По ту сторону

Глаза мамы с застывшим немым укором он видел теперь каждую ночь. Они являлись ему из темноты спальни, из отсветов догорающих свечей, из тёмных углов, где шевелились пугающе живые тени. Она ждала. Всегда ждала.

— Только не будь таким, как отец, — шептала она в бреду, когда болезнь уже взяла своё.

Её горячие, сухие пальцы сжимали его запястье с неожиданной силой.

— Не будь монстром. Стань достойным человеком. Ты будешь управлять имением, ты преумножишь состояние, ты — моя кровь.

Кашель душил её, не давая закончить. Она ждала, что он повзрослеет. Ждала, что из застенчивого мальчика, вечно прячущегося в библиотеке с книгой в руках, вырастет твёрдый, волевой мужчина, образцовый виконт, продолжатель рода де Валькуров.

Но она так и не дождалась.

Смерть от тяжёлой болезни пришла ранней весной, когда снег ещё не сошёл, а почки на деревьях только набухали. Николя остался один. Совсем один в огромном особняке, где каждая половица помнила шаги матери, где в будуаре ещё витал запах её духов, а в столовой всё так же по его просьбе накрывали ужин на двоих.

Чувство вины поселилось в нём так прочно, словно заноза в сердце. Оно дышало с ним одним воздухом, сидело напротив за ужином, ложилось рядом в постель. Он винил себя за то, что не оправдал надежд. За то, что живёт, а её теперь нет. В глубине души он всегда боялся стать «монстром» — своим собственным отцом, которого почти не помнил, но о котором ходили страшные слухи.

Теперь его спасали только две вещи: тренировки по фехтованию и книги. Его тренировал старый отставной офицер, сир Анри: они часами могли сражаться в зале для фехтования. Пот градом катился по лицу, мышцы горели, и хотя бы на миг боль физическая заглушала боль душевную. Библиотека огромная, таинственная, с книгами на трёх разных языках — она стала его убежищем. В ней он вёл диспуты с мёртвыми философами, и те, в отличие от живых людей, не требовали от него быть кем‑то другим.

Осенью, спустя полгода после похорон матери, Николя де Валькур впервые почувствовал это странное ощущение, что реальность неуловимо изменилась. Поначалу он думал, что сходит с ума. Всё дело было в зеркале.

В имении, доставшемся ему от отца, было множество зеркал. Самое большое, в человеческий рост, висело в дальней гостиной, куда Николя нередко приходил с книгой. Тяжёлая рама из почерневшего серебра изображала искусно сплетённые крылья воронов и розы — работа старого мастера. Он часто подолгу задерживался взглядом на своём отражении и искал в лице материнские черты.

Поначалу он списывал всё на игру света или же усталость глаз после долгого чтения. Ему казалось, что его отражение в серебряной глади запаздывает. Когда Николя поднимал бровь, двойник изгибал её мгновением позже. Николя проводил рукой по волосам — отражение касалось виска, когда рука уже опускалась. Неуловимые моменты запаздывания.

— Ты просто слишком много думаешь о ней, — нервно шептал он себе под нос, кутаясь в сюртук.

— Зеркала не могут лгать, они лишь повторяют наши движения. Тебе всё это кажется. А что, если не кажется? Что, если тот самовлюблённый тип в зеркале это и есть «монстр»? Что, если это ты и есть? — он до боли зажмурил глаза. Когда открыл их, отражение осуждающе смотрело на него.

Следующей ночью разразилась страшная гроза. Небо над Парижем разверзлось. Дождь хлестал по стёклам так, будто хотел выбить их, а ветер выл в каминных трубах голосами сотен проклятых душ. Николя сидел в кресле у камина с томиком Монтеня, но буквы расплывались перед глазами. Пора было отдохнуть.

Ослепительная вспышка разорвала тьму за окном, и почти сразу же оглушительный треск, звон стекла. Кажется, позади разбилось окно. Последовавший гром ударил не снаружи, а как будто бы совсем рядом. Николя отбросил книгу, оглядываясь. В комнате на секунду стало ослепительно бело.

Шаровая молния - сгусток яркого света величиной с кулак, влетела в комнату через разбитый проём окна и, не касаясь пола, плавно поплыла к зеркалу в почерневшей раме.

