По югу без осадков

«Завтра по области без осадков, ветер юго-западный, умеренный. Температура ночью два-четыре градуса тепла, утром и днём семь-девять градусов тепла. В Тюкалинском, Называевском, Крутинском, Большеуковском районах ночью возможны заморозки...»

Прогнозы погоды Филат очень любил. Прямо самая любимая передача у него была, что по радио, что по телевизору. По телевизору ещё и красивых ведущих показывают на фоне большой карты области. Молодцы, что скажешь, молодцы! Вон как за двести лет продвинулись: и атмосферные фронты считают, и солнечную активность вычисляют, и вообще прогнозы стали прежним не чета. А ведь даже не все понимают эту сложность, пользуются, да и всё. Нет, молодцы, что и говорить.

Красивая ведущая Алла — Филатова любимая — закончила приятные обещания на завтра, на экране замерцала реклама. Он выключил телевизор. Дел много, а концентрация падает. Чтобы хоть часок в день новости послушать да погоду посмотреть, надо так напрячься, что потом хоть неделю спи. А спать-то нельзя, весна уже! Что он, медведь, что ли, дрыхнуть до самого тепла?

Он вышел на крыльцо, сел на перила. Устремил взгляд на тёмную кромку леса за ближним болотцем. Нулевой уровень: изменений не выявлено, следующая контрольная отметка — одиннадцать локальных лет. Первый уровень: положительное смещение плиты две десятых сантиметра, рост напряжения на три и четыре десятых процента. Это терпимо, это пока не мешает. Очаг сейсмической активности — тоже не мешает, пусть себе, на поверхность даст не более одного балла. А вот просадка угленосных пластов что-то очень уж резво идёт — минус восемь сантиметров, надо заняться. Второй уровень: болота прогреты на два и одну десятую градуса, мало! Почва прогрета на один и восемь десятых, это приемлемо. Подпочвенные воды — без заметного движения. Химический состав поверхностного слоя почвы: кислотность в среднем пять и две десятых, многовато! Тут надо заняться. Третий уровень: снежный покров… направление и сила ветра… температура воды у поверхности… птицы… что, уже птицы прилетают? Вы не рано, птички мои? Морозы ведь ещё будут… слабые, правда… Ладно, раз уж прилетели, живите, с едой надо будет помочь — лес уже оттаивает.

Филат составил список важных дел, вышел из рассеяния в концентрацию, огляделся. Хорошо прошло — времени ещё только за полдень. Бывало, приходилось сутками на крыльце просиживать — это когда Алтай трясло так, что на Урале отдавалось. Соседи тогда охренели: совсем старикан Филат кукухой двинулся, сидит на крыльце и не слышит ни черта… «Скорую» вызывали, да пока она из райцентра дотрюхала, он уже обратно сконцентрировался. Пришлось тогда с врачихой политбеседу провести, чтобы никого ненароком не убила за ложный вызов…

Филатом его прозвал ещё Ксенофонт Иваныч Прозоров, первый из его близких знакомцев после долгого перерыва. Лет двести тогда никто его не беспокоил — не до того людям было, ясное дело. А Прозоров приехал весь энергичный, полный энтузиазма — как такого человека от себя гнать? На таких тоже мир держится, а не только на волах-трудягах. Просвещение человека делает сильным и смелым. Не запугали Ксенофонта ни байки про нечисть, ни иные странные дела и слухи. Докопался до истины — до Филата, то есть. Сам дошёл, всё постиг, что тут творилось.

Филат не без удовольствия ушёл в воспоминания — для этого концентрации не требовалось. Славные были времена! Свежим воздухом повеяло даже здесь, за тридевять земель от столиц да европ. Буонапарта выгнали, новая эпоха приблизилась… эх… Потом, конечно, понеслось такое, что хоть не вспоминай, однако Ксенофонт Иваныч в том уж точно повинен не был. Филат уразумел, не расспрашивая, что доктор в тутошних краях оказался не своей волей, а попросту говоря, в ссылке. Однако в Омске не усидел — дурной был городишко, даже полвека спустя писателю Достоевскому не приглянулся… Короче, выбил себе Прозоров разрешение отправиться в деревню и выбрал Морозовку, которой ныне уж нет на карте. Там-то с Филатом и познакомился.

