По ту сторону сознания

Я давно забыл, какого это — чувствовать страх, боль, любой мыслимый дискомфорт. Но планируемая сегодня операция вновь напомнила мне, что я тот же самый смертный человек, каким был все эти 355 лет, что я прожил, стремясь максимально увеличить продолжительность своей жизни. Я потратил тысячи часов, миллионы долларов, делал всё, что требовалось, чтобы стать совершенством, лучшим творением человеческого разума.

Когда мои глаза потеряли фокус, а уши чувствительность, их заменили бионические импланты. Когда мои суставы были уже не такими бодрыми, как в юношестве, бионические протезы заменили мне конечности. Цирроз печени, подаренный мне моим любимым виски, заставил заменить и печень. Когда у меня нашли рак кожи, я заменил ее искусственной. А дальше оставалось лишь заменять орган за органом. Врачи предлагали мне сначала воспользоваться донорскими, но я изначально понял: плоть слаба и недолговечна. А вот металл, стекло и кремний — мой выбор. Выбор сильного.

Но оставалась одна проблема. Одна единственная деталь, что не позволяла мне обрести идеальное тело. Мозг — сгусток нейронов, купающихся в жире. Проблемным орган был из-за отсутствия какой-либо вменяемой альтернативы. Мозг — это суперкомпьютер в компактном корпусе. Многие десятилетия ушли на то, чтобы уменьшить футбольное поле до размера футбольного мяча. Еще два десятка лет ушло на то, чтобы исправить все проблемы и провести опыты на добровольцах.

Сейчас в моём окружении уже с десяток людей, от которых ничего человеческого не осталось. Ни грамма плоти, ни грамма слабости.

Последний год я думал только об этой операции. Все мои мысли были лишь о ней, все дела были отброшены на второй план, я не мог думать ни о чём другом.

Я отчетливо чувствую, что срок годности биологической жижи у меня в голове подходит к концу. Средства, что позволяли мне отсрочить деменцию, помогали расшевелить дубеющий мозг, перестали помогать. Врачи лишь разводили руками.

Мир рушится вокруг меня. Я начинаю забывать важные вещи, события из прошлого, а порой мысли начинают хаотично переплывать одна в другую, мешая мне сосредоточиться на реальном мире. Каждый день я словно спускаюсь по лестнице задом наперед. Я забрался настолько высоко, что падение не будет легким. Я заработал миллиарды, поднял из пыли множество компаний, прочитал тысячи книг и десяток написал сам, познакомился с немыслимым количеством интересных людей, завязал сотни романов, сменил десяток жен, воспитал сотни родных и приемных детей. Для чего я делал всё это? Чтобы в один момент всё потерять? Нет. Я не могу этого допустить.

Единственный вариант сохранить себя — оцифровать сознание. Я уже общался с несколькими оцифрованными людьми, и сколько бы скепсиса у меня не было к данной технологии, я не нашел отличий от тех, кого я знал еще с желейными мозгами. Но одно — оцифровка знакомых, совершенно другое — оцифровать самого себя. В момент, когда будет просканирован мой мозг и воссоздано мое сознание из единиц и нулей, сколько «я» будет в этом мире? Два? А когда очнусь оцифрованный «я», буду ли это «я» или это будет другой «я»?

В этот момент я понял, что другой «я» не будет мной, это, скорее, будет эквивалентно передаче знаний и наследства сыну, а не реальное бессмертие. Эти мысли повергли меня в беспросветную депрессию. С таким же успехом я могу просто выбрать лучшего из своих отпрысков, и ничего качественно не изменяется. Совершенно неважно, кому достанутся знания и богатство, если настоящий я будет уничтожен. Тогда я и понял, что этот комок нейронов, эта желеобразная масса — это и есть я. Избавиться от этого органа невозможно — это простое самоубийство.

Но всё же я лежу на операционном столе. Вокруг меня суетится с десяток людей. Они ждут моей отмашки, моего активного согласия на начало процедуры. Это странные ощущения. Я чувствую, что сижу на электрическом стуле. И стоит мне сказать последнее слово, как мой мозг поджарят до золотистой корочки. Единственное отличие, что я могу отказаться от казни. Могу отложить свою смерть, превратив её из нескольких секунд в ещё пару десятков лет, на протяжении которых я буду медленно терять человеческий облик, превращаться из взрослого в подобие младенца. Но ведь это и было моей философией всё это время — максимально оттягивать всеми возможными способами момент биологической смерти. Так почему я лежу сейчас здесь? Ради чего? Надеюсь, что там, по ту сторону сознания, останется хотя бы частичка меня? Как же это всё глупо.

Раньше люди верили, что после смерти есть рай, ад, чистилище, Вальхалла, а теперь верят, что, превратив себя в набор кода, смогут обрести бессмертие. Мы так долго уходили от Бога, но наша вера засела настолько глупого в нас, что самая высокотехнологичная операция оказывается банальной верой в жизнь после смерти. От этой мысли мне стало так смешно, что я не смог сдержаться и засмеялся, чем привел в шок всех присутствующих. Кто-то решил не замечать этого, кто-то улыбнулся, кто-то удивленно рыскал глазами, не понимая, что происходит.

- Господин Майерс, с вами всё в порядке?

- Да, - начал говорить я сквозь слезы, - всё просто прекрасно. Я думаю мы пока повременим с операцией…

- Как пожелаете, операция действительно очень серьезная.

От словосочетания «серьёзная операция» мне вновь захотелось залиться хохотанием, но я сдержался.

Выйдя из клиники, я вдохнул полной грудью. Воздух прошел через фильтры, мои искусственные легкие извлекли из него кислород и направили прямиком ко мне. Я вновь вспомнил, что значит радоваться жизни. Теперь я точно был уверен в правильности принятого решения. Из клиники мог выйти другой «я», но я этого не допустил. Моё богатство, мои кампании, мои знания, моя семья, мои друзья — это моё и только моё. Получается, жизнь мне спасла элементарная человеческая жадность.