Николя, затаив дыхание, заворожённо наблюдал, как белый шар коснулся амальгамы. Взрыва не последовало. Серебряная поверхность зеркала пошла рябью, словно вода в пруду, а затем пропала, превратившись из отражающей глади в проход, за которым клубился серый туман.

Повинуясь любопытству, смешанному со страхом перед неизведанным, Николя подошёл к зеркалу. Туман рассеялся. Он увидел вместо отражения бесконечный коридор, стены которого были увешаны зеркалами в человеческий рост. И в каждом из них отражался он сам.

— Хочешь войти? — раздался голос, похожий на его собственный, но более грубый.

— Хочешь встретиться с собой? Твоя мать желала, чтобы ты стал одним из нас. Выбери, кем же ты хочешь стать на самом деле.

Зеркало пропустило его беспрепятственно. Когда Николя подошёл к первой раме, там был такой же вход, как и в гостиной.

Первое встреченное отражение был Николя‑Muscadins. Он стоял, прислонившись к невидимой стене, в безупречном зелёном фраке, в сияющих застёжками туфлях. Его щёки были гладко выбриты и слегка припудрены по моде, от него пахло дорогими мускусными духами, точно так же, как пахло от отца. В руке он держал изящный складной веер из слоновой кости и чёрных кружев. Поза повторяла позу отца на единственном сохранившемся портрете, висевшем в гостиной.

— А, явился наконец, — усмехнулся Muscadins, шумно сложив веер.

— Вечно ты в своей меланхолии, в халате, с книжкой, невзрачный и неряшливый. Матушка была бы в ужасе от того, как ты проводишь свободное время. А ведь я — это ты, каким ты должен был стать. Тот, кто умеет нравиться, настоящий виконт. Именно таким она хотела тебя видеть.

— Ты лишь порождение моего разума, — открыв широко глаза от страха, прошептал Николя.

— Ты — то, чем был мой отец. Пустая жестокая оболочка.

— Монстр? — Веер в руках Muscadins хищно расправился, превратившись в острый, как лезвие, полукруг.

— Защищайся или стань мной.

Он бросился вперёд с грацией хищника. Веер просвистел в воздухе, целя в лицо. Но Николя был готов: реакция сработала безукоризненно — спасибо бессонным ночам и сиру Анри. Удар веера он встретил ребром ладони, отбил в сторону и, схватив двойника за кружевное жабо, отшвырнул в туман.

— Мама ошиблась, — сказал он вслед рассыпающемуся облаку пудры.

— Ты не монстр. Ты просто шут.

Николя пошёл дальше. Воздух стал тяжёлым, спёртым. Он услышал тяжёлое дыхание и звон стали. На него надвигался другой он сам — взмокший, раскрасневшийся, в расстёгнутой рубахе, с рапирой в руке.

— Учитель сказал, что я делаю успехи, — прохрипел фехтовальщик, вытирая лоб грязной перчаткой.

— Но он не знает, что успех — это просто боль, которая глушит воспоминания. Зачем ты тренируешься, Николя? Чтобы забыться? Чтобы не думать о ней? Покажи, на что ты способен без своих книжек.

Рапира сверкнула. Это был не бой в прямом смысле, а словно бы танец. Николя уворачивался, парировал пустыми руками, чувствуя, как сталь проходит мимо кожи холодным дуновением. Он вспомнил все уроки тренера. Прыжок, ещё прыжок. Нырнув под выпад, он с силой впечатал кулак в солнечное сплетение потного двойника. Тот выронил рапиру и согнулся пополам.

— Ты не поможешь мне забыть её, — выдохнул Николя, глядя, как фехтовальщик рассыпается на части, оседая песком.

— Я не хочу забывать, но мне придётся смириться с потерей.

Следующее пространство было наполнено ароматом роз и звуками приятной музыки — кажется, это была лира. Николя почувствовал щемящую тоску в сердце. Навстречу ему шёл юноша с горящим мечтательным взглядом — Николя‑влюблённый. Он был прекрасен той пылкой и живой красотой, которая сводит с ума женщин. В его руке был миниатюрный портрет красивой девушки.

— Ты знаешь, что такое любить? — спросил влюблённый, приближаясь.

— Ты только читал об этом в своих книгах. А я жил этим. Я любил больше жизни. Я целовал их руки и нежные ключицы, я был любовником самым старательным и нежным.