Дружили они с доктором Прозоровым крепко. Человек образованный, тот не постеснялся расспросить здешнего деревенского «уродивого» о нём самом, а выслушав, сказал: «По отношению вашему ко всяким здешним природным областям надо бы вас именовать Филатом, что на греческом значит «любящий». Любовь ваша все здешние края осеняет». Так у «уродивого» впервые за много лет снова появилось имя.

Прочие-то деревенские жители как тогда его сторонились, так и теперь сторонятся. Времена иные, а люди большей частью такие же. Филат вздохнул. Без верного друга грустно! В те-то годы он, считай, в концентрацию выходил для того лишь, чтобы с доктором провести вечерок за шахматами (он Филата и обучил играть) или просто за беседой под чай — спиртного Прозоров сам не пил и и никому не предлагал. Говорили обо всём: об устройстве мира, об истории, о всяких живых существах — тут Филату было что порассказать, а не только послушать. С его же помощью Прозоров в своим неуёмном любопытстве отыскал в болотистых торфах рядом с Люблиным озером несколько окаменелостей: раковины белемнитов, осколки яиц каких-то допотопных тварей (Филат не смог припомнить, каких именно). Сын Прозорова, Иван Ксенофонтыч, много позже про отцовы изыскания статью написал для Русского Географического общества. Напечатали или нет — этого Филат уже не узнал.

Хороший был человек Ксенофонт Иваныч, такие люди всегда редкость. Ушёл — и жизнь в концентрации для Филата надолго померкла. А для прочих обитателей здешних мест он так и оставался то «лешаком», то «уродивым», смотря по тому, в каком образе им виделся. И сейчас опять, встретив его на деревенской улице, многие шарахаются, если только узнают.

Серые облака понемногу разлезлись, как ветхая бязь, в дырки засветило резко-синее небо. Заморозки будут, это Алла по телевизору правильно сказала. Филат оглядел угрюмые поля, ещё прикрытые серым снегом, мертвенно-синюю Люблинку, которая никогда не взламывала лёд, а только топила, постепенно проглатывая серой водой. Ничего, пока что заморозки можно. Силы на концентрацию были, но смысла не было, и Филат снова растворился в Прииртышье.

*

Тётка отважно вышагивала по недотаявшим сугробам, высоко поднимала ноги в жёлтых резиновых сапогах. Тропы к Филатову жилищу не было — сам он никуда не ходил, к нему гости редко бегали. Тётка эта, Анна Петровна, — тоже не гостья, по делу идёт. Прижимает к животу красно-белый пакет с едой — подношение «лешаку». Хороший всё-таки народ: чуть что — несут съестное… хотя там у неё, кажется, ещё и «еда жидкая, ноль пять литра».

Филат подождал её на крыльце. Анна Петровна вышагнула из грязного сугроба, встала перед «лешаком», подумала и неумело поклонилась:

— Здрасьте…

— Доброе утро, — вежливо сказал Филат. И стал ждать, ничем Анне Петровне не помогая. Пусть сама скажет, зачем пришла. Непривычно, да, ну а кто им мешал привыкнуть?

— Я это… тут… в общем… — замялась та. — Огород у нас…

И поглядела на хозяина домика. Просительно и в то же время недовольно поглядела: не видишь, мол, что ли, что человеку надо?

Филат молчал.

— В общем… огород у нас в овраг ползёт, — решилась Анна Петровна. — Вот хотела попросить… ты можешь его это… ну… обратно?

— Обратно не могу, — Филат покачал головой. — Только укрепить склон. Но вы вообще-то и сами хороши, куда летом смотрели? Ещё после ливней у вас там поползло, все соседи говорили, что надо отсыпать как следует.

— Да мой-то дурень, — махнула рукой Анна Петровна, — на всё ему плевать хотелось. Помидоры свои обихаживает, а на прочее пле-вать! За семенами, слышь, поехал в город. Породистые какие-то семена ищет, ну дурень, чо.

— К чёрту семена, — сказал Филат. — Ты чего хотела-то?

— Да огород же, — повторила Анна Петровна. — Ну можно там склон как-то подоткнуть, чтобы не так полз?

— Можно.

Обрадованная соседка полезла в пакет:

— Я вот тут всякого собрала… вот, холодца домашнего, сала немножко… этой ещё… ну, тоже домашняя… У нас крепкая, ты не смотри!..

