По ту сторону мавкиного озера

Июнь 1984

— Улька! Куда ж ты запропастилась? — голос лешего Анисима раскатисто прогремел над верхушками деревьев и прокатился понизу, распугивая притаившуюся в траве мелкую живность. Прозвучало грозно, но мавка, которую разыскивал хозяин здешнего леса, даже бровью не повела и отзываться не торопилась — убедительно гневаться Анисим никогда не умел.

За полторы сотни лет она уже привыкла к фамильярности, а порой и откровенной грубости, местной нежити. Сама-то она помнила времена, когда величали её не Улькою, а не иначе, как Ульяна Николавна, или на худой конец Ульяшей. Любимая и единственная дочка купца Хлебушина, на капиталы которого можно было бы приобрести не только сам уральский городок, где проживала богатейшая купеческая семья, но ещё парочку деревень в придачу. На воспитание батюшка не скупился: двоих сыновей отправил познавать заграничные науки, а для Ульяши выписал из столицы лучших гувернанток и учителя. Кроме того, на пополнение библиотеки отец семейства тратил баснословные суммы, а читать в его доме любили все. Так и росли дети: сыновья в строгости, а любимая дочка ни в чём отказа не знала.

Другим утопленницам с родителями повезло меньше: бывшие мещанки и дворовые девки Дуньки да Марфы, откуда ж тут манерам взяться? Да и не помнили мавки давно, кем были до того, как нашли свою смерть в озере. Улька забывать себе не разрешала и нянчила в памяти воспоминания о прежней жизни, как любимых детишек.

Время шло своим чередом, и некогда прекрасный чистый водоём в чудном месте на краю леса, затянуло ряской, мелководье заросло осокой и камышом, и обиженные судьбой девы перестали бросаться в омут его романтических вод. Теперь на заболоченных берегах встречались разве что лягушки да комары, да и те без суицидальных наклонностей.

— Фух, вот ты где. Я уж думал, сгинула дура-девка... после прошлогодних-то выкрутасов твоих. Что ж не отзываешься? — леший Анисим грозно хмурил брови, но так и не дождавшись мавкиного ответа, устало вздохнул, тяжело опустился на гнилую колоду рядом с Улькой, снял шапку и утëр ею пот на лбу.

Мавка пожала плечами.

— Купальская ночь близится, — зачем-то напомнил дед, откашлявшись.

— Знаю, — безразлично кивнула мавка.

— Дык это... с подруженьками бы повеселилась, а то который год кручинишься, отсиживаешься всю русалью неделю в печоре своей... — дед сделал паузу, подбирая подходящее слово, — философической.

— Не прельщают меня забавы эти. Да и не подружки они мне.

Леший только досадливо крякнул.

— Дед Анисим, скажи, когда же время положенное придёт моё? — спросила Улька, печально глядя в раскрашенное синими сумерками небо. Ещё ни разу прежде она не решалась задать вопрос на эту волнительную для себя тему.

— Не ведаю, милая, не ведаю. Одно только знаю: ушли вы, горемычные, времени своего отмерянного не пожили, вот и маетесь теперь навьими девками. И у каждой своя долюшка, — дед задумчиво почесал замшелую бороду. — Тут ведь вот ещё что: избавиться от негодных чувств надобно, изжить из себя злость да обиду. Простить, дать место свету.

— И только-то?.. — горько усмехнулась мавка. — Сущая мелочь, ей-богу.

Временами на Ульку находила страшная тоска, озлобленность на весь свет за такую свою несчастную маетную нежизнь. «За что мне такая участь? — думала в такие моменты бедная мавка. — Неужто мало тех полутора сотни лет прозябания в этом болоте... кому-то? И главное — для чего?» — с тоской философствовала она. Что до обиды: было дело, что греха таить. Ведь утопилась Ульяша не из-за любви несчастной, как большинство девиц, а по глупости своей да гордости.

Объявили ей любимые родители о скором её замужестве, а она взбрыкнула: не желала за старика тридцатипятилетнего выходить и вообще замуж не собиралась. Сидеть дома взаперти да детишек рожать каждый год неглупой девице не хотелось, она втайне надеялась, что прогрессивный отец всё же рано или поздно позволит учиться и дальше, уже не дома. Но вышло иначе.

Батюшка страшно рассердился — своеволию Ульяшиному обычно потакали, но нынче дерзость её перешла все мыслимые границы, она и сама это понимала — и повелел выходить, за кого сказано, и всё тут.

А Ульяна Николавна пошла и утопилась всем назло. Вот и сказочке конец.

Нет, не держала обиды Улька ни на отца, ни на мать. Обидно было на саму себя, что так глупо её молодая жизнь оборвалась... Теперь-то и вовсе, кроме тоски и злости на мир, ничего не осталось. А простить себя… пока не получалось.

Дуньки и Марфы вопросами тайн мироздания не задавались, душевными терзаниями если и страдали, то только поначалу. Смыслом их нежизни быстро становились веселье, хороводы, заигрывания с лесными и озёрными духами да заманивание заблудших путников к себе в озеро. Частенько бедолаги тонули, но мавок это не печалило. Улька участия в мавкиных играх не принимала — какой смысл в этих жертвах? Да что там игрища, просто поговорить было откровенно не с кем.

Больше всего не любила Улька русалью неделю. Давно уж на Купалу не водят хороводов, не жгут костров и не пускают венков по реке. «Атеисты окаянные» — ворчит обычно дед Анисим, ругая нынешнее людское поколение. Для мавок же русалья неделя — единственная вольная радость в году. Мавки радуются временному обретению плоти и бегом бегут эту самую плоть окунать в пучину удовольствий с обычными живыми мужчинами. Глупыми и падкими на вечно молодое холодное мавкино тело. Выдавала утопленниц только прозрачная кожа на спине, сквозь которую виднелся весь внутренний незатейливый мавкин мир. Правда, нынешних атеистов в школе не обучали распознаванию нежити, и попавшие в цепкие ручки нави туристы да грибники, как правило, так и оставались в неведении, с кем проводили развесëлую ночку, отдав за это часть своего человеческого времени. Либо оставались гнить да кормить рыб в мавкином почти уже болоте.

