По следам из чёрных перьев

На пересечении дорог Шнэллос и Гутвэг, очень древних и почти не задетых ни временем, ни войной, стоял путник с разодранным походным рюкзаком. Он был не молод, но и не стар, всего четыре сотни лет прошло с его рождения. Чего говорить, он и сам не мог отнести себя ни к одной из этих двух категорий. Для средних лет выглядел путник староватым и до ужаса уставшим со всеми накопленными морщинами, увечьями и серостью кожи.

«Дорога Шнэллос – путь без надежды, для тех, кому нечего терять. Опасайтесь дикарей проклятых Драконьих Земель», – мрачно зачитывал он предупредительную надпись на указателе, пребывая в некоем задумчивом состоянии. Для этих мест дикари были привычной напастью. Они лишь представляли из себя неприятное дополнение к общему пейзажу приграничных земель.

Сам путник выглядел вполне как местный: бледный, высокий и статный. Волосы, похожие на чёрные тряпки, были убраны в небольшой хвост. Блёклые глаза, некогда имевшие серо-голубой окрас, видели слишком многое на полях сражений, отчего, кроме отчаяния и пустоты, мало что излучали. К слову о сражениях: все они относились к одной затяжной войне, чьи следы были видны не только в глазах путника. Тот также сильно хромал на левую ногу, но отказывался использовать посох или трость из гордости. Крылья его стали не способны летать ввиду размашистых ожогов, впитавшихся до костей пронзительной болью и напоминавших о страшных событиях. Перьев явно не хватало там, где они должны были расти и подчёркивать чистокровность ворона. Оттого он предпочитал носить балахоны и накидки, скрывая не только туловище, но и кисти рук, шею и даже половину лица.

Война в тех местах мало кого пожалела. Сожжённые города и обедневшие деревни на первый взгляд все были одинаковы. Ранее наполненные разнообразными отголосками культуры, местных обычаев и легенд, они пали под натиском пожаров. Сколько бы путник не шёл, какие бы места не посещал, всё было пустым. Пустота, мрак и одиночество – отголоски ярости, уничтожавшей всё на своём пути. «Пустошь Воронов», – так прозвали эти места с окончания войны, что вызывало у живших там врановых отвращение.

– Тьфу! Пустошь! Тупоголовые дикари те, кто смеет называть священный Глауштрейфен вонючей «Пустошью», – ругался старый знакомый путника в придорожном трактире, – сами ничего не возвели, лишь дождались упадка великой страны, ой-й!

Он отставил пивную кружку с такой силой, что столик затрясся, из стороны в сторону хлестала ячменная кислятина, покрывая стенки кружки и поверхность стола. Посетителей было здесь немного: старик не из врановых, являвшийся паломником, – об этом говорило его серое облачение с витиеватым изображением магического огня; наёмник неясного происхождения с исковерканным пожарами лицом; самый дальний столик от входа занимали двое шумных посетителей. Оба были ветеранами, оба не могли смириться с произошедшим, но мысли их разнились.

– И пиво даже ни к чёрту стало, когда посевы погорели. Что скажешь, Ганс? Дрянь, не правда ли?

Ганс Шмеппель не был столь эмоционален. Он обеспокоенно осматривал убранство трактира и кивал на некоторые вопросы боевого товарища. От знака на перекрёстке до трактира было пять минут ходьбы, но ни одного дикаря он так и не встретил. Точнее сказать, там совсем никого не было. Пустырь вместо живописной долины ещё сильнее разочаровал Ганса, который запомнил эти земли цветущим вечнозелёным уголком Вихра. Раньше он со своим другом, имя которому было Уднерт, ездил сюда на охоту и ловлю драконов. Однако это было давно, ещё когда Пустошь звалась Глауштрейфен, и тысячи гостей со всех университетов чародейских искусств приезжали в столицу Шуррдор лишь бы понять секреты иллюзий, заклятий с силой Лура и чар.