В пакете звякнуло стекло.

— Еду не возьму, — холодно сказал Филат. — Самогон — тем более.

— А? — удивилась Анна Петровна. — А чо тогда? Сигарет, мож?

Филат помотал головой:

— Это мне без надобности. Как потеплеет, посадите по краю оврага, снизу, десять кустов ирги или черноплодки. Можно того и того поровну. Только хорошие кусты, не прутики. И огородите, чтобы снегом по зиме не сломало. И стволики побелить, понятное дело, а к зиме от зайцев обмотать мешками. А снег вокруг утаптывать всю зиму, чтобы мыши не лазили.

Анна Петровна хлопала на него глазами, не понимая. Потом заговорила:

— Так это… десять-то кустов — это ж какие деньги! Да ухаживать ещё...

— Тогда продавай огород, — бесстрастно посоветовал Филат. — Если кто купит. Овраг летом обвалится.

— Да ты что! — запричитала Анна Петровна. — Да это же, считай, пол-улицы в реку съедет!

— Мне-то что. Съедет — утопчется. Вы зачем там в позапрошлом году крушину вырубили?

— Да на что она, крушина, — пожала плечами соседка. — Есть её нельзя, все грядки с кабачками нам затенила…

— Крушина держала вам склон оврага, у неё корни подходящие. Теперь не держит — ну и вот. И поехал ваш овраг. Надо снова кусты сажать.

Анна Петровна с сомнением посмотрела на «лешака»:

— Ну ты же можешь это всё как-то… своей силой… ну, удержать?

— Я вам чудотворец, что ли?! — рассердился Филат. — Я там кусты выращивал, вы вырубили, теперь сажайте кусты обратно, а нет — так катись отсюда со своей самогонкой. На кой вы-то мне сдались?

Повернулся и ушёл в дом. В окно сеней было видно, как Анна Петровна потопталась ещё у крыльца, плюнула на ступени и зашагала по своим следам обратно. Пакет мотался в руке, и одна ручка его надорвалась от непосильной тяжести «её самой».

Филат вздохнул и растворился. Не любил он вот такую пустяшную трату времени концентрации: говоришь с ними, говоришь — а толку ноль, только силы уходят. Прежде народ был… не то чтобы сговорчивее, но не всегда всё-таки жил по принципу «на тебе, боже, шо нам негоже». И самогонка у них сплошная сивуха, «хвосты» слили в последнюю бутыль и тащат ему. Ещё бы свечки ставили.

Вредная Анна Петровна не унялась — пошла злодействовать. За ту же самую бутылку наняла мужиков из соседнего села, чтобы они подловили Филата у дома и отметелили как следует. Филат подождал, пока мужики покажутся на просёлке и увидят домик, и растворился вместе с ним. Мужики протёрли глаза, прошли по следам, которые указала им заказчица, постояли среди чиста поля, заругались нехорошими словами на Анну Петровну и поехали назад в своё село. И самогонку обратно не отдали — взяли как плату за «ложный вызов».

Когда их машина скрылась за рощей, Филат вытащил домик и ласково улыбнулся Анне Петровне, шагавшей своим ходом назад:

— По добру ли, соседушка? Устала, чай, ножки притомила?

И осклабился так приветливо, что соседка судорожно перекрестилась:

— Пошёл ты, лешак поганый! Век бы тебя не видеть!

— И тебе не болеть, соседушка, — отозвался Филат. — Может, в гости заглянешь? А?

И приоткрыл дверь в сени.

Анна Петровна молча, с каменным лицом повернулась и захлюпала по раскисшему снегу.

*

В тот же день пришлось снова концентрироваться: пришёл Вадька Калашников. По обесснежевшим кочкам добрался до пустой полянки за деревней, откашлялся, позвал:

— Дед, здорово! Я от матери сала привёз, вкусное. Дегустировать айда!

Филат вытащил домик, поставил крыльцом к гостю, так, чтобы Вадьке не надо было далеко шагать, открыл дверь:

— Заходи, Вадим, заходи.

Сняв громадные сапожищи, Вадька прошёл в тесную комнатушку, она же кухня, выложил на стол два пряно пахнущих чесноком свёртка из пергаментной бумаги:

— Это вот давай я щас нарежу по-быстрому, а это мать велела тебе передать. И вот ещё, это от Лильки, — и вынул из внутреннего кармана куртки пачку шоколада «Вдохновение».