Испить жизненной силы человека — высшее наслаждение для нежити, ничего нет прекраснее этого в пустом и безрадостном болотном существовании. А самый смак, конечно, — хлебнуть силушки на русальей неделе, когда мавки обретают плоть, а с нею и все чувственные радости тела, становятся мало отличимыми от живых и могут покидать своё водное обиталище. Словом, существовать без таких пиршеств можно, но страшно скучно.

Однако Ульку не волновали ни плотские утехи, ни приятные последствия этих развлечений.

Порядком заросшее мавкино озерцо питали ручьи и одна подземная речка, по руслу которой бывшие утопленницы могли добраться до большого озера, тянущегося через множество здешних пещер. В пещерах было зябко даже летом, а ледяная вода мавок не манила. Улька изредка любила тут бывать, посидеть, подумать в одиночестве, глядя на бирюзовую кристально-чистую воду: холод и тишина делали мысли чище. Особенно в русалью неделю, поэтому непутёвая мавка все эти вольные деньки пропадала в пещере.

И в этот раз всё было, как обычно. Сыро, гулко; отраженный от поверхности воды свет играл на стенах, вспыхивая всеми оттенками синего и зелёного; на дальнем берегу подземного озера сталактиты и сталагмиты составляли собой замысловато выстроенные фигуры «стражей» здешних загадочных мест. В лучах солнца, проникающих сквозь широкий верхний лаз, не спеша, летали тополиные пушинки, чтобы потом тихонько осесть в самых тёмных закоулках пещеры или попасть в водяной плен. Царила торжественная тишина, изредка нарушаемая звуками капающей воды, шорохом листьев и криками птиц за пределами грота. Ульке здесь всё нравилось: игра света на сверкающих боках ледника, холодная строгость озёрной бирюзовой глади; редкие звуки природы и величавая молчаливость древних камней.

Духи гор — главные ценители тишины. С одним из них — скарбником Варсанофием, местным хранителем медной жилы да небольшого месторождения селенита, — у Ульки был договор. Она приходит, занимается, чем любо, лишь бы тихо было.

Сначала мавка решила, будто ей показалось, что где-то поблизости кто-то дышит. Прерывисто, неровно. Так бывает: от страха или боли. Но это не живность местная, а… пожалуй, человек. Хотя, ей-то что? Она тряхнула головой, прогоняя странные мысли. И только она вернулась к прежнему своему занятию, как рядом с ней возник Варсанофий.

— Кто это там? — всё же тихо поинтересовалась Улька.

— Спелеолог пролез через дыру наверху… ну, я и подсобил ему спуститься живее, — скрипуче захихикал скарбник.

Мавка неодобрительно нахмурилась и снова прислушалась. Она не знала, что означает это слово, но не поддерживала злокозненного настроя духа.

— Ну а чего? Ходит тута, вынюхивает, склянками бренчит... А потом напривозют вонючих машин, начнут рыть землю-матушку, ничего не останется… — ворчливо оправдывался скарбник. — Выпей его, коли пожалела. Чтоб не мучился!

Мавка раздражённо передёрнула плечами, а Варсанофий скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся. Обиделся, не иначе.

— Эй, есть кто живой? — раздалось со стороны дальней части Улькиного грота, отчасти отгороженной скалой. Эхо немедленно подхватило эстафету и унесло отзвуки голоса дальше по галереям.

Улька одарила скарбника одним из самых своих холодных взглядов, отчего тот обиженно фыркнул и растворился в воздухе. Любопытство всё же одержало верх, и мавка бесшумно прокралась ближе, чтобы выглянуть из укрытия.

Спелеологом, как того обозвал скарбник, оказался молодой симпатичный рыжеволосый парень, заросший недельной щетиной, тоже рыжей. Одет он был в костюм грубой ткани болотного цвета, поверх которого во множестве были закреплены ремни и железные скобы, на ногах — ботинки с толстой подошвой. От мавкиного внимания не укрылось, что правая штанина его одеяния почти вся потемнела от пропитавшей её крови. По левую руку от спелеолога лежали наполовину выпотрошенная дорожная сумка с двумя лямками, оранжевая каска с фонарем и ворох спутанных крепких веревок — нечто похожее мавке доводилось видеть у лазавших по горам туристов, которые прозывались альпинистами.

Улька шагнула из тёмного угла, скрываться стало бессмысленно: рыжий её заметил и теперь внимательно следил за мавкой своими пронзительно голубыми глазами. И молчал.

После продолжительного взаимного разглядывания парень, наконец, поинтересовался:

— Ты такая же, как тот?.. Ну... приведение?

Мавка хмыкнула и неопределённо пожала плечами.

— Добьёшь? — мрачно уточнил недобитый и несостоявшийся расхититель скарбниковских сокровищ.

— А надо? — выгнула бровь Улька.

— Необязательно. Я скоро и сам копыта откину, — невесело пошутил рыжий.

— Не думаю, что Варсанофий собирался тебя убивать, так — напугать, прогнать. Он охраняет здешние подземные богатства, а тут ты склянками бренчишь, говорит, не первый раз, — объяснила мавка.

— Он несколько перестарался: у меня серьёзный перелом, открытый, кажется, — болезненно поморщился спелеолог и осторожно потёр раненую ногу. — Пробы я отбирал воды, грунта — диссертацию пишу. Нужны мне его богатства, как козе — барабан...

— Диссертацию?

— Да, по спелеологии.