– Всё здесь меняется, Уднерт. Будь то пиво, названия, границы, – внезапно ответил Ганс, молчавший до этого около получаса. – Вон, гляди: видишь за стойкой надпись «обслуживаем только чистокровных вранов»? Ей всего несколько лет. Представляешь, так далеко от столицы, а всё равно они думают о чистоте крови. В этих местах триста лет уж как не сыщешь чернопёрого ворона. Забавно.

– Пускай! Негоже диким наше пиво пить.

– Помнишь последнюю охоту здесь? Сколько было разных приезжих. Со всех уголков материка собирались в наших землях, лишь бы увидать драконов! Согласись, тогда была славная охота. Лучшая.

– Не припомню, Ганс, чтобы ты был таким романтиком. Стареешь, дружище. Да, охоту помню я хорошо, но все эти туристы теперь нам враги, и я не желаю даже говорить об этом! – от вызванных воспоминаний он снова хлопнул кружкой по столу, словно стараясь кого-то напугать.

– И даже о твоей жене? Ганс знал, что о таких вещах говорить в присутствии Уднерта не стоило. Не успела начаться война, как жена его товарища бесследно исчезла. Она не являлась врановой, не относилась даже к крылатым народам этого мира, отчего её судьба оставалась загадкой.

– Помню, как раз за этим столиком вы и познакомились. И ты не захотел покинуть это место даже после её пропажи. Что-то же это значит, я прав?

Уднерт хмуро опрокинул кружку, влив в себя остатки пенного напитка, и нехотя посмотрел на старого друга. Лицо его выражало наигранное недовольство темой, пока в глазах открывалась бездна печали от прошлых потерь. Без сомнения, он горевал и не мог принять до конца столь сильные эмоции.

– Ну, Ганс, ну ты и мерзавец. То, что ты не женат, ты не женат, не значит, что бессердечен. Не путай случайные знакомства и такое… Знай одно: её вспоминаю. Люблю, но не должен был, мои чувства порочны. К тому же ей не нравились, – ворон запнулся, перейдя на шепот, – Лорды Глауштрейфена, ты же понимаешь?

Уднерт сделал ещё глоток, поморщившись, и добавил.

– А сюда я прихожу лишь за одним – кружкой пенного для настроения.

Ганс хмыкнул. Противоречия окружали его всё чаще после ухода в увольнение. И дома, и здесь врановые пребывали в негодовании. Великий народ с древней историей теперь не имел ничего за душой, кроме губительных идей и злобы. Всё извне вызывало агрессию, несмотря на то, что на родине даже хлеб отдавал углём и сажей.

– Ты же считаешь местное пиво дрянью.

– Да, ну и что. Меня можно понять! Не пить же медвежье палёнку или беличью бормотуху? Да и где бы? Это всё сейчас сюда не завозят, и стоит оно как рог единорога. Я слышал, бои продолжаются под знаменем «Молота». Вот из-за этого и нет никакого разнообразия в выпивке.

– Я слышал об их чистках. Мало хорошего. Но я не берусь никого судить, – путник стыдливо отвёл глаза, стараясь не попасть на удочку тем, от которых невольно кровь в венах стынет.

– «Молот» вёл набор недавно, кстати. Я удивлён, что ты не стал добровольцем. Не успел? Поссорился с генералом?

– Об этом я и хотел тебе рассказать, придя сюда. Кажется, это вовсе не моё – резать неверных во имя родины.

– Что? Да ты шутишь! – Уднерт саркастично захихикал хриплым голосом, разбудив дремлющего трактирщика за барной стойкой. Бедняга чуть не свалился со стула от столь потусторонних звуков.

Ганс скривил рот, желая получить внятный ответ, что же такого смешного он сказал. К тому же смех старого друга раздражал его не меньше, чем остальных.

– Пока «Молот» набирал бойцов, присуждая им всевозможные титулы, ты предпочёл службе трусливое бегство? Ты, герой сражений при Ненорокано, спаситель Леди Катри, почётный гость дома Батори? Да как же так?!