— Спасибо, — Филат включил чайник, достал посуду. — Как мать поживает?

— Да как, — Вадька подсел к столу, осторожно, чтобы не уронить что-нибудь своими здоровенными телесами. — Сказали ей лежать, так она разве долго пролежит? Уже и снег на огороде кидает, и ограду чинить бросилась, и то, и сё… Лилька её не удержит, мать её не слушает. Не могу, говорит, бездельничать, работа от всего лечит.

— Ага, лечит она, — буркнул Филат и налил гостю чаю. Заварник у него для таких случаев всегда был полный: листовой чай с травками местного изготовления. — Ладно, не переживай, подлечу её немного. Но за тяжести чтобы не хваталась! И огород копать пусть даже не думает. Можно же нанять бригаду, они ей всё вскопают и прорыхлят, чего надрываться…

— Да ты её не знаешь, что ли, — Вадька махнул рукой. — Шебутная она.

Порезали сало. Молочно-белое, с тонкими розовыми прослойками, с мягкой шкурой, густо просоленное и пахнущее чесноком и перцем, оно таяло во рту, а Филат для такого случая создал ещё буханку ржаного хлеба и горчицу. Обыкновенно к такой закуске сама просится рюмашка, но Вадька спиртного не пил. Не потому что идейный, а просто в любую минуту мог оказаться за рулём. Никогда не знаешь, куда и когда придётся ехать, деревня же, мало ли что. А если директор агропредприятия узнает, что его бульдозерист-комбайнер пьёт, — может и выгнать. Филат уважал непьющих, вот и Ксенофонт Иваныч был из таких трезвенников…

С Вадькой всегда было интересно: он приносил человеческие новости, свежие шуточки из интернета, поспорить любил, а когда было время, мог и в шахматы составить партию-другую. Играли они с Филатом примерно одинаково, не очень умело, и могли считаться равными противниками. Оттого каждая партия содержала интригу: кто первым прозевает? Филат и сам у Вадьки в гостях бывал нередко, видел, как растут его двое пацанов. Вадька был вдовец и снова жениться не спешил. Детей часто забирала к себе бабушка, пока не свалил её инфаркт под самый новый год.

Сегодня гостю было не до шахмат — только что приехал из райцентра, за рулём провёл часа четыре. Другой бы сразу домой отправился, спать-отдыхать, а Вадька — к нему, салом угощать. Хороший парень, без закидонов. А главное, вёл себя с Филатом по-человечески. Знал, конечно, про его сложную природу, да не просто догадался, а спросил, как сейчас принято говорить, «словами через рот». Не запрещено! Филат и ответил как мог, рассказал, что как устроено. Но для Вадьки он после этого не перестал быть «дедом», старшим другом. И сестра его, Лилька, такая же, Филат иногда с ней встречался, когда дела приводили в райцентр.

— Пахать когда можно будет, а, дед? — спросил Вадим между делом.

— Недели через две, земля уже оттаивает. К воскресенью снег ещё будет, а потом уже настоящее тепло.

Вадька поблагодарил, оставил больший кусок сала и отправился восвояси. Филат потратил ещё немного сил, чтобы проверить, не прётся ли опять какой проситель, и растворился. Но аромат сала почему-то остался с ним, полетел над болотами. Чуднó.

*

Как себе местные жители объясняют появления-исчезновения капитального дома на окраине села, Филат не узнавал. Их дело. Ничьи права он не нарушал, дорогу не перегораживал, работу в селе не искал. А что налоги не платил — так это кто ещё кому должен налоги! Но в экономические отношения с населением Филат не вступал. Когда к нему приходили с просьбами, вот как Анна Петровна, платы он не брал: материальные блага его не волновали, а конкретные дела, которые должны были сделать люди, чтобы получить его помощь, были в конечном итоге на пользу самим же людям. То, что ему было нужно от людей, не купишь и не продашь…

Взаимодействия с чиновными людьми Филат во все века избегал — лаю много, толку мало. Взыскать с него что-нибудь в пользу государства пытались с тех самых времён, как появились тут первые государства. Но перед Филатовым мысленным взором они мелькали, как пыль в солнечном луче: были — и нет, можно вычёркивать. Ни китайские чиновники, ни ханские баскаки, ни казацкие атаманы, ни «государевы люди», ни чины Сибирской губернии не смогли найти управу на неуловимого незнамкого.