Действительно, спелеолог. Мавка про себя удивилась осведомленности скарбника в области разнообразия посетителей его пещер.

— И как ты выберешься отсюда? С переломом-то?

— Вряд ли я выберусь.

— А твои друзья? Должен же кто-нибудь хватиться?

— Никто не знает, куда я отправился, — тихо вздохнул парень. — Надеяться, что кто-то забредёт, тоже смысла нет — спуск опасный... Да-да, можешь ничего не говорить: знаю — идиот.

Улька промолчала, но была абсолютно солидарна с мнением поломанного спелеолога о себе самом.

— И всё-таки ты… — начал было он.

— Меня Ульяной зовут.

— Я — Гриша, хм… то есть Григорий. Прости, конечно, но… — замешкался рыжий и быстро на полном серьёзе закончил: — в общем, ты — злобное приведение или как?

Улька безуспешно старалась сдержать улыбку, а через секунду расхохоталась. Спелеолог, глядя на девушку, невольно тоже начал улыбаться.

— Я не приведение, — отсмеявшись, успокоила она Григория. — Но доброй меня назвать сложно. Я — мавка, — не найдя понимания во взгляде парня, Улька пояснила, — нежить, живущая в озере, реке.

— Русалка, что ли? — заулыбался спелеолог, явно не до конца осознавая значения мавкиных слов, и окинул взглядом её наряд, состоявший из белой нижней сорочки до пят, и остановился на босых ногах. — А хвоста-то нет.

— Нежить, которая может выпить всю твою жизнь до капли. И топить тебя в озере при этом совсем необязательно.

Прозвучало это жёстко, и рыжий, кажется, проникся. Сначала нахмурился, опустил глаза, недолго думал о чём-то, и когда мавка уже пожалела о резком своём тоне и словах, заговорил:

— Мне уже трудно чему-то удивляться, сил совсем нет… Да и не похожа ты на русалку-упыря. Красивая такая…

Улька закатила глаза — как же они все до смешного одинаково мыслят. Конечно, при жизни мавка была редкой красавицей: тёмные волосы волной спускались до пояса, яркие зелёные глаза завораживали малахитовой глубиной, ладную тонкую фигурку подчеркивали дорогие наряды — Ульяна прекрасно осознавала, какое впечатление производит на окружающих, и умело этим пользовалась. И сейчас, в нелюбимом своём посмертии, она не растеряла девичей прелести, а бледность и печальный задумчивый взгляд только придавали образу томной загадочности.

— Внешность часто обманчива.

— Может быть. Но мне… В общем, сейчас мне удобнее считать, что я головой сильно приложился и теперь вижу всякое. Ты можешь просто поговорить со мной? Ну, пока я того...

И мавка зачем-то согласилась стать на время сестрой милосердия.

***

В основном говорил Григорий, и говорил много. О своей диссертации, об исследованиях, о топографических данных для карты пещер, о замечательных здешних местах исключительной красоты, звёздах, которых не увидишь в городе, и куче других вещей, в которых мавка абсолютно ничего не смыслила. Ей казалось, что парень делает это, чтобы не думать о смерти. Или вообще ни о чём не думать.

Улька не мешала. Она хоть и мало вслушивалась в рассуждения Григория, всё же понимала, что такому человеку, как он, мало даже той жизни, что отведена обычному человеку, — столько дел у него было и интересов. Не говоря уж нынешней, так глупо и неминуемо заканчивающейся.

Разговоры парня о его насыщенной событиями и приключениями жизни всколыхнули в мавкиной душе прежние сожаления о так бездарно прожитой своей. Ведь она столько всего не успела… И сама в этом виновата. С каждой минутой в Ульке крепло желание спасти этого невезучего рыжего спелеолога. Вот только как?

Стемнело. Сквозь отверстие в скале в пещеру проникал лунный свет, слишком скудный для человеческого зрения. Григорий всё ещё бодрился, продолжал болтать обо всём на свете, даже включил фонарь, но мавке было ясно: дела его плохи, ещё пара часов, и парню конец. Голос его звучал всë тише, и скоро поломанный спелеолог совсем умолк. Улька, крадучись, подобралась поближе, чтобы проверить — жив ли.

— Мне бы сейчас эскимо, — вдруг прошептал Григорий.

— Какое эскимо? Тебе бы доктора, — всхлипнула Улька.

— Люблю эскимо. Не отказался бы сейчас… перед смертью. А ты, Ульяна, что больше всего любишь?

— Фиалки засахаренные люблю. Век уж лакомиться не приходилось, — улыбнулась сквозь слёзы Улька.

А когда поглядела на спелеолога, поняла — всё.

В свете фонаря он вовсе походил на призрака: мертвенно бледная кожа без единой кровинки, губы посинели, и даже веснушки на носу будто выцвели. Только подрагивающие рыжие ресницы и прерывистое дыхание свидетельствовали, что он ещё не отправился дорогой теней.

И Улька решилась: протащит его подземной рекой. Да, не утянуть части его и без того малого запаса сил не получится... Но терять-то уже нечего, он и без посторонней помощи скоро богу душу отдаст.

***

Из озера Григория помог вытащить Анисим, который ворчал, что советовал Ульке порезвиться, а не дохлых туристов с собою таскать.

— Дед Анисим, набери в мёртвом источнике воды! — едва отдышавшись, взмолилась Улька и сунула в руки лешего одну из склянок, прихваченных из дорожной сумки спелеолога.

— А ты куды? Уж не задумала ли... — начал дед, тихо охнул и ухватил мавку за руку, — ох, не дури, Улька! Развеет ж хранитель...

— Ну и пусть. Не дорожу я нынешним своим бытием.

И мавка побежала в сторону Запределья, только пятки засверкали.

Запыхалась, упала на кочку возле ручья. Уж и забыла, как это — бегать. Думать о ком-то, кроме себя. Желать чего-то. Рискнуть. Спасти.