Он раскрыл объятия. И это было страшнее рапиры. Его оружием была нежность липкая, удушающая, всепоглощающая. Поцелуи. Они сыпались на Николя, как ядовитые бабочки, сладкие, высасывающие волю.

Влюблённый обнимал его, шептал слова признаний той девушке на балу, и каждое слово было лезвием, входящим под кожу. Николя никогда не любил. И он боялся этого чувства. Единственная, кого он любил, была мать. Но то была любовь иного рода.

— Ты виноват, — шептал влюблённый.

— Ты не смог спасти её, даже доктора не успел позвать. Она умерла из‑за тебя.

— Нет! — закричал Николя, отталкивая его.

— Любовь бывает разной! Но я должен отпустить её. Она не хотела бы, чтобы я тонул в этой тоске. Я должен идти дальше, должен задуматься о продолжении рода.

Он собрал всю свою волю, всю силу, которую мать хотела в нём видеть. И ударил. Он просто перестал чувствовать этого двойника, закрылся от него, перестал терзать себя прошлым. И влюблённый, лишённый подпитки виной, истаял, как утренний туман, оставив после себя лишь лёгкий аромат маминых духов.

Последний зал был тих и сумрачен. В центре его стоял Николя с книгой в руке. Он был бледен, задумчив, в глазах его отражалась вечность. Это был тот, кого мать не успела хорошо узнать, философ.

— Вот мы и встретились, — сказал философ, закрывая томик.

— Я — твоя гордость, твой острый ум. Я тот, кто подсказывает тебе, что мир лишь иллюзия, что всё суета. Однако пока ты смотришь в книги, жизнь проходит мимо. Мать звала тебя в жизнь, а ты прятался здесь, со мной. Скажи, не правда ли тут уютно?

Вместо оружия он поднял гусиное перо. Оно блеснуло острым очинком.

— Ты не враг, — покачал головой Николя.

— Ты — часть меня. Мама боялась, что я стану монстром, как отец. Но монстры не интересуются философией и поэзией. Я не буду отцом, я буду милосерден к слугам и жене. Не буду ходить на казни и макать свой платок в кровь замученных на эшафоте. Мир слишком прекрасен и многогранен, чтобы тратить столько времени на книги. Я понял, что должен выходить в свет.

Они сошлись в схватке. Перо философа чертило в воздухе невидимые строки, и эти строки резали плоть, оставляя кровавые буквы на коже. Каждое движение пера рождало в голове Николя мысль: «А стоило ли вообще жить, если её нет? А зачем теперь стараться? А если всё тщетно?». Это было сражение духовное. Николя истекал сомнениями. Он видел, как философ уверенно, строчка за строчкой, исписывает его тело неуверенностью.

И тогда Николя сделал то, чего никогда не смог бы, когда записывал свои мысли на пергамент. Он протянул руку и вырвал перо из пальцев двойника и сломал его. А затем взял философа за плечи и сильно встряхнул.

— Мысли, конечно, важны, — сказал он, глядя в большие глаза своего двойника.

— Мама учила меня думать, но жить с постоянными мыслями, что ты виновен во всём, даже в своём существовании, слишком тяжело. Идеи и мысли должны служить жизни, а не разрушать её. Она ждала, что я повзрослею. Может быть, взросление это не выбор одной из сторон, а умение применять их все?

Философ горько улыбнулся, кивнул и растаял, растворившись в воздухе парящими страницами.

Николя остался один в центре коридора. Он чувствовал себя как никогда цельным. Перед ним вновь возникло зеркало, ведущее обратно в гостиную, где догорал камин.

Он шагнул через грань. В комнате ничего не поменялось, так же дул ветер из разбитого окна. Старое зеркало в почерневшей раме снова стало обычным серебром. Николя обернулся к нему и посмотрел на своё отражение: он видел теперь их всех. Все они составляли его личность.

— Ты простишь меня, мама? — тихо спросил он у отражения.

— Я не стал монстром. Но я не стал и тем, кого ты рисовала в своих мечтах. Я стал собой. Надеюсь, этого достаточно.

Он улыбнулся своему отражению, и на этот раз отражение улыбнулось ему без задержки.

Впервые за долгие месяцы Николя почувствовал, что не ощущает больше вины за то, что не стал чьей‑то мечтой.