дрова, сами в поленницу сложитесь. Да поаккуратнее там, без энтузиазма.

Топор вылетел из-под лавки, чуть не сбив горшок с геранью, и с деловитым стуком принялся за работу. Через пять минут во двор прибежал разъярённый сосед Семён.
— Емеля! Твой топор окаянный чуть мою козу не зарубил! Совсем одурел?!
Емеля, не открывая глаз, зевнул.
— По щучьему велению, по моему хотению... сосед Семён, иди-ка ты домой. И козу свою привязывай, нечего ей по моему двору шастать.

Сосед Семён развернулся и, как заведённый, молча пошёл домой.

Емеля лежал на печи. В доме было тепло, вода была, дрова наколоты. Впервые в жизни его мир достиг идеального гомеостаза. И это было невероятно, невыносимо скучно.