Мысли эти пролетели вихрем в голове, сомнения даже не успели зародиться ядовитым червячком, как Улька вынула из склянки пробку и склонилась над журчащим потоком живой влаги, благоговейно затаив дыханье.

— Улька, ты... офонарела? — Максим с вытаращенными глазами стоял возле старого кривого дуба, где брал начало источник жизни.

— Я не себе, правда... — виновато забормотала мавка.

— Не ожидал я от тебя, Ульяна, — покачал головой оборотень, нахмурившись.

— Там парень умирает, я ему хотела помочь! Времени мало. Отпусти на полчасика — потом накажешь, приму любую кару. Или набери сам: твоё ведь дело — людей-то беречь. А я даже касаться не буду. И со мной пойдём, — взволнованно зачастила Улька, сжимая в руке позаимствованную у рыжего склянку.

— Ладно, давай сюда посуду. Но учти, в следующий раз даже разбираться не стану — развею.

На поляне лежал распростёртый спелеолог, на вид — мертвее некуда: бледная кожа, синие губы. Однако страшной раны на бедре уж не было — Анисим успел «починить» мёртвой водой ногу Григория.

— Припозднились вы, ребятушки, — не поднимая на Ульку глаз, буркнул дед. — Не дышит с самого купания, почил уж, отмучился... Живить-то поздно, Ульянушка, умертвием только сделается…

Улька всхлипнула и присела возле Григория, погладила того по щеке, улыбнулась сквозь слёзы.

— Так, — Максим аккуратно пододвинул мавку от покойника, пощупал пульс, и повернулся к ней. — Через ледник его протащила? Сколько по времени прошло?

— Через ледник, — кивнула Улька. — Четверть часа минула с того, не больше.

— Тогда стоит попытаться, что ж, мы зря источник потревожили?

— Подумай, хорошо, Максимушка. Умертвие нам изничтожать дело сурьёзное, — попытался воззвать к рассудку дед, — да и начальство твоё и на нас осерчает, худая затея-то.

— Да не сделается он умертвием, — отмахнулся хранитель, — низкие температуры замедляют физиологические процессы, и времени прошло мало — реанимация при таких условиях допускается дольше по времени. Должно сработать, — он откупорил склянку и влил в приоткрытый рот Григория жидкость.

Как только первые сверкающие искорками капли живительной влаги коснулись губ рыжего спелеолога, кожа его порозовела, ресницы дрогнули и парень сделал глубокий вдох — будто родился. Заново.

Улька, которая уж не надеялась на благоприятный исход, прижав руки к щекам, от радости засмеялась и заплакала одновременно.

— Получилось, Ульяна, у тебя всё получилось, — похвалил мавку оборотень и погладил её по плечу. — Дышит, видишь — значит, не умертвие!

***

Было холодно и мокро. Одежда противно облепила тело, в носу свербело, а нога… Нога больше не ныла. Немного чувствовалось онемение, не более. Странно всё это…

Григорий окончательно пришёл в себя и сел. Ощупал ногу, где прежде сквозь дыру в штанине торчал осколок бедренной кости, а брючина была насквозь пропитана кровью. А теперь… кость на месте, целёхонько… Неужели всё привиделось? И русалка-упырица Ульяна? Но последние смутные моменты, застрявшие в памяти, не давали покоя: ощущение холодных пальцев на щеке, нежное девичье лицо, обеспокоенный взгляд колдовских зелёных глаз, нежный успокаивающий шёпот, обещающий, что всё будет хорошо, надо только потерпеть…Целомудренный поцелуй в висок… невероятная лёгкость во всём теле и эйфория; затем ледяная бездна, выбившая весь воздух из лёгких, вода, вода, вода, нечем дышать… и пустота.

Когда парень тряхнул головой, прогоняя морок странных невозможных воспоминаний, и, наконец, огляделся, то замер в оцепенении от представшей перед его глазами картины. Холодный свет полной Луны мягко серебрил верхушки деревьев, широкими мазками рисовал сияющую ртутью дорогу на водной глади заросшего рогозом и камышом лесного озера; казалось, что и свежий ночной воздух искрился, а кваканье лягушек и комариный звон нисколько не нарушали здешнего очарования.

— Не стоит верить зримому волшебству Купальской ночи, оно обманчиво, — раздался над головой знакомый девичий голос, заставив Григория вздрогнуть.

Он вскочил, пошатнулся, но быстро нашёл равновесие. Перед ним стояла та самая Ульяна. По всему видать, спасительница…

Парень поймал плохо слушавшейся рукой девушку за локоть, будто боялся, что та исчезнет, как его перелом.

— Ульяна, ты… Где я? Я умер?

Мавка только слабо улыбнулась:

— Мы — по ту сторону мавкиного озера. Ты жив сейчас, хотя и был одной ногою на дороге теней. И как сил наберёшься, восвояси ступай. Не место здесь живым. Обойдешь поверху, дед Анисим покажет. Да полыни не забудь — нежить её не любит. Прощай, — шепнула Ульяна, решительно освободилась от рук спелеолога и, не оборачиваясь, ушла. Дед чем-то шуршал в кустах поблизости.

Григорий ещё некоторое время задумчиво смотрел девушке вслед, пока Анисим не окликнул его.

— Вот, полыни принёс тебе: по карманам рассуёшь. Ступай стëжкой торной, что под ногами у тебя. А место это забудь, — наставлял парня дед, подталкивая того перед собой.

Тропка вывела прямиком к полю, откуда виднелись дома и огороды села, где спелеолог оставил вещи в сельсовете.

— Анисим, я… — оглянулся парень к деду, но того и след простыл.

