По ту сторону холста

***

Я шёл по самой узкой улице Питера, ссутулившись, не поднимая глаз от мешанины из грязи и снега. Между невысокими старыми зданиями могли разъехаться разве что два велосипеда. Но я чувствовал, что вокруг меня пустыня. Пальто и намотанный на шею в три слоя шарф не спасали от пронизывающего ветра, которым сегодня дышала Нева. К вечеру становилось холоднее. Я попытался спрятать уши в воротнике, но не очень преуспел. Всю жизнь прожить в этом городе и продолжить доверять мартовскому солнцу, не прихватив с собой шапку и перчатки, – это надо быть тем ещё наивным болваном.

Стоило бы остаться дома. Я так не хотел ехать на эту встречу, что собирался дольше обычного, и уже сильно опаздывал. Но заставить себя торопиться так и не смог. Мой агент уже привык, что я всегда копаюсь очень долго и что ген, ответственный за пунктуальность, у меня напрочь отсутствует, но сегодня я рисковал нарваться на лекцию про неуважение к чужому времени. Интуиция подсказывала, что агент будет названивать и подстёгивать меня, потому что и его терпение не безгранично. Я не ошибся. Телефон заорал в заднем кармане, как только я вышел с Репина на Румянцевскую площадь, где на парковке стояла моя машина.

Вечно бодрый и радостный тон агента сейчас вызывал отвращение. Он спрашивал, где я и когда уже приеду, параллельно говорил с кем-то, умудрялся шутить и, кажется, флиртовал с какой-то девицей. Я слышал женский смех на заднем плане. Интересно, на каком допинге он сидит, чтобы быть таким энергичным?

Я ответил, что уже еду, и остановился. Жутко хотелось курить. А ведь недавно думал, что удалось бросить. Мне всегда хочется курить, когда что-то раздражает. Эта бессмысленная встреча творческого объединения художников стала последней каплей. Всегда был интровертом и ненавидел сборища, где надо общаться, быть милым и проявлять дружелюбие к тем, кто якобы может быть полезен.

Одна такая тусовка выбивает меня из рабочего состояния на неделю. В отличие от многих своих знакомых, общение и нахождение в центре внимания не наполняет меня и не вдохновляет, а выпивает досуха и выматывает. После каждого такого события я вынужден приходить в себя и восполнять энергию, находясь в одиночестве несколько дней. Возможно, я воспринимаю дым сигарет неким символическим оберегом от общения, как репеллент от комаров.

Когда я узнал об этой встрече и понял, что её не избежать, сорвался – купил пачку. И сейчас немного грела мысль, что можно оттянуть ненавистную поездку на несколько блаженных минут в обществе сигареты.

– Вот и поторопись. Ты же знаешь, в нашем деле главное – тусовка. Будешь подъезжать, позвонишь, я объясню, куда идти, – быстро проговорил агент.

– Позвонишь, – прорычал я в ответ.

Он на это только снисходительно посмеялся и таким же приторно весёлым тоном сказал, чтобы я не расстраивался, что, мол, мы что-нибудь придумаем и вернём мне мою любовь. Она подуется и простит.

Я скривился и сжал пластиковые бока телефона до боли в руке. Агент умел виртуозно сыпать тоннами соль на рану, даже не замечая этого. И правда – простота хуже воровства.

Я что-то буркнул, нажал на кнопку отмены и брезгливо сунул телефон обратно в карман. Вместо него достал заветную пачку и зажигалку.

Ветер с издёвкой гасил пламя, не давая прикурить, но я его перехитрил, спрятав ладонь с зажигалкой в отвороте пальто. Кончик сигареты начал тлеть, и я с наслаждением сделал первую затяжку. Кажется, на этот раз я продержался без никотина целых четыре месяца.

С непривычки голову повело, в горле запершило, и я закашлялся. Гадость какая! Я посмотрел на сигарету, как на предавшего меня в трудную минуту друга. Какое уж тут удовольствие?

До машины оставалось несколько шагов, и раньше я бы бросил окурок прямо на асфальт. Теперь не мог.

Она как-то сказала, что бабушкам-дворникам приходится собирать мелкий мусор руками, если его не получалось, например, вымести из травы. В том числе и вот такие окурки, выброшенные беспечными курильщиками.

Эти слова въелись в память, и моё природное занудство сделало привычкой выбрасывать окурки в урну. Добавился ещё один пункт в список тараканов, которые отвечали в моей голове за исполнение правил.

Я поплёлся искать урну. Как ни странно, в Питере с этим далеко не всё хорошо. Пришлось обойти длинную изгородь и проникнуть в парк, где у лавочек обнаружилось искомое.

А вы ещё спрашиваете, почему я постоянно опаздываю. Да вот поэтому.

Оставшуюся почти полную пачку решил пока не выбрасывать – впереди ждал долгий безрадостный вечер в компании коллег-художников и людей, которые считали, что разбираются в искусстве.

Я подошёл к машине и полез в левый карман, чтобы достать ключи. Через секунду выдернул руку и ошалело уставился на тонкий порез над ногтем указательного пальца. Что-то в кармане вспороло кожу, неглубоко, но весьма неприятно.

Выступила капля крови, и я машинально слизал её.

Это ж надо так умудриться.

Я снова залез в карман, уже аккуратнее, и вынул коварное нечто. Им оказался смятый листок бумаги.

Не обязательно было его разворачивать, чтобы вспомнить, что это. Желудок свело спазмом. Глаза бы мои не видели этот рекламный буклет, но пальцы осторожно развернули и разгладили складки, не слушаясь отчаянных протестов сердца.

Отличный дизайн, надо заметить. Мне бы радоваться, гордиться и разослать всем, кто не верил. Пусть узнают, что персональная выставка моих работ всё-таки состоится.

Но я не мог. Мой триумф не имел никакого смысла без Неё. Без Той, что смотрела на меня с буклета.

Из-за этой проклятой выставки, из-за этого злосчастного буклета мы сильно поссорились, и очень не хочется думать, что расстались.

Всегда имея кучу запасных планов и практически никогда не попадая в безвыходные ситуации, я не знал, что делать сейчас. Не знал, как вернуть Её.

***

Я встретил Её на выставке, где среди прочих висели и мои картины. Они принимали участие, как некий гвоздь программы, в показе нашего творческого объединения. Я бы с удовольствием отказался от этой презентации, потому что выставляться в окружении однотипных эльфийских принцесс с огромной грудью и пустым взглядом, окружённых цветами всех мастей, – откровенная стыдобища. Мои работы, как профессионала, не поднимали статуса этих горе-художников. Скорее наоборот – это я опускался на уровень недоучек. Но агент меня убедил. Либо не выставляться совсем и погрязнуть в преподавании и безвестности, либо показывать своё творчество хотя бы так, хотя бы в такой сомнительной компании.

Попасть в тренд в мире искусства в двадцать первом веке может тот, кто сильнее всех выпендрится и шокирует. Публику привлекает труп лошади, прибитый к стене, или огромный клубок живых пауков, склеенных между собой. Современное искусство беспощадно. Тем, кто хочет создавать что-то действительно прекрасное, приходится очень туго. Должен найтись толстосум или известная шишка, которая скажет, что это круто и ценно. Тогда, в какой бы технике и что бы ты ни творил, тебя будут покупать и восхищаться твоими шедеврами.

Я считаю свои работы если не гениальными, то как минимум достойными восторгов самой искушённой публики. Мне казалось, что обнажённая натура в стиле экспрессионизма, в ярких красках и смешанной технике должна была привлечь в какой-то момент такую вот шишку, которая всем скажет любить меня. Мой агент, к слову, думал так же.

Он с трудом уговорил меня выставиться на этом показе, пообещав, что я непременно встречу тут нужного человека.

Удивительно, но агент не ошибся.

Она и правда была нужна мне.

Улыбка – вот что меня в Ней поразило. Она стояла напротив картины и улыбалась. Я не сразу увидел, что это была за работа, но невольно тоже начал улыбаться. Не понимая, что могло вызвать такие искренние тёплые чувства, я подошёл ближе и поздоровался. Она обернулась и посмотрела прямо в глаза, не переставая улыбаться, и меня окатило такой волной нежности, что я растерялся.

– Это чудесно! – произнесла Она, кивнув на картину.

Только тогда я перевёл взгляд на своё собственное творение.