Было, правда, забавное, но короткое время, когда Филат с государством даже заключил соглашение. Джентльменское, без бумаг. Лет сто назад какой-то чин из Москвы приехал, разыскал его (немало сил потратил!) и заговорил как с высокой договаривающейся стороной. Без хамства, но и без подобострастия. Хотели в Москве от него немного: чтобы не вредил людям, живущим на территории страны; за прочих людей московские на себя ответственность не брали. Взамен обязались не докучать Филату ни просьбами, ни требованиями, а частные споры с отдельными людьми предложили разрешать по его усмотрению с единственным условием: не вредить непричастным. Филат согласился. Людям он и так намеренно не пакостил, даже наоборот — отводил от них, беззаботных, иные природные катаклизмы. Сообщать об этом, правда, не торопился. Известно ведь: что бы ни делал по своей воле, кто-нибудь тебе попробует это вменить в обязанность.

С тех пор поменялись границы стран, правительства перетасовались, как засаленная колода, и с новыми государствами Филат решил более не общаться. Взаимной выгоды не получится, а невзаимовыгодное общение ему не требуется… Однако помнил он и предупреждение, которое изрёк однажды прозорливый Ксенофонт Иваныч: настанет день, когда люди изобретут машины или ещё какие орудия, которыми попытаются его, Филата, силу подчинить. Так что оставлять человеческие дела вниманием Филат себе не позволял: послеживал, куда тянутся творческие руки человеков. Разум цивилизации — не шутка!

После Вадькиного визита Филат рассеялся и принялся за неотложные дела. Земная кора, подпочвенные воды, тёплый атмосферный фронт надо придержать, растянуть немного вдоль русла Иртыша. Не нравился ему мантийный слой: с тех пор как его соседи похожей силы по разным причинам ушли, он вынужден был приглядывать за всей Сибирской платформой. Молодёжь-то глубже гранитных слоёв не видит, шевеления мантии и даже внешнего ядра доступны только ему, Филату. Возможно, он остался вообще самым сильным на всей планете. Жаль, если так! Планетка ещё не очень старая, ей забота нужна, тем более что льды проснулись, тут через пару миллионов лет такое будет… Как одному-то за всем уследить?

Погрузившись в дела, Филат забывал о ходе времени. Закончив с погодой, он вышел в концентрацию — думал, просто выглянет ненадолго и дальше пойдёт сил набираться… Ага, как же! Напротив его домика на дороге стояли аж четыре машины. Два джипа и две зализанных «кореяночки», и как только сюда заехали с таким клиренсом. А уж как выезжать будут… Филат ухмыльнулся, сел на перила крыльца и стал ждать.

Ждал недолго: из джипа выскочил важный чин — этих Филат определял намётанным глазом. Тучный, в коротком пальто, ботиночками глянцевыми ать-ать по грязюке. Упорный. А за ним два холуя: помоложе, потоньше, глянцу поменьше, но тоже модные. Любопытно! А этим что понадобилось — порчу снять?

И тут за машинами Филат приметил красную куртку Анны Петровны. Во-от, значит, как! Воззвала к власть предержащим. Филату было и смешно, и тревожно: ему люди ничего не сделают, а вот тем, кто с ним хоть как-то связан, жизнь попортят глазом не моргнув! Он сразу подумал про Вадима и его семью. И про маму Вадимову с сестрой: те, конечно, в райцентре, но если поднимется скандал на уровне района, чиновники могут и им нагадить. Чиновник — враг человека, это ещё Ксенофонт Иваныч говорил, а он знал толк… Придётся разбираться, за чем припёрлись.

— Вы владелец дома? — ещё издали крикнул важный чин.

— Добрый вечер, — невозмутимо ответствовал Филат. — Я, а что такое?

Чиновник, пыхтя, выбрался на относительно безопасную кочку, оттуда допрыгал сухой ногой до крыльца:

— А документы ваши предъявите! И ваши, и на дом.

— А вы кто, собственно? — Филат был по-прежнему приветлив, хотя и выразил лицом некое благостное недоумение: мол, что за манера начинать разговор.