***

— А он ведь приходил снова, этот твой Григорий, — с нарочитым недовольством прокряхтел Анисим. — Атеисты чëртовы... Всё думал, что привиделось ему, болезному, пока Максиму не надоел — шатался ведь всё лето по лесу. Вот ведь, какой настырный оказался, паразит! Ну, хранитель и объяснил, что да как, — леший покосился в Улькину сторону. — Рвется Григорий с тобою свидеться, обещался в будущую Купальскую ночь быть у нас, раз в другое время тебя увидеть не получится. Поблагодарить, видишь ли, не успел… Уж сколько говорено, погибель свою найдет здесь, нет, не уймется дурень… — продолжал ворчать дед.

Улька и бровью не повела. «Вот ведь болван, — с нежностью думала мавка. — Стало быть, не поверил, что я русалка-упырица».

В минуты, когда Ульяна думала о спасенном спелеологе, странное тепло разливалось в её груди — там, где сердце не билось уж больше сотни лет.

К следующей Купальской ночи по ту сторону мавкиного озера Ульки уже не было.

***

— Опоздал я, значит… Так, дед Анисим? — рыжий Улькин спелеолог сидел рядом с лешим, понуро повесив голову и обхватив её руками.

— Опоздал, не опоздал… Радоваться надобно — покой девка обрела, душа её заблудшая дорогу нашла правильную, — ворчливо отозвался тот. — А свидеться — успеется ещё, коли судьбою вам положено.

— Как узнать, положено ли судьбою?

— Узнать может, и не узнаешь. И вы уже другими будете. Но такое обязательно почуешь. И то, как поступить следует. Ведь долги-то возвращать нужно.

Июнь 2024

— Юлька! Ну, ты будешь грести или нет?!

Нет, Юльке решительно не нравился этот сплав. Многоводная и местами стремительная Вишера из-за позднего нынче таяния снега, вечером — комары, ночью — в палатке холодно, сыро, туалет под ёлкой! Да ещё и греби тут, как проклятая, не переставая. Мрак и ужас!

А Танька что обещала? Будет очень круто и весело. Юлька ненавидела в этот момент свою любимую подругу, обрекшую её — дитя каменных джунглей — на эти страшные и опасные мученья природой. Ещё и башка болит не переставая — наверняка кислородное отравление...

Вечером, правда, не так уж плохо. Да, то самое обещанное веселье: разговоры у костра, гитара, игры в мафию. Но всё остальное...

— Эй, там, на «Беде»! — прокричал по-гренадёрски широкоплечий парень со спереди идущего катамарана, маша рукой и веслом.

— Тоже мне, «Чёрная каракатица»... — злобно проворчала Юлька.

Танька и весь остальной, сугубо женский, но опытный, экипаж катамарана, обратил всё своё внимание на орущего гребца.

— Осторожнее, к левому берегу прижимайтесь, справа стремнина!

Происходящее дальше Юлька даже не успела осознать. Крики девчонок, бурлящая река; катамаран закрутило, подбросило — удар, испуганный вздох, и холодные злые волны сомкнулись над головой. Последнее, что успела заметить тонущая Юлька — парень с «Чёрной каракатицы», который предупреждал их об опасном участке, ныряет прямо в одежде в реку.

Под водой звуки стихли, будто уши ватой набили; ледяная вода моментально сковала мышцы, выбила воздух из лёгких. От страха Юлька потерялась, заметалась: верх, низ, всё смешалось, а потом темнота… и это всё?..

А потом Юлька увидела голубые глаза, с тревогой смотревшие на неё. Пронзительно-голубые, как весеннее небо… Как новая жизнь?...

И окончательно очнулась, когда начала кашлять водой, до рвоты.

Жутко болели рёбра, от холода трясло так, что зуб на зуб не попадал. Тёплые крепкие руки не оставили в покое: с неё стянули мокрую одежду, растёрли спиртом, одели в сухое, укутали в расстёгнутый спальник.

Теперь только суета вокруг не давала совсем оторваться от реальности: то и дело кто-то раздавал команды, дело спорилось, и уже через полчаса в костре трещали поленья, фурчал кипятком котелок на спиртовке, ребята ставили палатки.

И вот настал разбор полётов. Команда «Чёрной каракатицы» наперебой ругала «Бедовую», девчонки вяло отбивались. И только новый знакомый ясноглазый Гоша, тот самый спасатель, сидя рядом с Юлькой у костра, молчал и устало отхлёбывал из кружки горячий чай с коньяком.

— Вам бы с девчачьих маршрутов начинать, девочки, — язвительно заметил Костя — капитан «Каракатицы». — Усьва вот, хорошая мелкая речка. Подходящая.

Девочки моментально озверели.

— Стремнина подлючая попалась, но и то — выгребли!

— Выгребли, а девку чуть не утопили…

— Да у нас половина — байдарочницы!

— У Катьки КМС по плаванию!..

— Одна Юлька — новичок…

— Почему новичок без жилета, я вас спрашиваю?

Почему-почему? Да потому что Юлька-новичок терпеть не может жилеты, а Танька не смогла заставить…

— Девочки не виноваты, — тихо возразила Юлька. — Это мне только девчачьи маршруты и жилет… И это я Таню не послушала, думала неплохо же плаваю, и зачем?..

Но попытка прекратить препирательства не удалась: перебранка вышла на новый виток развития.

— Не объяснили, значит, что такое вода холодная и пороги…

— Это и так все знают…

— Жилет — это ведь так просто! Элементарная физика. Это я тебе как физик говорю, между прочим, записывай, поделишься мудростью с потомками… — продолжал напирать Костя, выбрав виноватой почему-то Катю. Как капитан капитана, наверное.

Юлька же тихо радовалась, что она в этой ситуации пострадавшая, и ругают её только в общем составе команды. Правильно, пусть лучше сочувствуют. Особенно Гоша.

— Да что ж такое-то, а?..