Это была старая студенческая работа более чем десятилетней давности. Раз уж я оказался «звездой» среди всего этого цветастого кошмара, я потребовал выставить как можно больше своих картин. Может, хотел взять количеством, чтобы не затеряться среди безвкусицы.

Она почему-то смотрела не на мои новые произведения, которыми я так гордился. Её привлёк образ поющего артиста. Хаотичными яркими брызгами я изобразил, как мелодия льётся из него. Он проживал каждую ноту так, словно пропитывал её своей кровью, вынимал всё своё естество и вкладывал в каждую пропетую фразу. Я поймал миг единения человека и музыки в наивысшей точке, когда их невозможно разделить и сказать, где заканчивается артист и начинается песня. Фон был практически чёрным, чтобы показать, как исчезает в такие минуты окружающее пространство.

Эта работа появилась после того, как приятель затащил меня несколько лет назад в клуб «Арктика» на выступление какой-то группы. Недорогой билет, весёлые рокеры. Я ничего особенного не ожидал увидеть в тот вечер. Но когда зазвучала баллада и на глазах вокалиста появились слёзы, я был поражён. Не в Мариинском театре, куда специально приходят и платят за профессионализм и эмоции, а в обычном рок-клубе, где лишь бы в ноты попадал, да и то не обязательно… Он пел так, словно это была последняя песня в его жизни. Тогда я понял, в каком стиле хочу писать – страсть, экспрессия, уход от реализма в символизм и мир чувственного изображения действительности.

Правда, очень быстро моим вдохновением стали девушки и их прекрасные тела, но даже их я писал с точки зрения эмоций, которые они вызывали, и именно эта картина с музыкантом сподвигла меня на подобный стиль.

Она словно знала это, разглядела сам источник, моё сокровенное. Признаться, на секунду я даже пожалел, что выставил эту картину. То, как она смотрела, как говорила о картине, навело меня на мысль, что вдруг внезапно появился человек, который был в состоянии видеть то, что я всегда усердно пытался скрыть.

Настоящее искусство как рентген, безжалостно разоблачает все наши тайны. Ведь, когда мы творим, мы не можем врать, как бы нам того ни хотелось.

Вот я и нашёл способ не говорить правды с помощью своих нагих красавиц. Я рассказывал о них и о том, как восхищаюсь их телами. Сколько на свете мужчин, готовых восторгаться женскими формами, выраженными ярким языком экспрессионизма? Тысячи. Так легко затеряться в их числе.

Разве я мог подумать, что кто-то разглядит среди всего этого осколок моей души на картине с музыкантом.

Я насторожился, но отступать было уже поздно.

Не успел я сказать и слова – подлетел мой как всегда сияющий агент, обнял Её за талию и жизнерадостно протараторил, что моих студенток и моделей мне мало, и что я совсем обнаглел и принялся за его любовниц. Шутка не показалась мне смешной. В общем, как и всегда.

Сразу стало как-то неуютно. Он такой огромный, как каланча, весь из себя мажор с золотыми часами на руке, и Она рядом, такая маленькая, хрупкая в скромной, скрывающей всё на свете одежде и в кроссовках. Более несочетаемую пару невозможно представить. К тому же агент был женат на бывшей модели – полной противоположности этой девушки.

Но моё замешательство длилось всего пару неприятных секунд.

Она со смехом ответила, что является скорее любовницей его котов, и выскользнула из длинных рук.

– Вот так всегда, – сокрушённо произнес он, примирительно улыбаясь. – Ей только коты мои интересны. А вы уже познакомились? – он снова оживился и замахал руками. – Мой друг художник и поэт, – теперь агент облапал меня. – К твоим услугам. Талантлив, умён, занудлив и терпеть не может тусовки. Всё, как ты любишь, – презентовал он меня, а я не сопротивлялся, наблюдая за реакцией девушки. В тот момент я с удовольствием отметил огонёк интереса в Её глазах. – Но у него нет котов, так что даже не знаю, как вы поладите, – он наконец меня отпустил и принялся представлять Её: – Моя прекрасная соседка, которой я задолжал поход в кино за то, что она героически заботилась и, надеюсь, продолжит заботиться о моих котах, когда меня долго нет дома. Но я схитрил и вместо кино заманил её сюда.

– Ну, не поэт, только художник, – поправил я агента. Слушать дальше его болтовню я не собирался. Мне хотелось самому узнать, что Она за человек.

Я всегда нравился женщинам. Мне не нужно было напрягаться, чтобы увлечь, влюбить в себя. Часто они сами делали первый шаг. Возможно, то был дар от природы или компенсация за то, что с мужчинами находить общий язык удавалось редко. Со студенческих лет я обзавёлся всего двумя друзьями, и с тех пор их количество осталось прежним. Женщины наоборот – менялись, как времена года. Я не особо горжусь подобными достижениями, но, конечно, не стал бы называть это недостатком.

Я рассчитывал на Её симпатию, ведь уже привык к повышенному интересу противоположного пола, но уже позже Она призналась, что, если бы не та картина с музыкантом, Она вряд ли восприняла бы меня всерьёз, хотя прекрасно понимала, чем именно я привлекаю других женщин.

Мне же Она понравилась сразу. Намётанный глаз художника не обманешь мешковатой одеждой, скромной причёской и отсутствием макияжа. Непонятно, почему Она так стремилась скрыть свою очевидную красоту, но это и не мешало. Всё что нужно я разглядел, а когда пообщался с Ней в тот же вечер на нашем первом свидании, понял, что не зря позорился на показе.

Я бросился в эти отношения, как заблудший во мраке, наконец увидевший свет.

С этой женщиной не хотелось никаких искусственных образов, какие я раньше создавал, чтобы оградить себя от боли. С Ней не нужно было защищаться, не нужно было охранять свою территорию. Она почему-то никогда не покушалась ни на моё время, ни на моё пространство, ни на моё будущее. До этого я не сталкивался с подобным. Все, с кем я заводил даже самые короткие отношения, стремились завладеть мной, подчинить, изменить, сделать удобным, подходящим под некие определенные стандарты «идеального мужчины», который всегда что-то «должен». Или просто под свои вкусы.

В первые месяцы общения с Ней я на каждую мелочь постоянно спрашивал у вселенной: «А что, так можно было?»

Я впервые не сомневался, что меня любят, безусловно и искренне. Очень непривычно было видеть человека, у которого есть своя собственная жизнь со своими интересами и увлечениями, который не пытается «отдать мне лучшие годы своей жизни» с последующими упреками. Она не жила мной. Её мир не вращался вокруг меня.

Она просто была рядом, и с Ней всегда было тепло и спокойно.

***

Я смотрел на смятый листок бумаги, на иллюстрацию своей лучшей работы и ощущал, как застывшее на время отчаянье снова накрывает меня. Уже вроде успокоился, накачался под завязку анестетической смесью из рутины и бытовой суеты. Работало же. Чего вдруг опять разболелось?

Каждый штрих, исполненный когда-то моей рукой, сейчас словно лезвием полосовал нервы, вытаскивая всю боль наружу. Невыносимое чувство, которое не выразить ни слезами, ни криком, которое невозможно затолкать обратно и спрятать.

Её образ сковырнул болячку, вскрыл затянувшуюся рану, и всё, что скопилось за эти дни, вырвалось на свободу.

Руки задрожали.

Я забыл, что куда-то собирался ехать… Новорождённая идея пока неясного сюжета бушевала во мне и вынуждала к ней прислушаться. Попробуй такое проигнорируй. Сорвёт крышу, и поминай как звали. Неужели этот злосчастный буклет решил послужить мне музой? Не иначе как в искупление своей вины.

Знаете, как писатели говорят: пиши тогда, когда не можешь этого не делать. Прямо сейчас меня посетило именно это чувство. Планы на вечер накрылись известным предметом.

Я развернулся и двинулся обратно. Ломанулся, как лось через заросли. Напугал прохожих, чуть не сбил женщину с коляской.

Теперь под ноги я не смотрел, наплевав на грязь и мокрый снег. По памяти перескакивал через люки, чуть не поскользнулся на куске ледышки, наступил по щиколотку в лужу. Я домчался до дома за пару минут. Игнорировав парадную, я проскользнул через крохотную дверцу чёрного входа, который вёл сразу на лестницу. Пулей взбежал на свой последний четвёртый этаж, перескакивая через ступеньку. Будь нормальным человеком, не стал бы раздеваться и снимать обувь, а кинулся сразу к мольберту – так сильно билась во мне идея, – но моё занудство заставило меня повесить пальто на вешалку, поставить ботинки сушиться и только потом приступить к работе.