Тут подоспели добры молодцы в заляпанных свежей грязью ботинках:

— Да ты что, мужик, спьяну ослеп?! Это же сам глава районной администрации! Господин Прутов! Совсем охамел, алкашня…

Филат глянул на шумного холуя, и тот по колено погрузился в вязкую глину. Прогрелся верхний-то слой почвы, уже почти пять градусов. Удобно. Пока один холуй помогал другому выкопаться, Филат ласково поглядел на чиновника:

— Во-первых, вы не поздоровались. Некрасиво это, право. Во-вторых, я не мужик, к мужицкому сословию никогда не имел счастья принадлежать. В-третьих, не желаете ли войти? У меня и чай готов.

И гостеприимно распахнул дверь в сени. Прутов опасливо глянул туда, будто ожидал, что изнутри накинется на него нечто жуткое и дурно пахнущее. Но из сеней шёл запах свежей сосновой доски, освещались они яркой и приятной глазу светодиодной лампой, а стоящий в уголке холодильник — мини-бар доконал районного бонзу окончательно.

— Вы вообще кто? — неприязненно спросил он, отряхивая на крыльце рыжую грязь с ботинок.

— Чтобы очистить обувь, к вашим услугам решётка внизу, — покачал головой Филат. — Я хозяин. Прошу!

И повёл недовольного чиновника внутрь. В комнате-кухне тоже зажёгся светильник, печь была приятно тёплой, на столе блистала свежестью клетчатая скатерть, пузатый заварник источал ароматы таволожника и мяты. Самовар Филат создавал когда электрический, когда старинный медный, на углях, тогда уж обязательно с еловыми шишками для запаху. Сейчас шокировать чиновника шишками не было никакой необходимости, потому на столе образовался электрический ярко блестящий самовар советского образца, а вокруг выстроились две чайных пары, корзиночка с печеньем и пиала с джемом из жимолости. Джем Филат делал по образу и подобию настоящего, присланного Лилькой Калашниковой в прошлом году.

— Располагайтесь, — пригласил он гостя. Прутов как не услышал: вертел головой, проникаясь открывшейся ему реальностью. После повторного приглашения он всё-таки уселся на красный венский стул, уставился на Филата:

— Да кто вы такой, в конце-то концов?

— Хозяин, — повторил Филат и налил гостю чаю.

— Чего хозяин?

— Всего, — мягко пояснил Филат. — От Балхаша до Урала. А зачем вам мои документы?

Чиновник взял было чашку, но на слове «хозяин» брякнул её на место:

— Какой ещё хозяин? Собственник, что ли?

Филат покачал головой:

— Гражданин, давайте начнём сначала. Спросите то, что вас интересует, не пытайтесь сбоку подойти, иначе я вас невольно запутаю.

Прутов, однако, опять услышал только главное для него, выпучил глаза:

— Какой я тебе гражданин, ты что, рыло мужицкое?! Совсем охренел?!

— Ну а кто же ты мне, мил человек? — прежним усталым терпеливым голосом спросил Филат.

И тут у Прутова приключилась истерика. Он вскочил на ноги, опрокинул стул:

— Я для вас всех — господин! Господин, понятно?! Для всей вашей кодлы простодырой я! Гос! По! Дин! Понял, ты? — он потянулся было схватить Филата за грудки, но потерпел неудачу. Филат панибратства не любил.

— Я понял, — молвил он тем же тоном, — таким, как ты, вошь, доброта на пользу не идёт. Пшёл вон, холоп.

И исчез вместе с домом.

Из рассеяния непросто было смотреть на небольшой участок территории, но Филат пригляделся. Прутов сидел задним местом в грязи точно там, где была комната; холуи, проваливаясь в мать сыру землю по колено, спешили его спасать. А Анна Петровна, самая разумная из всех прибывших, чуть только увидела, как дом пропал, припустила прочь от места происшествия бегом по дороге. Может, хоть ей будет урок: с чиновником свяжешься — сам не рад будешь.

Филат не слишком огорчался происшедшему: этот Прутков или как его там был не первый «государев человек», которого он макнул рылом в грязь, в том числе буквально. Однако оставлять дело без присмотра не стоило: административный восторг, помноженный на обиду, иногда взрывается, как газовый баллон. С этими придётся идти до конца: бывает такая скотина, которая слов не понимает.