— Нашли виноватых, и будет…

— Да не в этом дело, выводы, девоньки, выводы…

— А ну цыц! — вдруг заткнул всех Гоша и кивнул в сторону реки.

На берегу рыдала тихонько Танька, сделавшая, судя по всему, выводы, кто именно виноват в Юлькином утоплении. Она, естественно, и никто больше.

Юлька вскочила с места и ринулась к подруге, но её за руку поймал Гоша.

— Сиди давай, грейся. Затопчут ведь, — усадил её рядом с собой он, приобняв за плечи и укутывая в спальник.

Остальных никто не останавливал, и объединённая компания разноголосо и горячо принялась за утешение.

— Таня не виновата, — шмыгнула носом Юлька.

— Не переживай, сейчас ей это и объяснят. Хотя бы в этом они нашли единодушие.

Бурные замирения спорящих сторон и всеобщее умиротворение переросли в обмен любезностями и остроумием. Танечку переместили к костру, окружили заботой, спальником, бутербродами и коньяком, и через мгновенье она уже улыбалась сквозь слёзы, смеялась шуткам и обменивалась знакомствами с командой «Каракатицы», сплошь состоящей из физиков разнообразных калибров.

— Костя, чем докажешь, что ты всамделишный физик? — напала на самого главного критика «бедовой» команды Катя. — Ну чтоб я с потомками делилась конспектами и не краснела.

— Да легко. Могу описать произошедшее с точки зрения физики.

— Давай!

Костя обвёл слушателей долгим многозначительным взглядом, усмехнулся себе в бороду, убедившись, что публика прогрета для любого рода повествования. Все терпеливо выжидали паузу, только Катя нервно дрыгнула ногой, но стоически молчала.

— Итак, представьте себе катамаран, мирно скользящий по реке, — мистическим тоном начал Костя. — Назовём его система отсчёта «К». В системе «К» всё спокойно, чай в термосе не проливается, пассажиры наслаждаются пейзажами. Внезапно, «К» входит в область действия мощного гравитационного поля, создаваемого коварной стремниной — новой системой отсчета «С».

— Ого, звучит, как триллер! — не выдержала Катя.

— Ты пишешь?

— Неистово строчу.

— Так вот. Согласно теории относительности Эйнштейна, время в системе «С» течёт медленнее, чем в «К»! Для высокообразованных наблюдателей, движущихся спереди, всё происходит стремительно (ха-ха!), а для несчастной пассажирки катамарана (без жилета!) время растягивается, каждая секунда превращается в вечность.

— Юлька, подтверждаешь? — повернулась Катя к пассажирке.

Юлька закатила глаза.

— Подтверждает, — благосклонно кивнул за неё Гоша.

— Что происходит дальше? — Катя снова обратила свой любопытный взор на Костю.

— А дальше стремнина, подобно чёрной дыре, искривляет пространство-время вокруг себя. Траектория движения катамарана, ранее прямая и предсказуемая, начинает искривляться, он беспорядочно вращается, стремясь к сингулярности — точке наибольшей скорости потока.

— Боже, как захватывающе! Тебе бы книжки писать!

— Нет, это ты пиши, а не перебивай. И тут, вступает в действие центробежная сила! Помните, как вас прижимало к стенке карусели? Вот и нашу пассажирку «выбрасывает» из системы «К» по касательной, прямо в объятия бурлящей воды, — Костя патетично взмахнул руками и торжественно замолчал.

— Ну, дальше рассказывай!

— Но не стоит отчаиваться! — внял гласу народа, в лице Катьки, рассказчик. — На помощь утопающей прекрасной деве, затерявшейся в пучине системы «С», спешит не менее прекрасный спасатель, подобно отважному космонавту, прокладывающему курс сквозь искривленное пространство-время. Он использует свою силу и смекалку, чтобы преодолеть мощное течение, вырвать несчастную из «лап» гравитационного поля стремнины и вернуть её в комфортную и безопасную систему отсчёта «К»...

— Они теперь всю оставшуюся жизнь будут вспоминать моё позорное утопление? — с тоской спросила Юлька Гошу, уютно расположившись в его тёплых объятиях. И было это так естественно, безо всякой пошлости и прочих подтекстов: будто они сто лет вместе и сидят так каждый вечер на диване под одним на двоих пледиком за просмотром любимых фильмов.

— О, да... Потом они нас торжественно поженят, и каждый год в эту самую дату будут возить нас с тобой на сплавы…

— Чтобы парадно окунать в воду…

— Очень рассчитываю, что обойдётся без окунаний, — рассмеялся он. — Но знай, история обязательно обрастёт новыми подробностями, даже если подробности эти будут далеки от истины на расстояние пары парсеков…

— А что это наши купальщики притихли, шепчутся. Эй, мы тоже хотим знать ваши тайны, — потребовала Катя. — Какие такие парсеки?

— О парсеках Гоша может говорить часами, — подтвердил Костя. — Он у нас специалист по звёздам!

— Правда? — вывернулась Юлька, чтобы заглянуть Гоше в глаза. — Расскажи что-нибудь вот, о Млечном пути, например, что нам с Земли видно?

— В Млечном Пути звёзды расположены очень далеко от друга, а мы смотрим на него изнутри. Другие галактики так живописно выглядят на фотках потому, что отдельные скопления и туманности сливаются из-за расстояния. Ну и плюс экспозиция. Для нас же Галактика выглядит жидковато, потому что мы прямо в ней.

— Так себе ракурс, — заключила Юлька.

— А я о чём? Зрительское место решает многое. К тому же, Солнце расположено в месте наибольшей концентрации основной массы пылевых и газовых облаков. Они заслоняют от нас удаленные области, и, что самое обидное, Галактическое ядро в созвездии Стрельца, — с горящим взором объяснял Гоша, живописно размахивая руками. — Прямо между Солнцем и ядром в эту эпоху болтается грандиозная туча пыли, которая его абсолютно закрывает. Если бы не она, Галактическое ядро светило бы на небе с яркостью полной Луны.