Я схватил первый попавшийся карандаш из тех, что были аккуратно разложены на всех горизонтальных поверхностях моего жилища, отточенный на совесть, острый как игла.

Сделав первый штрих, я ещё точно не знал, что собираюсь писать. Моей рукой двигала интуиция. Будущее творение затаилось внутри белого листа и взывало ко мне, требуя освобождения.

Мягкий стержень заскользил по акварельной бумаге, оставляя яркие чуть неровные полосы. На пол сразу же посыпалась грифельная крошка. Процесс созидания уже начал захватывать меня, и зазвонивший внезапно телефон заставил вздрогнуть. Резкий неприятный звук словно хотел оттащить меня от мольберта.

Я посмотрел на экран почти с ненавистью. Снова агент. Он будет спрашивать, где я, будет настаивать и уговаривать. Главное – это тусовка, а я тут писал что-то непонятное и, возможно, терял уникальный шанс завести нужные связи. Он был прав. Как нормальный человек, я понимал это. Но как любому художнику, одержимому своим творчеством, мне было плевать.

Я протянул руку к телефону, задержался на секунду, выбирая между красной и зеленой кнопкой. Краем глаза я видел первый штрих на бумаге. Воображение вело линию дальше, дразнило, открывая фрагменты будущей картины. Как я мог сейчас остановиться?

Отменив звонок, я выключил телефон.

Теперь я торопился. Мне казалось, что агент найдет способ добраться до меня и помешать дописать картину. В голове даже не возникало мысли прерваться. Мир за спиной притих и наконец ослабил хватку, и я полностью отдался творчеству.

Обычно работа над набросками проходит довольно быстро, но тут меня накрыло. Я вдруг углубился в прорисовку деталей. Понятие времени ускользнуло и перестало существовать. Мне почему-то важно было выделить в образе новой картины незначительные мелочи, и я возился с ними с упорством чокнутого перфекциониста.

Наверное, прошло не меньше двух часов. Мне и раньше приходилось забываться в творческом процессе, но здесь я, похоже, столкнулся с особым случаем. Только что был ранний вечер, и уже через миг в окно карабкалась ночь. Пришлось включить лампу. Я смотрел на лист бумаги и тяжело дышал.

Набросок затягивал взгляд в сложный, запутанный лабиринт с абсурдными переходами, лестницами, повисшими в воздухе, провалами в пустоту и обломками странных конструкций. Не иначе – реверанс в сторону гениального Ашера. Правда, его лабиринт наполнен удивительной геометрией и изяществом, в то время как мой рисунок мог бы стать иллюстрацией к одной из кинокартин Тима Бёртона. С каждой стены, из каждого угла лабиринта на меня таращились маски. Я не видел глаз в чёрных дырах, но чувствовал, как они жадно смотрели на меня. Маски терпеливо ждали, когда я переступлю порог лабиринта и непременно попаду в их незримые лапы. Я знал это.

Нет, я не сошёл с ума. Мой профиль - экспрессионизм. Я обязан чувствовать то, что пишу. Тут мои чувства обнажились до костей. Стало страшно, но остановиться я уже не мог, захваченный замыслом, который требовал воплощения в обмен на мою свободу.

Слабая надежда, что мне осталось всего лишь дополнить детали архитектуры и поправить перспективу, рассыпалась в щепки. На холсте продолжали множиться жуткие маски. Я не мог перестать их писать и не понимал, откуда берутся столь разнообразные эмоции на картонных лицах.

Карандашный набросок обещал, что это только цветочки, и намекал, что ягодки выпотрошат мою душу полностью.

Я сделал ещё несколько штрихов и увидел, что карандаш сильно затупился и уже портил рисунок.

Получив небольшую передышку для того чтобы взять новый, я смог отвлечься от картины, отойти, почувствовать под ногами твёрдый пол. Я осмотрелся, успокаивая взгляд привычной обстановкой своей комнаты, попытался запечатлеть в памяти как можно больше деталей, чтобы не свихнуться, чтобы помнить, что реальный мир всё ещё здесь, вокруг меня. Но реальный мир не пожелал помогать.

Её портрет стоял в углу. Та самая картина, которую дизайнер взял для изображения на рекламном буклете. Полоска тени пересекла полотно по диагонали, и казалось, что моя любимая женщина выглядывает из-за угла, прощаясь и собираясь уйти куда-то за линию темноты.

Я почувствовал, как начинаю тонуть в вязком болоте тоски. Смешанное чувство нежности и досады стиснуло сердце, заставив сжать пальцы.

Карандаш хрустнул в руке.

Стервозная память поймала этот звук, как триггер, и живо заработала.

***

Я захотел написать Её почти сразу, после первого свидания. И мной двигало не только естественное желание раздеть красивую женщину. Её энергия, страсть, Её манера жить так, словно она танцевала, Её такие искренние эмоции – невозможно было просто любоваться всем этим и ничего не делать. Как художник, я не мог отделаться от желания писать, хорошо представляя, как Она прекрасна во всех своих проявлениях. Я знал, что на моём полотне Её образ станет чем-то необыкновенным.

Однако заговорил я об этом много позже. Мне было так хорошо, что я не спешил ничего менять, наслаждаясь каждым, мигом, проведенным с Ней. К тому же я поймал себя на несвойственном мне опасении спугнуть Её. Всем предыдущим девушкам льстило позировать мне обнажёнными. С Ней же, я понимал, всё будет иначе.

Я долго подбирал слова, когда наконец решился предложить Ей написать портрет в своём коронном стиле. Мы гуляли по Невскому, я рассказывал о своей работе и невзначай заикнулся, что был бы счастлив написать именно Её. И поторопился добавить, что с тех пор, как мы познакомились, мне в общем только Её и хочется писать, так Она меня поразила.

Она сначала как будто испугалась, сжалась вся, подняла плечи. Мы остановились посреди тротуара, обтекаемые со всех сторон потоками туристов. Потом тяжело вздохнула, нахмурилась и, запинаясь, сказала, что восхищается моим творчеством, но участвовать в нём не хочет. Я попытался аккуратно выяснить, почему. Но Она перевела всё в шутку и ушла от ответа.

Нужно было как-то выправлять свидание. Её улыбка на этот раз была грустной и наигранной, и я не придумал ничего лучше, как отвести Её в своё секретное место, которое всегда поднимало мне настроение. Ни одна из моих бывших не удостоились этой чести. Впрочем, они вряд ли бы смогли оценить такой формат.

Знаете, в Питере, недалеко от Театра эстрады имени Райкина есть одно вкусное местечко. Не модный ресторан или гастробар, какие обычно предпочитали мои прежние пассии, а старая советская пышечная, где почти нет сидячих мест. Народ ест стоя у высоких столов, как в какой-нибудь завалящей рюмочной. Но это место, конечно, таковым не назовёшь. Особенно учитывая длинную очередь, которая никогда не помещается внутри, и её хвост выползает на улицу.

«Пышечная на Желябова» рядом с Домом Ленинградской Торговли (как у нас говорят – ДЛТ). Интуиция подсказывала, что моя прекрасная женщина непременно должна влюбиться в этом место.

Но Она меня удивила.

Оказалось, что Она проходила практику в Театре эстрады как художник по костюмам. Почти моя коллега. И, разумеется, каждый день бегала лакомиться пышками.

Совпадений не бывает.

Мы терпеливо отстояли очередь, поглазели на местного кота, который сидел на карнизе и снисходительно взирал на мелькавших внизу двуногих, и, взяв десяток пышек, устроились у одного из столиков.

А вы говорите рестораны, свечи, интерьеры, музыка, изысканное меню…

Она ела неаккуратно, с аппетитом и удовольствием, не обращая внимание на то, что вся перемазалась сахарной пудрой, а я не мог сдержать улыбку. Наверное, так чувствуют себя бабушки, довольные тем, что внуки их хорошо кушают.

Когда мы принялись за вторую порцию, речь зашла о моём агенте. Она спросила, как мы познакомились и как вообще начали работать вместе.

И я поведал историю о том, что наше знакомство произошло несколько односторонне. Агент увидел мои картины с обнажёнными девушками и решил меня продвигать. Что ударило ему в голову, я не знаю. Но отказываться от такой прекрасной возможности я, конечно же, не стал. Можно сказать, что он подобрал меня и вознамерился сделать богатым и знаменитым. В его руках я был обречён на признание.

