По следам убийцы

Осеннее утро медленно поднимало ото сна небольшую деревушку, окруженную с трех сторон лесом. Лишь одна дорога вела к Ругвальду с четвертой стороны, не давая местным жителям полностью раствориться в чаще. Благодаря расположению деревни, здесь было множество охотников и ремесленников, но почти не было скотоводов или землепашцев. Десяток деревянных домов был увешан разнообразными охотничьими трофеями, а их хозяева обожали хвастаться перед соседями редкостью своих экспонатов, что иногда приводило к дракам.

На фоне этих домов резко выделялся каменный храм. Могло показаться, что в лучшие годы он стоил как половина деревни (что, впрочем, недалеко от правды). Сейчас же он казался несколько пустым и полуразрушенным. В нем вот уже второй час тихо молился седой старик в монашеской рясе.

— И сказал Ты: прощаю я каждого, кто последует пути моему, ибо я покой и жизнь твоя, ибо лишь со мной ты избавишься от грехов мирских и заслужишь покой и прощение — как при жизни, так и в Чаще лесной. Защищай соседей своих, и Я никогда не оставлю тебя одного… — Старик на мгновение замолк, с отчаянием глядя на алтарь. — Так почему я до сих пор слышу его шепот по ночам?

Дверь в храм отворилась, и внутрь вошел юный охотник с каштановыми волосами. Он был в недорогой льняной одежде, а на лице красовалась щетина. Взгляд его был молодым и бодрым.

— Доброе утро, Генрих, я не отвлекаю тебя?

— Нет, что ты… — Старик встал с колен, отчего те громко хрустнули. — Ты пришел за благословением, Арон?

— Да. Другие ребята уже вышли на охоту, так что мне стоило бы поторопиться. А то сам их знаешь: сил хватает, чтобы весь лес выследить, а вот ума, чтобы не брать лишнего, у них нет. Вот и должен же кто-то за ними приглядывать.

— А как же старшие охотники?

— Мой отец захворал, Карл в город уехал, ну а Штефан…

— Как всегда не занимается воспитанием собственного сына? Все балует и балует его… Ладно, вставай на одно колено.

Арон послушно опустился на одно колено и склонил голову перед алтарем.

— Хозяин леса и тропы, не води сына своего за нос по чаще лесной, не играй с ним на потеху зверью, ибо сегодня он встанет на стражу каждой матери и каждого ребенка слуг Твоих. Веди его тайными тропами к каждому, кого коснется несправедливая рука юных глупцов. Иди же, Арон, пока твои друзья не начали на спор расстреливать зверей, как в прошлый раз.

Арон кивнул и побежал в сторону леса. Генрих же оглянулся на алтарь и со вздохом накинул тулуп из волчьей шкуры. Заткнув за пояс охотничий кинжал, он вышел на улицу и закрыл за собой дверь храма.

В деревне всегда было тихо. Ранним утром, пока в других селениях кричат петухи, а крестьяне просыпаются возделывать землю, в Ругвальде охотники сами, без посторонней помощи, встают рано утром и тихо, словно волки на охоте, отправляются по своим делам. Генрих обожал тишину этой деревни. Лишь ближе к полудню тишина нарушалась работой местного кузнеца. Плавной поступью он двинулся вперед. Вскоре на глаза ему попался староста деревни Варрин. Это был мужчина лет тридцати пяти. Черные волосы с проседью, небольшая криво стриженая борода и довольно оптимистичный взгляд заметно выделяли его на фоне остальных охотников. Несмотря на прожитые годы, в его руках все еще чувствовалась немалая сила. Он молчаливо вырезал из дерева фигурку волка.

— А вот и сам жрец явился. — Варрин улыбнулся. — Присаживайся. Небось, устал от утренних молитв?

— Да… — Генрих со старческим скрипом опустился на лавку. — С каждым днем колени хрустят все громче и громче. Того гляди, всю дичь ребятам на утренней охоте распугаю.

— А ты как хотел? — Усмехнулся Варрин. — Чем дольше мы живем, тем сильнее слышится зов Чащи. А вообще советую начать молиться чуть менее рьяно. Может, хоть шкуру какую подстелешь под ноги?

— Нет… — Генрих на мгновение задумался. — Нет, мне полезно молиться на холодном полу. Полезно для души. Напоминает о прошлых грехах.

— Ты слишком жесток к себе. Помяни мое слово: даже монах, оставшись наедине с монашкой, будет заниматься далеко не молитвами. — Варрин хитро прищурился. — Что уж говорить о нас, детях леса? Каждый в чем-то провинился, это не повод губить свои последние деньки, их ведь и так мало.

— Говори за себя. Я-то еще явно не одну зиму проживу. Гранхарт, видимо, имеет на меня большие планы.

— Опять ты с темы перескакиваешь, словно белка на другую ветку… — Варрин вздохнул. — Ладно, вепрь упертый, твое дело. Но когда ты к нашему травнику заглянешь с жалобами на негнущиеся колени, я не упущу возможности подколоть тебя.

— Не упустишь так же, как и ту девку Марту? Помню я, как ты лет десять назад приходил ко мне со слезами…

— Тихо ты! Если моя Ида это услышит — обоих на рагу пустит! Да и вообще, люди со временем сильно меняются. Та же Марта нынче совсем своего мужа Курта доконала. Он теперь по поводу и без в лесу засиживается. Да ты себя-то вспомни! Мой отец, будучи старостой, каждый день после обеда приходил и крыл тебя за глаза почем свет стоит. Он говорил, что ты вечно клянчил у него деньги, и что теперь? Твой храм уже разваливается, словно благородные дома из баллад, а ты деньги не то, что не клянчишь — ты их даже от нас не принимаешь! Я же знаю, что подобное не происходит на пустом месте. Скажи мне, друг, что случилось? Что гложет тебя вот уже десять лет?

— Я тебе уже говорил, — Генрих с трудом встал. — я пересмотрел свои взгляды на жизнь. Что ж, передавай Иде от меня привет.

— Мог бы и сам передать. — Проворчал Варрин, но Генриха это не остановило, и он двинулся дальше.

Старческой походкой он шел мимо домов. Здесь остались лишь ремесленники, жены охотников да местная знаменитость — Травник, что старательно выращивал разные целебные травы. Генрих, впрочем, шел дальше, в сторону ворот. Дойдя до них, он свернул направо от дороги, к лесу. Там, в окружении деревьев и птиц, находилась обыкновенная опушка. Генрих сел у ближайшего дерева, и колени вновь хрустнули, но в этот раз он не обратил внимания на боль. Опушка была самой обычной, разве что люди здесь никогда не задерживались, ибо незачем. Для охотников тут нечем поживиться, а для молодых романтиков это место слишком скучно и непримечательно, особенно на фоне куда более укромных и сказочных уголков леса. Генрих же сидел и молча смотрел в одну точку — на легкую возвышенность высотой в пару сантиметров почти в центре опушки. Целый час он лишь безмолвно шевелил губами, словно повторяя молитву. Когда он окончил, то на пару мгновений прикрыл лицо руками, будто бы от усталости, а после медленно встал и побрел обратно.