Ответа долго не было, и в трактире стало тихо. После оживлённых криков Уднерта все обратили внимание на эту пару воронов за столом дальнего угла. В воздухе застыли оцепенение и страх. Трактирщик удалился к книге финансового учёта, которую не открывал, судя по плотному слою пыли, несколько месяцев, да и вряд ли хотел. Паломник, видимо, запаниковав, три раза уронил вилку с едой, пока пытался незаметно есть. Наёмник приковал взгляд к Гансу, желая получше разглядеть такого великого героя, не моргая, будто планируя что-то нехорошее про себя. Казалось, даже паучки под потолком спрятались от Ганса, так он отныне был страшен.

Двое смотрели друг на друга то ли ожидая ответов, то ли разочаровываясь в услышанном. Время тянуло неприятное напряжение, словно умелый охотник тетиву, и кто-то точно должен был поразить другого словом так, чтобы все прошлые разговоры не имели никакой силы и никакого значения. Ганс понимал, что настал его черёд.

– Путаешь ты всё. Не я это. Я всего лишь обычный солдат, пехотинец, и нечего так кричать, – на этом он встал из-за стола, вынул из кармана брошюру тёмно-жёлтого цвета с надписью «Жизнь с чистого листа» и передал другу, не обращая внимания на возникшую у него в лице после последних сказанных слов неодобрительную хмурость и на разлитое по столу в пылу спора пиво. Уднерт напряжённо разглядел листовку, не моргая, взъерошивая перья с каждой секундой. Спустя минуту трактир вновь залился смехом, ехидным и едким, отдающим истерикой.

– Трус. Как ты мог, Ганс, оказаться таким бесхребетным, а? Кто угодно мог, ну почему же именно ты? Боги, зачем я согласился сюда прийти!

Уднерт всё причитал и ругался в пустоту, не давая и слова вставить другим. Трактирщик сделал замечание шумному поситителю, и нарвалася на ту ещё перепалку. На этом Ганс покинул обеденный зал, зная, что за один разговор он нажил себе врагов и потерял остаток друзей.

Комната, которую он снимал, располагалась этажом выше и была предназначена для хранения старых вещей. По одному её виду было понятно, трактир не пользовался спросом так часто, как нуждался в этом. Два старых шкафа, которым скоро бы исполнилось полвека, были набиты пыльным сервизом, наборами битых и поцарапанных тарелок, поломанными карманными часами и глиняными статуэтками разной степени причудливости. Хоть размеры помещения могли стеснить даже ребёнка, кроватей тут стояло три: одна детская, одна сломанная, и последняя, которую занял Ганс. Не сломанная, но скрипящая из-за старости и усталости крепежа. Был здесь и сундук у самой двери, который еле закрывался из-за обилия старой одежды, которую кто-то хотел зашить, но долгое время откладывал на потом и забывал. И лишь под самым окошком стоял наполовину свободный комод. Там путник и расположился, что, всё же, далось ему с некоторым трудом. Уверенности в завтрашнем дне он не имел, но возвращаться домой тоже было поздно. Думать о доме каждый раз было испытанием.

***

Там, в Шуррдоре, жизнь казалась просто невозможной. Всё, от вечного смога с заводов и мануфактур до грязных бедняков в каждом переулке, несло на себе отпечаток ожидания перед поражением. Не смея оправиться от осады, врановые с недоверием смотрели друг на друга, ибо любое слово, будь оно наполнено толикой радости и оживления, вызывало отторжение как что-то противоестественное. Город не был жив и не здравствовал, скорее страдал от полоумия и подавленности.

«Леди не появлялась перед народом уже больше года! Не отправилась ли её душа к Богам?», – слышалось из каждого угла. Ганс тоже задавался вопросом, куда попряталась семья правителей святой земли. Леди Рронда Катри была на троне до того три года, придя к власти в самом конце войны, даже обстоятельства её коронации не сулили роду ничего хорошего. Внезапная кончина её дяди, правившего весь военный период, вызывала подозрения у всех главнокомандующих. «Как же так, сильный лидер святой нации умер, подавившись во время обеда? Такого быть не может, это был яд, это были диверсанты от наших врагов, или же сами Боги вмешались!» – никто не верил в естественность происходящего, косо поглядывая на юную Леди, совсем не внушавшую уверенность. Но на стороне Рронды был генерал Батори. По стечению обстоятельств, Ганс Шмеппель в те непростые времена состоял в свите его приближённых.