Мы не стали друзьями. Мало того, сотрудничество наше держалось лишь на моём сарказме и его лёгком характере и энтузиазме. Иначе взаимное раздражение привычками друг друга давно уничтожило бы любое взаимодействие. Он быстро остывал, а я попросту хорошо скрывал свои эмоции.

Я никогда никому этого не рассказывал. А Ей рассказал, и не только это. Ничего не выпытывая и не задавая неловких вопросов, она вытянула из меня всё, о чём я с другими молчал. Так легко было открываться Ей и говорить откровенно, не подбирая слов, не опасаясь странной реакции. Я чувствовал, что Она примет и поймёт всё, что я могу Ей поведать о себе. И Она слушала с интересом, и принимала. Вы не представляете, какое счастье наконец выговориться после многих лет молчания, притворства и постоянной смены образов.

Некоторые вещи её удивили, возможно даже шокировали, кое над чем она посмеялась, но взгляд её остался тёплым, словно я был лучшим человеком в мире.

Когда мы вышли из пышечной, я решил блеснуть знанием истории. Ну не утомлять же даму фактами только своей биографии.

– Говорят, ещё до войны это была булочная, пока в пятидесятых пышечную не открыли. А в блокаду здесь выдавали хлеб, – поведал я.

Она удивилась, а потом Её лицо стало мечтательным, и Она назвала пышечную «нерушимым бастионом покоя, света и вкусняшек среди вечного хаоса смутных времен». Мне кажется, шикарная формулировка.

Она просто сказала это и скорее всего сразу забыла, а я не только запомнил, но и написал картину.

За долгое время эта была первая работа, сюжетом которой не стало обнажённое тело очередной красавицы.

Я показал смену эпох Питера, тёмные, тревожные события, страх и неуверенность на лицах людей, ужас войны – и эту пышечную, которая неизменно тёплым светом, как пламенем свечи во мраке, приглашала в свои стены всех, кто хотел почувствовать тот самый уют и тот самый вкус, что не менялся многие годы. Наивно и трогательно. Совсем не то, что я привык показывать всем окружающим.

Она стала моим вдохновением.

Она показывала мне красоту мира, и мне казалось, что Она и создавала эту красоту, как неиссякаемый источник или некая призма, через которую видишь всё иначе.

После пышечной я снова написал обнажённую девушку, одну из своих студенток. Всё должно было пройти как обычно, но тут я вспомнил, как эта студентка рассказывала, что кроме живописи занималась ещё и балетом. Ненавидела эти уроки. Мать её заставляла с самого детства, видимо, потому что у самой не сложилось.

И я написал это.

Разорванная в клочья пачка, сползающая с изломанного уставшего тела. Красота и боль, отчаянье в попытках обрести свободу и угодить близкому человеку. Обнажённая натура никуда не делась, но теперь я показывал намного больше.

– Крутяк! – заорал агент, когда увидел эту картину. – Это порвёт их всех. Пиши ещё. Я тебе персоналку устрою, если сделаешь мне серию таких!

– Ты это серьезно? – ошалел я.

– Просто сексом никого уже не удивишь. Этого добра везде навалом. У тебя не просто секс, ты тут душу на кулак наматываешь. Знаешь, как с элитной проституткой? – агент ходил по комнате, размахивая руками. Я всё ждал, когда он смахнёт что-нибудь с полок или заденет люстру.

– Нет, не знаю, – огрызнулся я, но обещание персональной выставки, по правде сказать, очень воодушевило.

Воображение тут же принялось с азартом рисовать наброски будущих творений. Мысленно я уже выгнал агента прочь и вовсю продумывал позы и антураж для моих натурщиц, наилучшим образом отражающие их роли. Каждая из этих девушек могла стать не просто очередной моделью для изображения красоты обнаженного тела, но рассказать целую историю, объединить на холсте грацию тела и эмоцию. Я даже по именам мог сказать, кто из них расскажет про боль, про страсть, про одиночество или про надежду.

Я перестал слышать, что мне говорит агент, пока не выхватил из потока его болтовни одну фразу:

– Только нужен изюм. Одна самая мощная, чтобы все офигели.

Все придуманные образы моментально выветрились из головы. Я уже знал, кто станет главной жемчужиной этой выставки. Чтобы все офигели, как сказал агент. Она – мой главный источник вдохновения, без Неё эта серия картин будет неполной. Я буквально видел Её образ на холсте. Ничего не нужно было выдумывать, никаких мук творчества и страданий над пустым листом. Мне казалось, я мог написать Её с закрытыми глазами. Каждая черточка, каждый изгиб и деталь уже существовали в моей голове, руки уже знали последовательность движений, чтобы изобразить Её.

В тот момент я решил, что напишу Её в любом случае, по памяти. Как только Она увидит себя моим взглядом, увидит, как Она прекрасна и как зажигает меня, Она простит мою вольность, и Её отношение к обнажённой натуре поменяется.

В тот же вечер я решил сделать первый набросок, продумать сюжет и эмоцию, и когда взял в руки карандаш, он сломался так же, как сейчас.

***

Я печально усмехнулся, не спеша отгонять воспоминания. Пусть уж разрывают меня на части и забирают с потрохами. Взглянул на картину, отложив обломки карандаша, и понял, что ещё один не понадобится. Пришло время заменить бумажный лист на холст, взяться за краски и наполнить своё творение жизнью.

Прикосновение кисти к полотну заставило меня вздрогнуть.

Я уже не просто писал картину и, как говорится, вдыхал душу в свой шедевр. Вместо этого он сам с мастерством хирурга ковырялся внутри меня. Отчаянно того не желая, я сделал первый шаг на порог своего пугающего лабиринта.

Вокруг стало очень тихо. Ни привычных звуков с улицы, ни разговоров соседей за стеной, только моё дыхание. Я остался в вакууме один на один со своей картиной. Она словно вышла за рамки мольберта и поглотила меня. И вот это было уже слишком. Перебор, дамы и господа, полный абзац, как говорил один мой школьный приятель.

Я бросил кисть на пол. Она покатилась по серым доскам ламината, оставляя за собой алую пунктирную дорожку. Я подскочил к окну, распахнул его и высунул голову в ночь. Промозглый воздух и звуки города бесцеремонно ввалились в комнату. Мир существовал, он никуда не делся. Но он не ждал меня. Порывом ветра в лицо прилетела пригоршня снежной крупы, холод моментально пробрался под футболку. Пьяная компания загорланила под окнами жуткую песню, да так фальшиво, что меня передёрнуло. Мир явно загонял меня обратно. А шедевр требовал завершения. Я сдался и вернулся в комнату.

Картина поджидала тёмным порталом, ведущим в иную реальность, затягивала в свою прожорливую пасть. Я хотел отступить. Я понимал, что она меня не отпустит, пока не вывернет всё естество наизнанку. А Её портрет всё так же смотрел из-за линии тени и прощался. Мне чудилось, что тень эта движется и всё больше поглощает Её лицо.

Тогда я решился, сделал шаг и погрузился в лабиринт. Коридоры и лестницы увлекли меня в свою сеть. Я чувствовал, как вязну в этих переплетениях глубже и глубже. Я не мог остановиться. Моё творение требовало жертвы, и я боялся, что этой жертвой станет мой рассудок. Холст становился частью реального мира - или реальный мир тонул в нём как в болоте? Трудно было понять. Питер с его улицами, каналами, мостами и подворотнями вступил в заговор с холстом, и теперь я не знал, где выход из лабиринта, которым стал целый город.

Но заблудиться в этих закоулках было не самым страшным. Ожившие маски на стенах шевелили губами, и мне казалось, что они вот-вот отделятся от стен и начнут преследовать меня. Я был бы рад стереть их, перестать писать, но они уже обрели волю и желания. Они хотели, чтобы и я растворился в закоулках зловещего лабиринта, став такой же маской, как они.

Внутренности сжались в комок, когда я заметил, как стены, на которых висели маски, пришли в движение. Словно я наступил на секретный камень в древнем храме, и теперь ловушка медленно схлопнется и раздавит меня, переломав все кости. Моя дремавшая уже много лет клаустрофобия стиснула грудную клетку стальным обручем. Стало невыносимо тяжело дышать.

Хотелось сбежать. Ноги толкали землю, но я не мог сдвинуться с места. Так бывает, когда пытаешься бежать во сне. Но то, что со мной происходило, не было сном. Я физически ощущал прикосновение чьих-то холодных пальцев. Мне страшно было думать, что они принадлежат невидимым существам, которые обозначают свое присутствие этими масками. Казалось, я угодил в западню, которой избегал всю свою жизнь.