Юлька с девчонками старательно вглядывались в небо, не видели ни ядра, ни туманностей, но слушать его было страшно интересно: он жил темой своего рассказа, и глаза его сияли почище тех самых звёзд в ночи.

Кроме того, занимательные лекции неплохо отвлекали от раздумий на тему едва не оборвавшейся Юлькиной жизни, но как только она вспоминала об этом инциденте, её пробирала дрожь, и хотелось снова в Гошины объятия.

— Ты не похож на звездочёта, — вдруг задумчиво заметила Юлька. — Тебе бы быть эмчээсником больше подошло.

— А как, по-твоему, должен выглядеть звездочёт?

— Как лысый дядька в очках в роговой оправе.

— Почему в роговой? — с интересом спросил Гоша.

— Не знаю. Так я себе его представила. Длинная прядь, зачёсанная на лысину, типа для маскировки оной, и очки как у Чикатило.

— Вот это фантазия! — принялся хохотать парень.

Гоша просмеялся, а потом философски пожал плечами и изрёк:

— Внешность бывает обманчива. Ты вот тоже на сплавщицу не похожа.

— А я и не сплавщица. В этом, без сомнения, все сегодня убедились, — проворчала девушка.

— Ну, не сегодня, а уже вчера, — посмотрел на часы Гоша. — Не расстраивайся, они скоро забудут наше купание.

— Н-да? — усомнилась Юлька и кивнула в сторону Катьки и Кости, которые пантомимой изображали плавание разными стилями вокруг костра.

— Согласен, кого я обманываю? Эти — будут помнить вечность.

— Гоша, спасибо тебе, что не бросил там… в реке, — наконец решила поблагодарить за своё спасение Юлька, когда все уже начали расходиться по палаткам, а они вдвоём всё ещё грелись у костра.

— Не мог же я оставить девушку с «Беды» в беде, — широко улыбнулся тот и дёрнул её за косичку и обнял ещё крепче, — но не вздумай больше тонуть.

Юлька хотела было несмешно пошутить про биде, но передумала. Ей никогда прежде не было так хорошо и уютно в надёжных мужских руках…

Снилась Юльке лунная дорожка в стоячей воде, волшебная ночь, тёплый искрящийся влагой воздух… Кваканье лягушек и звон комаров, шёпот ивовых листьев. Девичий смех и ненавистная зеркальная озёрная гладь. Проклятые камыши, рогоз; хоровод хохочущих девиц в ночных сорочках и венках, холодные женские руки, тянущие за собой…

Вода доходит до колена, до груди… ил скользит под ногами, водоросли цепляются за ноги, мешают идти, вода, вода, кругом вода… Последний судорожный вздох. И тьма.

— Тише-тише, это только сон, — успокаивал её кто-то в самое ухо.

По щеке и лбу гладила чья-то большая шершавая рука, стирая испарину и прогоняя удушающе-мокрое марево кошмара.

Юлька всё ещё не могла отдышаться, но уже поняла, что это Гоша.

— Почему камыши?.. — только и смогла выговорить она.

— Что? Какие камыши?

— Мне сейчас снилось, что я утонула. Но не в реке.

— Юль, у тебя жар, чего только не приснится в горячечном бреду.

— Только ты не уходи, ладно?.. — сонно согласилась она, уже нисколько не уверенная, что и это не сон.

— Не уйду, — пообещал Гоша.

***

Проснулась Юлька от чьего-то бормотания прямо под ухом. Не сразу поняла, что это радио. С трудом разлепила глаза, попыталась оглядеться.

Судя по всему, это была больничная палата прошлого века: наполовину закрашенные белой краской стёкла окон, коричневая плитка на полу, четыре пустых кровати с панцирной сеткой. Обшарпанная тумбочка с подвисшей на одной петле дверцей, на ней банка — с полевыми цветами, графин с водой, стакан, и классика жанра — апельсины. В целом, бедненько, но чистенько.

С развитием мыслительного процесса в какой-то момент Юльке на секунду показалось, что она провалилась в прошлое, лет этак на пятьдесят назад. Или двинулась головушкой. От таких вздорных умозаключений сердце забилось быстрее. Однако стоило приглядеться к пакету с апельсинами, и страх отступил: этикетка с ценником из «Магнита» свидетельствовала о современной действительности.

Затем мозг обратился к насущному: страшно хотелось пить, есть и домой. Юлька облизала пересохшие губы и потянулась за водой.

А Гоши-то нет…

И так тоскливо на душе сделалось, что хоть волком вой.

Так, ладно. Теперь бы поесть, но — апельсины… Вряд ли бы ей сейчас удалось почистить хоть один. Кто же таким добрым оказался? Лучше уж голодом мучиться.

Сокрушалась Юлька не долго: в палату стремительно ворвалась Танька в накинутом на плечи белом халате с контейнером в руках.

— Проснулась, наконец! Прямо гора с плеч! — зачастила с порога подруга. — Есть хочешь? На вот, я тебе съедобного принесла. Давай-давай садись, оживай, горе луковое… — ни на секунду не замолкала она, по ходу дела взбивая подушки и усаживая Юльку в постели. — Доктор велел накормить тебя обязательно. Пюрешечку и котлетку куриную любишь? Неважно, все любят. Ешь. Вот сил наберёшься немного, и домой отпустят. Дня через три.

От таких вестей аппетит усилился, и Юлька с энтузиазмом принялась работать вилкой.

— Шпасибо, вкушнота.

— Да ты ж лапушка моя, — расцвела Танька. — Продрыхла почти двое суток — я чуть не поседела…

Юлька с нежностью покосилась на подругу — вот она, настоящая дружба.