Письмо с требованием явиться к генералу в ставку дошло до получателя поздно ночью и имело гриф срочности.

– Герр Батори, разрешите войти, – приветствуя начальника воинским жестом, вошёл в его кабинет Ганс, уже получивший свои боевые травмы.

Генерал восседал на кресле из кожи буйвола в красном оттенке. Кабинет уходил сильно вверх, и держался расписанными золотом колоннами. В темноте горело пять парафиновых свечей, подчёркивая старомодность и высокое положение командира, который не признавал масляные лампады. На фоне кабинета и его убранства солдат Шмеппель казался сам себе никчёмным муравьём, столь незаметным, что не понимал, как его могли заметить высшие эшелоны власти.

– А-а, это вы, Ганс. Не стойте в дверях, проходите, – послышался низкий голос, закалённый железом и огнём. Высота кабинета усиливала его многократно, но не давала выйти звуку за пределы комнаты, благодаря толстым деревянным стенам. Здесь были лишь они двое, взаперти.

– Вы, верно, мало представляете, зачем я вызвал вас после полуночи. Стоявший гордо, но слегка потерянно, солдат ответил отрицательно.

– Сядьте, – приказал генерал, и после выполнения продолжил, смотря в огонь и очерчивая в голове каждый его силуэт как отдельный сюжет. – Я в крайней степени обеспокоен, Ганс. Спустя столько лет упорной работы и выявления предателей, мы упустили из виду самые очевидные варианты. Есть информация о некоторых из нас, кто ставит под сомнение богоизбранность семьи лордов. – На этой фразе ворон в кресле мрачно взял в руки перо феникса и что-то зафиксировал в записной книжке. Он глядел то на свои записи, то на вызванного солдата и ухмылялся так, будто именно Ганс должен раскаяться в инакомыслии. Давящий полумрак от пяти свечей поглощал мысли и затягивал их далеко в сомнения.

– Мой господин, вы имеете в виду, в наших рядах появился тот, кто распространяет ложные данные? – неуверенно поинтересовался солдат.

– Я ничего не имею в виду. Я утверждаю – среди нас предатель. Надо лишь установить личность и показательно уничтожить. Кто, как не вы, способен быстро и точно выполнять приказы? – на этом герр Батори передал свои записи со всей имеющейся информацией солдату. – Вы поняли, что требуется от вас?

У Ганса тут же отлегло, никаких подозрений у командования он не вызывал. Но он знал, что это ненадолго.

– Так точно, немедленно приступлю к поискам.

– Во-от, – генерал расплылся в довольной, но сдержанной улыбке, – Вот такими я желал бы видеть всех воронов. Вы бы стали настоящим примером, гордостью нации. Уверен, я не один вижу в вас величие и верность.

– Я весьма польщён, генерал Батори, – на этом солдат встал с кресла, стараясь поскорее завершить диалог наедине со своим командиром. Невзирая на почтение и уважение, которое Ганс испытывал к этому ворону, он не мог находиться рядом с ним больше четверти часа без третьих лиц. Он был уверен: герр Николаус Батори умеет по глазам читать самые потаённые мысли. А если надо, он выжмет из своей жертвы даже те мысли, места которым в уме ранее не находилось.

Много воды утекло с тех пор. От размышлений о прошлом спасали лишь мур’солирские сигары, стремительно исчезавшие из запасов бывалого солдата. Одну он закуривал прямо сейчас, опираясь на комод под окном, окидывая взглядом безлюдные тропы. Лишь у самого горизонта струился дым от костров и немногочисленных печей многосемейных бараков. Он путался с рыжими и алыми облаками закатного неба, уходя далеко, к звёздам. Уже когда Лур вознёсся, освещая пыльные пустыри серебряными переливами, а посетители покинули обеденный зал трактира, разойдясь по комнаткам, Ганс спросил сам себя: «Величие и верность? Интересно, почему же мне самому этого в себе не найти?» Впереди ждала ночь, влекущая в сон тяжестью предстоящих мыслей, и ворон поспешил занять свою скрипучую кровать.