***

Я всегда считал свободу одним из ключевых элементов счастья, и часто желание любви и близких отношений вступало в противоречие с этим убеждением. Не такой уж я большой оригинал в этом вопросе. Может, чуть больше перегибал палку, чем другие.

Я никогда никого не подпускал близко. Даже в самых страстных и всепоглощающих отношениях держал дистанцию.

Позволял узнать о себе не больше, чем могли знать люди на уровне таксиста или продавца в ближайшем к дому магазине. Отшучивался на вопросы о детстве или студенческих годах, о своих мыслях, чувствах и взглядах на темы с претензией на глубину. Никто не знал, какой я на самом деле. И если можно было бы устроить очную ставку для тех, кто со мной общался, их показания противоречили бы друг другу так, словно эти люди имели дело с разными личностями. Всегда проще было представить свету некоего другого парня вместо себя. Он был как удобный для каждого конкретного случая костюм, если изнашивался, можно было поменять на другой.

Истинный я поселился в тихом и уютном закрытом мире, в этакой изолированной зоне, за колючей проволокой и бетонным забором. Такой вот вариант внутренней свободы.

Разумеется, моё творчество носило такие же искусные маски. Обнажённая натура мастерски показывала чужие характеры, души и тела – и так же мастерски скрывала меня самого.

Но Ей невероятным образом удалось игнорировать и колючую проволоку, и грозные надписи «Не влезай, убьёт!».

Мне иногда казалось, что я Её выдумал. Были случаи, когда Её поведение повергало меня в священный трепет.

Однажды Она пришла ко мне в гости и застала в процессе работы. Натурщица, которая уже не в первый раз позировала обнажённой, сидела в достаточно откровенной позе. И хотя с этой натурщицей мы были просто друзьями без какого-либо прошлого, я напрягся. Ждал скандала и сцены ревности, но не тут-то было.

Она заглянула в комнату и, бросив мимолётный взгляд на позирующую девушку, победоносно потрясла огромным пакетом из продуктового магазина.

– Билась на смерть за последнюю упаковку с интеллигентной старушкой, – сказала Она. – Твой любимый. Надеюсь, хотя бы на неделю хватит. К слову, ни одна старушка в битве не пострадала, – затем со смехом скрылась в кухне.

Речь шла о моём любимом чае. Учитывая, что я употребляю его в неприличных количествах, используя литровые чашки, Её фраза насчёт недели была не таким уж преувеличением.

Что касается истории про старушку, это Она, разумеется, сочинила для эффектного появления. Если бы в магазине действительно оставалась последняя упаковка, на которую положила глаз какая-нибудь бабулька, Она не только отдала бы ей эту упаковку, но ещё и помогла бы бабульке донести сумки до дома.

Я сидел с открытым ртом и ждал, что будет дальше. Через пару минут Её голова снова появилась в дверном проёме.

– Готовлю блинчики, – заговорщицким тоном произнесла Она, а потом посмотрела на мою натурщицу. – Ты будешь с нами блинчики?

Моя пасть захлопнулась, потому что сказать тут было нечего. И ещё я подумал, что мне не хочется ни с кем делиться Её блинчиками.

Странная из нас вышла парочка.

Она не ревновала. От слова «совсем». Потом я убеждался в этом не раз. И каждый раз был немного шокирован. Совру, если скажу, что это было неприятно.

Она часто подкалывала меня насчет «фанаток». С интересом исследователя наблюдала, как они откровенно клеили меня у Неё на глазах. Знала обо всех моих натурщицах и студентках, которых угораздило безнадёжно влюбиться в меня. Смеялась над моим удивлением и говорила, что такая реакция девушек совершенно нормальна, ведь я потрясающий, и ревновать нет смысла. Если я вдруг захочу изменить, то сделаю это непременно, ничто мне не помешает. Поэтому чего волноваться-то?

А я смотрел на Неё и снова думал: «А что, так можно было?»

Просьба агента создать жемчужину для предстоящей выставки была всего лишь поводом, которого я ждал. Её способность с лёгкостью, деликатностью и любовью заглядывать за все мои маски и без страха нырять в мой жуткий и странный космос меня поражала. Я не мог её обмануть, но главное, я не хотел. Впервые ощутив, как приятно быть открытым перед кем-то и не бояться осуждения или боли, я не хотел, чтобы это прекращалось. И кроме того, что я жаждал написать Её как художник, мне было важно, чтобы и Она поняла, что я вижу в Ней и как дорог мне каждый штрих Её естества.

В тот день мы занимались любовью во время грозы, а после душа Она бродила по квартире голой, с мокрыми волосами и напевала, что-то из «Бременских музыкантов».

Я попросту не смог устоять. Впервые хотелось, чтобы Она быстрее ушла. Такой вот конфликт интересов: потрясающая обнажённая женщина против моего свихнувшегося вдохновения.

Как только я проводил Её и закрыл за ней дверь, тут же бросился к мольберту и принялся писать.

Линии плавно переходили одна в другую, змеились по полотну, осторожно, деликатно обрисовывали Её силуэт. Ни капли пошлости. Я верил, что оживлял на листе воплощение самой грации. Она начала дышать под прикосновением карандаша. А потом акварель сделала Её тёплой и наполнила пульсацией жизни. Я писал Её как некое мистическое существо, несущее свет, но само находящееся в тени. Как глубокий источник, наполняющий силой всё сущее. Чётко было видно только Её лицо с мягкой улыбкой и немного хитрым взглядом, словно Она что-то задумала. Я показал, какой Она бывает в моменты наивысшего счастья. Какой я видел Её в моменты зарождения идеи, шалости или плана очередного путешествия.

Картина родилась на одном дыхании. Не знаю, смог бы я ещё лучше передать Её образ, если бы Она позировала мне.

То, что получилось, меня полностью устраивало и делало почти счастливым. И я был абсолютно уверен, что Она оценит, как только увидит себя моими глазами.

***

Воспоминания придали мне сил. Я стряхнул с себя оцепенение и в самый последний момент протиснулся в щель между сдвигающихся стен. Ринулся, не разбирая дороги, в глубь запутанных коридоров, не в силах заставить себя обернуться. Лишь бы подальше от всех этих масок, чтобы не сойти с ума раньше времени и закончить работу. Остановился я только тогда, когда понял, что никто за мной не гонится, позади тянулась длинная пустая улица, уходящая в темноту. Стены недвижимо возвышались по обе стороны и были пусты. Возможно, маски ещё не успели добраться досюда. Я просто ещё не написал их в этой части рисунка. Тогда я смог перевести дыхание и ненадолго вернуться в реальный мир, чтобы взглянуть на картину со стороны.

Красивый и пугающий пейзаж гипнотизировал ломаной перспективой и геометрически невозможными абсурдными формами строений. Я сам был зачарован своим творением. Азарт и желание раскрыть все секреты этого таинственного города пересиливали страх, и даже присутствие масок не мешало наполнять картину объёмом и деталями.

Я увлёкся прорисовкой теней в закоулках коридоров и бликов света на ступенях причудливых лестниц. Снова принялся исследовать лабиринт, стараясь избегать встреч с масками. А они вроде больше не стремились поймать меня в каменный мешок. Наблюдали со стороны, как я изучал свой архитектурный сюрреализм. Я долго бродил, пока не набрёл на небольшой горбатый мостик, и тут решил остановиться. Снова вспомнил про сигареты. Мой организм готов был жертвовать благополучием лёгких ради успокоения нервов. Узкая перемычка над пропастью между абсурдными зданиями внутри собственной картины – отличное место, чтобы постоять покурить и спокойно обдумать, что за дичь со мной творилась.

На этот раз ветер не мешал, и я прикурил с первого раза. Дым заполнил гортань, проник глубже, сердцебиение замедлилось, я задержал дыхание на несколько секунд и выдохнул густое облако. В голове немного прояснилось.

Я покрутил тлеющую сигарету в перемазанных краской пальцах и хрипло изрёк, обращаясь к скучающим маскам.

– И какого же чёрта вам от меня надо?

Маски молча лыбились и ждали, когда я выясню это сам.

Пусть подождут пока докурю, теперь мне некуда было торопиться. Раз уж моя мятежная муза подкинула головоломку, я разгадаю её, изучу до мелочей каждый запутанный закоулок лабиринта и разберусь, зачем всё это.