А вот с любовью ей тотально не везёт…

Жила-была девочка обычная Юля, ничего примечательного из себя не представляла, красотой неземной не блистала, а потом удумала послушаться ненаглядную подругу Таньку и вылезти из своей скорлупы. Из депресняка после нездоровых отношений.

Приключений захотела...

Захотела и получила! Ешь теперь их с кашей.

Мало того, что чуть утопла, так ещё и страдает по своему спасителю... Которому до глупой клуши и дела нет.

А ведь обещал, что не уйдёт…

— Юль!

— А?.. — выплыла из печальных дум о своей безрадостной жизни Юлька.

— Чувствуешь себя как, спрашиваю!

— Да норм всё, слабость только, — отмахнулась она и сдала опустевшую посуду.

— Напугала ты нас, конечно. Температурища сорок, несёшь чёрт-те что, про судьбу, про камыши, про дур-утопленниц, про свет в душе… И к тому же, фиалок засахаренных плакала просила.

— Чего? Каких ещё фиалок? — оторопело вытаращилась на подругу Юлька.

— Я тоже удивилась, когда услышала, — подтвердила Танька. — Переспросила: конфеты, может быть? Нет, говорит, фиалки.

— Ужас... Ну да фиг с ним, с бредом. Девчонки-то чего? — вяло улыбнулась Юлька.

— Так по маршруту двинули, а мы с тобой в больничку...

— А эти... с «Каракатицы»?

— Тоже дальше поехали.

Танька как-то хитро посматривала на Юльку, будто не решалась подковырнуть. Правильно, нечего волновать больного человека...

А Юлька не решалась спросить про Гошу.

— А что это за цветы? — кивнула Юлька на тумбочку, банку и ромашки в ней.

— А что — цветы? Цветы, как цветы. Тебе. Чтоб выздоравливала.

— А-а-а, — глубокомысленно «поняла» Юлька.

Хотела было уточнить, от кого, но почему-то промолчала. Опять.

Танька загадочно улыбалась.

— Тут это, Петенька твой объявился...

— В каком смысле?

— В таком, что трезвонил вчера тебе на телефон весь день.

— И?..

— И ты в отключке, я ответила... В больнице, мол, оставь человека в покое.

— Надеюсь, ты посоветовала ему иди в... самым дальним лесом? — поднялась на локте Юлька.

— Ну... почти, — замялась Танька. — Ты же знаешь, какой он... разговорчивый. И пары слов не дал вставить. Просил адрес, куда приехать к тебе, потом тут же выражал подозрение, что это ты выдумала свою болезнь, чтобы его вернуть.

— К сожалению, его я знаю больше, чем хотелось бы, — устало откинулась на подушки Юлька.

— И как ты его терпела два года?

— Год и семь месяцев. Сначала он прикидывался вменяемым. Первые полгода.

— Ладно, главное, дала ему отставку, и слава Богу. Тут вот ещё что. Пока я от Петеньки пыталась избавиться, Гоша куда-то исчез, а я ни номера телефона у него не спросила, ни откуда они вообще... Очень рассчитываю, что Катя своего не упустит и окрутит Костика, и вот через него-то...

Заботливая подруга ещё сокрушалась о чём-то, а у Юльки в голове запульсировало: он был здесь, с ней, он был здесь. Он был здесь?..

— Он был здесь? — эхом своим мыслям повторила она.

— А? — не поняла Танька. — Ты о ком?

— О Гоше, — сдавленно пискнула Юлька.

— Конечно был! Кто ж по-твоему тебя с температурой в бреду на себе до самого райцентра пёр? Я, что ли?

— Так он был здесь и уехал?

— Ну да, — кивнула Танька. — Пока я Петеньку пыталась нейтрализовать, он уехал. Вчера, электричкой утренней, похоже. Может, вернётся сегодня или завтра?

Не вернётся.

Спасибо тебе, Петя! Ты даже на расстоянии прекрасно умеешь портить жизнь. Только на горизонте появился настоящий мужчина — Юлька уже не верила, что в дикой природе встречаются подобные экземпляры — и вуаля, Петя вновь заявил о себе.

И Гоша наверняка решил, что Юлька несвободна. Если, конечно, вообще думал о ней в таком ключе...

— Тань, попроси мои вещи, пожалуйста. И когда там вечерняя электричка?

Затем пришлось выслушать многое о собственной безрассудности, недальновидности и глупости сначала от подруги, потом от доктора, а далее они дуэтом предприняли последнюю атаку медицинской и криминальной статистикой, расписанием электричек и прочими железобетонными доводами.

Не помогло.

Юлька упрямо рвалась встать, подписать все нужные бумаги, и поехать домой. Антибиотики она может и амблуаторно горстями есть.

— Какая же упрямая!

— Хотя бы ночь ещё в больнице останьтесь!

— Я домой хочу… — шмыгнула носом Юлька.

— Успеется ещё!

— Здоровье дороже!

Сквозь этот гвалт никто не заметил, как в палату вошёл Гоша с небольшой коробочкой, перевязанной лентой, в руках. Все разом умолкли, и только Юлька всхлипнула, а доктор с Танькой расступились, открывая лучший обзор на болящую.

— Очнулась, спящая красавица, — улыбнулся он, присел на краешек кровати и положил коробку на стол.

Юлька не смогла выдавить из себя ни одного членораздельного звука, да и слов подходящих не находила. Только обняла Гошу за шею.

Танька тактично утянула доктора из палаты.

— Я уж думала ты больше не придёшь…

— Попотеть пришлось над задачей, поэтому долго вышло, прости, — устало вздохнул Гоша.

— Какой ещё задачей?

— Сама же фиалок просила. Спасибо, что не аленький цветочек…

— Что?

— Ну, фиалки засахаренные. Их, знаешь ли, уже лет сто не делают. Шоколад вот с фиалками нашёл…