Повторное путешествие за грань собственной картины уже не было таким болезненным, как в первый раз. Кисть в руке не дрожала, мазки ложились ровно и уверенно. Я ходил по ломаным коридорам и опасным лестницам, как турист, разглядывающий достопримечательности.

В тишине я слышал своё дыхание. Отражённое от стен лабиринта, оно оглушало. Я чувствовал биение своего сердца и чувствовал, как бьются сердца у незримых существ, которых скрывали маски. Один ритм, одно дыхание. Я осмелел и стал ближе подходить к ним, разглядывая в деталях. Они так выразительно отражали эмоции, что я даже залюбовался, несмотря на опасение снова попасть в ловушку. Но стены больше не двигались. Маски просто смотрели на меня, словно предвкушая мой следующий ход.

И я его сделал. Сам от себя не ожидая такого, я протянул руку к ближайшей маске и сорвал её с незримого лица. Не знаю, что я хотел там увидеть, но увиденное поразило меня. Под маской оказалась бездна, провал в космос. В чёрной глубине можно было даже различить мерцание звёзд. Я не понимал, что происходит.

В панике я принялся срывать все маски, какие попадались на моём пути, и из-под каждой из них на меня глядела чернота. Это был один и тот же космос, одно и то же пространство. Они были частью единого целого, окна в одну и ту же вселенную.

Какая простая метафора. Моя муза могла бы придумать что-нибудь позаковыристее.

Интересно, какая маска была надета на мне?

Я не сомневался в её наличии, ведь всё так логично складывалось. Не было необходимости подносить руку к лицу и прикасаться к картону, чтобы проверить. Я с самого начала являлся такой же неотделимой частью этого города, как и каждая из масок. Какую роль они отвели мне в своём безумном карнавале? Несчастного влюблённого с разбитым сердцем или злодея, сожалеющего о своём преступлении?

Но я не жалел о том, что сделал. В конце концов, я действительно считал Её портрет лучшей своей работой.

***

Впервые побывав у Неё дома, я воочию убедился, насколько разные у нас привычки. Её мир – это прекрасный хаос. Я мог только догадываться, по какому принципу Она раскладывает вещи. Я бы не смог найти в этом бардаке ничего, Она же с лёгкостью ориентировалась и всегда знала, где что лежит. Когда я задал вопрос по этому поводу, Она попыталась испытать чувство вины, но у Неё не очень получилось, и Она сдалась, рассмеявшись. Такие пустяки Её не волновали. Весь Её дом – сплошная энтропия, в которой вещи подчинялись только воле хозяйки и необъяснимым образом появлялись именно там, где нужно было ей.

Но оказалось, что в Её квартире есть место, где и мой внутренний перфекционист ликовал.

Войдя в мастерскую, я словно оказался в другом измерении. Ткани, нитки, фурнитура, оборудование для пошива и раскроя костюмов – всё содержалось в идеальном порядке. Специальные ящички, стеллажи и манекены выстроились ровными рядами. Поразительный контраст.

Я абсолютно не разбираюсь в пошиве одежды и сценических нарядах. За исключением отрывочных воспоминаний из университетского курса по историческим костюмам, который я посещал чаще всего с бодуна. Скука смертная. В моём творчестве это ни разу не пригодилось. Но то, что создавала Она, меня впечатлило. Я и раньше не сомневался, что встречаюсь с талантливой женщиной, но в тот день наконец увидел Её талант. Ей бы впору свою фирму открывать и продавать костюмы за огромные деньги для дорогущих исторических или сказочных фильмов.

Она скромненько показала несколько своих любимых работ, сказала, что всё это пока только черновики и пробы. Я спросил, не хочет ли Она раскрутиться, сделать собственный проект, бренд в конце концов. На что Она усмехнулась и ответила, что Ей ещё расти и расти и что никто не оценит Её искусство. Чтобы развиваться в этом направлении, придётся бросить работу, а подобным творчеством в нашей стране не прокормишься.

Выяснилось, что и мой агент предлагал Ей свои услуги, но Она отказалась. Тогда я не смог найти слова, чтобы придать Ей уверенности в себе, поднять самооценку. Пытался, конечно, но на все мои восторженные комплименты Она отвечала, что я необъективен и не разбираюсь в этом, чтобы оценивать непредвзято.

Потом ловко переводила разговор на моё творчество. А поскольку меня хлебом не корми, дай поговорить о себе любимом, Её хитрость работала как надо. Я ведь уже говорил, что никто другой так не понимал меня, не умел так тонко чувствовать настроение и, самое главное, вдохновлять и зажигать.

Она на цыпочках вошла в мой мир и принесла в него часть своего. Не забрала, не сломала и не испортила, а наполнила удивительной, непонятной магией.

Она не делала ничего особенного. Просто видела вещи по-своему, иначе, так, как мне бы никогда не пришло в голову на них смотреть. Она замечала незначительные детали, которые, если к ним приглядеться, в корне меняли смысл картинки или давали ей особую глубину. Она вдыхала свою магию во всё, к чему прикасалась.

Постепенно и я подхватил это прекрасное поветрие и уже не мог без улыбки смотреть, например, на солнце, которое пряталось за тучей. Я видел себя в небе, раскинувшего крылья, догоняющего закат, чтобы продлить минуты переполняющей моё сердце красоты. Конечно, это отразилось на моём творчестве. Вдохновение не обманешь, и я писал то, что меня вдохновляло. К полотнам с музыкантом и пышечной начали присоединяться другие подобные работы.

Обнажённая натура немного отошла на второй план, пропустив вперёд творчество совсем другого художника, которым я, может, и был в студенческие годы, но теперь словно встретил впервые, и это по-хорошему сорвало мне крышу.

Я стал пугать знакомых тем, что мог внезапно уйти со встречи. Мчался домой, чтобы написать сюжет, который привиделся мне в чашке кофе или в боковом зеркале машины.

Она наполнила мою жизнь прекрасным безумием новой реальности.

На полотнах стали появляться осколки меня самого. Фрагмент за фрагментом я извлекал на свет кусочки своей души и облекал их в сюжеты своих картин.

И если раньше Она проникла в мою вселенную, миновав бетонный забор, то теперь я собственноручно снёс его и достал на свет все свои тайны. Я смотрел на свои картины, словно в зеркало.

Десятки дорог, уходящих за горизонт или теряющихся за поворотами в густом лесу, плавные изгибы холмов, размеченных столбами линий электропередач. Пейзажи, сменявшие один другой, огни заправок в ночную непогоду, когда дворники едва справляются с потоками воды или снежной хмарью. Два стаканчика кофе на капоте. Я пытался изобразить тысячи километров, намотанных на колёса моей машины. Не просто путь из точки А в точку Б, а процесс дороги как способ вырваться из статики повседневных забот.

Не имея какой-то конкретной цели, ехать под любимую музыку. Ворчать на медленно плетущиеся фуры, смеяться над нервными водилами, которые считают делом чести первыми рвануть со светофора, говорить «спасибо» аварийкой тем, кто уступил дорогу, и с улыбкой принимать ответные сигналы, когда сам поступил так же.

И конечно всегда кто-то рядом. Такой специальный человек, с которым особенно приятно разделить всё это. Которому можно сказать «смотри какая офигенная штука», ткнув пальцем в стекло. А он бы повертев головой, восторженно ответил «Ага!» и, может быть, даже успел сделать фото на телефон.

Я выливал на холсты всю свою неистребимую жажду свободы. Пейзажи с высоты птичьего полёта, небо всевозможных оттенков от раннего утра до самой тёмной безлунной ночи, где видно только отражение звёзд внизу, в реке, и крылатый силуэт на их фоне, искажённый рябью.

Было очень много крыльев. Широко раскинутых над городом, сложенных в пикировании, скользящих в небе, ловящих перьями потоки воздуха, и перепончатых, принадлежащих мятежному демону, который, видимо, тоже был глубоко внутри меня.

И так каждая грань души облачилась в понятный любому дураку сюжет. Все секретные материалы, которые я бережно хранил в глубоких тёмных подвалах подсознания, внезапно стали доступны каждому, кто посмотрел бы на эти картины. Случилось то, чего я старательно избегал всю свою сознательную жизнь.

Я не заметил, как сам вышвырнул себя далеко за пределы зоны комфорта. Так далеко, что уже не знал, как вернуться обратно. И осознание этого факта меня напугало. Сжечь свои картины я, конечно, не мог, но в приступе паники попытался спрятать их в самый дальний и тёмный угол кладовки между бесчисленных набросков Питера, чтобы создать хоть какую-то иллюзию того, что всё осталось как прежде. Что я всё так же загадочен и таинственен, и никто никогда не увидит меня настоящего.

Я сосредоточился на работе, которую ждал от меня агент. Убежал от одного творчества в другое, спрятался в привычной обстановке, подстроился под привычный ритм и постарался забыть о тех работах как о прекрасном, но слишком личном сне. Мне даже удалось втянуться в этот процесс и получить удовольствие.

Через несколько месяцев я закончил всю серию. Мои обнажённые красотки со всей страстью демонстрировали прекрасные тела и непростые и такие разные души. Агент ликовал. А когда увидел Её портрет, даже сплясал победный танец. Сделал с десяток фотографий и умчался заниматься рекламой.

***

Я чувствовал, что близок к завершению картины. Лабиринт выстроился кривыми улочками, путая взгляд и затягивая в паутину изломанных переходов и лестниц. Маски заняли прежние места, и я даже привык к их присутствию. Те, что я сорвал, вернулись обратно, прикрыв чёрные провалы. Они больше не пугали меня. Просто наблюдали и выжидали.

Я чувствовал себя в безопасности среди них. Бесконечному космосу не прорваться сквозь картонные лица, не утянуть меня туда, где я беззащитен и открыт. Меня окутал липкий покой.

Остаться здесь, в своём уютном парадоксальном, но очень надёжном мирке, среди масок, которые всегда приходили на помощь, защищали и никого сюда не пускали. Прочная система, странный механизм, который никогда не давал сбоя – так хотелось снова положиться на него, поручить свою судьбу его заботам.

Но там не было и не будет Её.

Я смотрел на свой лабиринт, на прекрасную метафорическую работу, которая великолепно отражала мой взгляд на собственное нутро, и не видел Её. А самое страшное – я не видел там себя. Стены, здания и коридоры, я потерялся среди них, не имея ни малейшего понятия, за какой из масок прячется моё собственное лицо.

***

До выставки оставалось чуть меньше месяца. Я продолжал вести свои уроки, надеясь, что вскоре можно будет отказаться от них и наконец зарабатывать творчеством. Мы так же часто с Ней виделись, я показывал Ей работы с другими девушками, и, кажется, ей даже начинали некоторые нравиться. Это меня воодушевляло.

Но наступил тот день, когда всё рухнуло.

Она позвонила в дверь. Я знал, что это Она, я ждал Её. Открыв дверь, я отступил, чтобы пропустить Её в квартиру, но Она стояла на пороге и смотрела на меня таким чужим тяжёлым взглядом. Тогда я понял, что случилась беда. В руках Она держала листок бумаги, Её пальцы дрожали. Она вся дрожала.

– Когда мой бывший сфотографировал меня голой, у него хватило ума показать фото только своим друзьям. Я услышала гадости и грязь только от нескольких людей. А ты пошёл дальше. Решил показать меня всему городу. – Она говорила тихо, но каждое Её слово резало по ушам и вбивалось гвоздями под рёбра.

Она смяла листок и кинула мне под ноги.

– Аппетитная цыпа, как сказал твой агент, – закончила Она грустной усмешкой.

Я сразу представил, как агент случайно встречает Её у входа в квартиру, достаёт из портфеля буклет, радостно отдаёт Её и в своей вульгарно-пошловатой манере говорит эти слова. Откуда ему знать, что вот такие случайности становятся причиной катастроф?

Я хотел объяснить, но Она подняла руку, не позволив оправдаться.

– Не звони мне.

Она развернулась и ушла, а я поднял рекламный буклет, на котором дизайнер поместил в красивую рамочку фото с Её портретом.

Наверное, именно в тот момент я запихнул буклет в карман пальто, чтобы он не мозолил глаза.

Потом я звонил, караулил под дверью Её квартиры, но упирался в глухую стену, тупик. Она перестала меня слышать и отказывалась понимать.

И как бы я ни пытался объяснить, что я не такой, что не хотел посмеяться или похвалиться, не хотел унизить или оскорбить, что Её красота – и внутренняя, и внешняя – для меня бесконечный источник вдохновения, который невозможно игнорировать, Она ничего не хотела знать. Мои слова осыпались прахом.

Я даже поехал в выставочный комплекс и увез оттуда Её портрет. Я думал, что этот жест убедит Её и мы помиримся, но получил в ответ лишь холодное «хорошо» и молчание на все мои сообщения.

***

Душно.

Открытое настежь окно не пускало холодный весенний воздух в комнату, я задыхался в плену своей картины. Меня охватило пронзительное чувство обречённости.

Всё? Эти стены, и все эти маски, и никому не нужный космос за ними – единственное, что мне осталось?

Я хотел большего. Я хотел всё, что мог предложить мне этот мир, и я хотел, чтобы в этом мире была Она.

Так просто. Выход находился у меня под самым носом, но я должен был увидеть его, лишь пройдя сложный лабиринт собственных страхов и сомнений. Дверь, которая держала меня взаперти и которая отгораживала меня от моей любимой женщины, открывалась изнутри, и только я был сам себе стражем. Осознав эту простую истину, я тут же почувствовал, как легко мне дышится.

Я кинулся бежать по извилистым коридорам, перепрыгивая через провалы, снося стены, разрушая тупики. Я срывал маски с невидимых жителей города, выпуская космос наружу. Я нашел их всех, выбросил все маски. Последней я сорвал маску с самого себя и начал падать. Космос затянул меня и унес очень далеко. Потом я понял, что вовсе не падаю, я лечу. Лечу сквозь галактики и туманности, сквозь бесконечность собственного внутреннего мира. Не предполагал, что такое огромное пространство может быть внутри человека.

Акрил сменился масляными красками, густые тёмные мазки постепенно поглотили и скрыли под собой весь лабиринт. Я потерялся во времени, которое перестало быть линейным, свернулось в клубок, запутало, закружило меня.

Я жутко устал и выдохся и под конец, кажется, отключился.

Очнулся я уже на полу. На потолок вылезло тусклое пятно серого рассвета. Моё тело с негодованием сообщило, что я ужасно замёрз. Створка окна безмятежно покачивалась, запуская в комнату холодное утро вместе с туманом, шарканьем метлы дворника и карканьем ворон.

Но я наконец был свободен. Беспощадное вдохновение, вдоволь наигравшись с моим несчастным рассудком, сжалилось и отпустило, позволив немного поспать.

Я, кряхтя, приподнялся на локтях и уставился на свой новый шедевр. Это был автопортрет. Мой первый в жизни автопортрет, написанный в страшном угаре взбесившегося вдохновения. Обломки лабиринта и обрывки масок, если постараться, можно было разглядеть на фоне. Портрет улыбался и с нежностью смотрел куда-то в сторону. Я сразу догадался куда. Конечно же, я смотрел на Неё. Моё лицо, сотканное из созвездий, сияло покоем и тихим счастьем.

Я встал, закрыл окно, надел свитер и потянулся за сигаретой. Не скажу, что хотел курить, но этим действием я ставил некую ритуальную точку. Сквозь прозрачный дым, произошедшее ночью казалось болезненным сном. Нужно было всё это обдумать. Несколько минут тишины.

Впрочем, я уже знал, что буду делать дальше. План выстроился в голове чётким алгоритмом с пунктами, аккуратно обведёнными кружками. В первый пункт входило умыться и заварить чаю.

После того как я принудительно выдернул своё тело из дремоты и мой мозг подтвердил, что способен чётко формулировать свои мысли, я включил телефон и набрал Её номер. Я хотел ещё раз попытаться поговорить с Ней и пригласить на выставку. Она должна была увидеть результат этой безумной ночи, увидеть, что я готов показать всем свой мир, который открылся только благодаря Ей.

Она ответила не сразу. Ну, надо думать, я позвонил ранним утром человеку, который так же, как и я, любил работать до поздней ночи.

Я открыл рот и уже собирался вывалить приготовленную речь, но запнулся. И через несколько мгновений уже говорил, но совсем не о том.

Я вспомнил о Её творчестве, о тех потрясающих костюмах, которые Она создавала и прятала свой талант в четырёх стенах своей идеальной мастерской. Я говорил со всей страстью, на какую был способен. Моё творчество, моя слава и успех внезапно ушли на задний план. Не знаю, кто и почему внушил моей любимой женщине такую неуверенность в себе. Мне хотелось донести до Неё, как Она талантлива и прекрасна во всём, к чему прикасается. Такое невозможно хранить в себе и не реализовывать в творчество. А ещё я, кажется, говорил, как восхищаюсь Её видением мира и как оно перевернуло моё собственное.

Она, конечно, поинтересовалась, всё ли у меня с утра в порядке с рассудком, но в Её голосе я услышал улыбку, и на душе стало спокойнее. Я так и не пригласил Её на выставку. Забыл.

Потом извинился за ранний звонок и положил трубку.

Я никогда в жизни не ощущал такого спокойствия и уверенности в своих последующих действиях. Мир представлялся простым и ясным, словно кто-то снял с моих глаз повязку. Когда мне раньше говорили о смирении, я представлял что-то унизительное, некий невыгодный и уничтожающий компромисс, теперь я понимал, что это такое. Я смирился. А если говорить красиво – обрёл внутренний покой.

Часы показывали семь ноль пять. Вряд ли агент обрадуется такому раннему звонку.

Я допил чай, дав агенту поспать лишние несколько минут, и набрал его номер. Всегда ценил в нём эту привычку – оставлять телефон в режиме звонка. Его страх упустить что-то важное нынче сыграл мне на руку.

Выслушав нецензурное приветствие, я постарался как можно проще изложить своё требование. Нет, не предложение или идею. Именно требование. Сначала я узнал о том, что окончательно свихнулся и что прошу невозможного, что это в конце концов дополнительные расходы, потом, что моё решение угробит всю концепцию выставки и отпугнёт потенциальных покупателей и вообще всех отпугнёт, но я был непреклонен.

После часового разговора агент сдался. Видимо, ошалел от такого неожиданного напора. Мы договорились, что он снимет всех нагих красоток со стен выставочного зала, и там будут выставлены работы, которые я писал для Неё, под Её влиянием. Те самые, что я спрятал в кладовке от чужих глаз подальше. Те самые, что просвечивали меня получше любого рентгена. Название выставки «Обнажённая натура». Вот посетители и получат самую настоящую обнажённую натуру. Единственное, что немного порадовало агента, это то, что я обещал вернуть на выставку Её портрет.

Когда мы обо всём договорились, агент назвал меня ненормальным психом и положил трубку.

Кто бы спорил… Быть «нормальным» психом было бы странно. Но безумие показывало себя достаточно продуктивным, так что исцеляться желания не возникало.

***

День выставки приближался неумолимо, но грянул, как водится, внезапно. Оказалось, что агент умеет нецензурно ворчать сразу на нескольких языках, но ему пришлось вывернуться наизнанку, чтобы сделать то, о чём я его просил. Никогда не сомневался в его организаторских способностях. Уверен, что и ворчал он скорее для виду с намёком на большое булькающее «спасибо» от меня в виде самого лучшего коньяка или проставы в хорошем ресторане. Я ему подыграл и наобещал всевозможных радостей. В тот момент я готов был наобещать чего угодно, потому что мысли мои занимало совсем другое.

Среди снующей толпы, среди мелькающих незнакомых лиц я высматривал Её. В звоне бокалов с шампанским, в звуках музыки приглашённого на открытие выставки диджея, я мечтал услышать Её голос.

Но пока я в ухе слышал только шёпот агента. Он сначала долго и громко возмущался, а когда наконец понял, что я на своей волне, как-то непривычно искренне усмехнулся и тихо сказал, что конечно Она любит меня и обязательно придёт. Никогда не видел его таким.

Но он снова оказался прав.

Гости недоумевали по поводу несоответствия названия выставки её содержанию. Я слышал несколько разочарованных возгласов, смотрел на оценивающие взгляды, на то, как они с высокомерием рассматривают мою душу, во всех подробностях изображённую на полотнах. Я был обнажён перед всеми этими людьми. Но теперь меня это не трогало. Никто из них даже не догадывался, что они и были теми самыми масками – кусочками того прекрасного и безобразного мира, который сейчас пытались так снисходительно судить и оценивать.

Агент растворился среди посетителей, стремясь, вероятно, как-то сгладить впечатление от выставки или выудить хоть какую-то выгоду из сегодняшнего провала. Когда он появился вновь, я ожидал нового потока ворчания. Но он почему-то улыбался.

– Хочу представить тебе моего нового подопечного, который, надеюсь, будет послушным и не додумается до подобных выкрутасов, – он обвёл рукой мои картины.

Самолюбивый эгоцентрик внутри меня напрягся. Неужели агент подобрал ещё какого-то художника? Но как следует переволноваться я не успел. Моё сердце дрогнуло, когда из-за спины агента появилась Она.

Всё таки пришла.

Я мог бы гордиться своими ораторскими способностями, раз убедил Её принять предложение агента – человека, который и меня-то бесил и не давал спокойной жизни. Хотя, сейчас, глядя на него, мне уже не хотелось в раздражении сбежать в свою берлогу. Он казался вполне приятным типом.

Каких только странных метаморфоз в жизни ни бывает…

Что бы ни произошло дальше, я знал, что теперь всё будет правильно. Я провёл Её по выставке, показал все картины, вдохновлённые Её миром. И последним показал свой автопортрет.

Она стояла, смотрела на результат моей безумной ночи и улыбалась, как при первой встрече. А я стоял и понимал, что дико соскучился по Её улыбке, словно год не видел. Впрочем, кто знает, сколько времени я провёл в своём личном зазеркалье?

– Ты смотришь… на меня? – спросила Она. Её портрет висел как раз там, куда был устремлён взгляд моего автопортрета.

– Всегда, – просто ответил я.

Потом, когда наконец все разошлись и оставили нас наедине, мы смогли поговорить. И мы говорили очень долго. Я рассказал Ей про мои жуткие метания по лабиринту, и Её это даже, кажется, не удивило. Она мне рассказала, как ужасно соскучилась, как устала злиться на меня и что в любом случае собиралась пойти на мою выставку. Её мучали кошмары всё это время, и Она часами бродила по улицам, где мы раньше много гуляли.

Оказалось, что мой безумный звонок ранним утром, который заставил Её иначе посмотреть на себя и свою работу, который заставил Её изменить решение насчёт сотрудничества с агентом, привёл и к тому, чтобы иначе посмотреть и на то, что сделал я. Она поняла, как глубоко и самозабвенно я люблю Её и что всё, что я сделал, было отражением моего восхищения Ею. Она сказала, что вдруг посмотрела на себя моими глазами и обалдела от того, какая Она потрясающая. Словно кто-то зажег в Ней свет и внезапно всё стало понятно. И посмеялась, что теперь возгордится и задерёт нос.

Вы знаете, открытие выставки провалилось. Все ждали обнажённых тел, секса и драйва, а получили мою откровенную исповедь, и вместо модного цинизма на них вывалился пёстрый мир наивного романтика.

Я раньше думал, что такой результат должен повергнуть меня в депрессию, уничтожить, но наивные романтики рассуждают иначе. Я был счастлив, и такой лёгкости, как в тот вечер, никогда не испытывал. Она снова держала меня за руку и не собиралась никуда уходить. Что может быть важнее?

Агент с тоски напился и, похоже, объявил мне бойкот. Я честно пытался воспринять всерьёз его обиду, но зная, как он отходчив, просто взял ему хорошего коньяка и оставил в караоке скорбеть по моей карьере.

Премьера прошла. Выставка «Обнажённая натура» поселилась на одном из этажей выставочного центра ещё на два месяца и старательно демонстрировала мой богатый внутренний мир всем, кто со скуки или случайно заходил на него поглазеть. Я же по своей глупой привычке воспринимать эту реальность не так, как положено в приличном обществе, провозгласил такой исход событий удачным. Вместе с Ней мы наслаждались своим «долго и счастливо». Нам просто не приходило в головы просить от вселенной чего-то большего.

P.S. НО через пару недель после открытия выставки мне позвонил агент и сказал, что я чёртов гений. А потом спросил, в какой форме я желал бы получить гонорар. Не слушая моих недоумённых возгласов, он повторял свой вопрос, пока я не сдался и не ответил.

Тот самый нужный человек, который должен был всем рассказать, что меня надо любить и восхищаться моими работами, действительно внезапно появился и купил сразу несколько картин. И выразил желание познакомиться с автором поближе, и своими глазами увидеть, что находится по ту сторону холста.