*

Следующие визитёры прибыли без пафоса: к пустырю, где обычно восставал из ниоткуда Филатов дом, подкатила «газелька», из кабины вылез рослый наголо бритый индивидуум средних лет, за ним важная дама с кожаной папкой. Никаких холуёв, никаких глянцевитых «кореяночек», всё практично и по-весеннему.

Бритый пошёл к дому напрямик, громадные берцы, чавкая, погружались в глину и невредимыми вылезали обратно. Дама, не теряя важности, поспешала за ним в высоких сапогах без каблуков. Филат следил за гостями приветливо: эти без гламура, всё как у людей…

— Добрый вечер, — поздоровался бритый, когда до крыльца оставалось шагов пять. — Я Стариков, депутат областной думы от нашего района. Это доктор Грозовая, моя помощница.

— Рада познакомиться, — сказала Грозовая строго, но вежливо.

— Зовите меня Филат. Прошу в дом.

Этим гостям Филат воссоздал старинную обстановку: угольный самовар, гипюровая скатерть, сервиз с китайскими дамочками и павлинами, менажница с конфетами, колотый сахар в серебряной сахарнице со щипцами. Хоть сейчас в музей.

Гости нос не воротили, угощались чаем и нахваливали.

— Что, жалуются на меня? — спросил Филат.

— Нет, — удивился Стариков, — никто не жалуется. То есть… жалуются, но не по моему ведомству.

— А по какому же? — поднял брови Филат.

— Глава района, как я понял, не нашёл с вами общего языка, — усмехнулся Стариков.

— А вы, значит, хотите найти? — Филат прищурился.

— А у меня выбора нет. Поэтому, — гость отодвинул чашечку, — я, с вашего позволения, напрямик спрошу. Вы распоряжаетесь природой нашего района?

— Я распоряжаюсь частью планеты, — поправил Филат. — Но и здешний район туда, безусловно, входит.

Грозовая поперхнулась чаем:

— Какой именно частью планеты?

— Если обозначить площадь по поверхности, это примерно от Семиречья до Уральского хребта. Вглубь — примерно до нижней мантии-внешнего ядра. Во времени — с момента окончания поздней бомбардировки.

— И кто же вы? — подняла брови Грозовая.

— Хозяин.

— А кто вас поставил на это место? — спросил Стариков.

— Никто не ставил. Мы пришли сами.

— Вас ещё и много… — догадалась помощница депутата.

— Конечно. Планета сложная, жизнь имеется, тут работы на всех хватит и ещё останется… Не хотите присоединиться?

— Что? — прохрипел Стариков.

— Ну, поучаствовать не хотите? У вас же срок полномочий не вечный, сдадите мандат — и можно новую работу попробовать. А? Давайте к нам?

— Шуточки у вас, — буркнул депутат, как показалось Филату, обиженно. Оттянул ворот свитера, покрутил шеей, будто ему надавило.

— Помилуйте, я таким не шучу! Ну, не хотите — как хотите. А для чего вы всё-таки приехали в такую даль? То есть я не против вас чаем угощать хоть каждый день, люблю гостей. Но у вас ведь какое-то дело?

Стариков откашлялся, медля начинать разговор. Филат не спешил ему на помощь: пусть как знает, так и выпутывается. Сам приехал!

— Кхм, — выдавил депутат. — Понимаете, сперва главе района доложили о незарегистрированном жилом доме на территории сельского поселения…

— Донесли, значит, — удовлетворённо кивнул Филат. — И что же?

— Он ведь к вам приезжал недавно…

— Да, было дело. Вёл себя как скотина, честно говоря. Я его вышвырнул.

— В принципе, — Стариков снова потянул ворот, — за нападение на госслужащего…

— Да какое там нападение, помилуйте. Сел человек в лужу в буквальном и переносном смыслах. Чем меньше он об этом рассказывает, тем для него же лучше. Да и что он сделает — иск на меня подаст? А меня нет. Не существую я в российском правовом пространстве.

— Откуда вы такие слова знаете? — прорезалась Громовая.

— Из интернета, — усмехнулся Филат. — Я же не дремучий какой. Словом, закон меня не видит, сила… не советую, нет у людей такой силы. А вот поговорить мы можем. Как частные лица. Потому что с администрацией области или с любыми другими властными образованиями мне обсуждать нечего.

— Это почему? — Громовая исполнилась подозрений.

— Потому что по отношению к органам власти индивид всегда либо проситель, либо ответчик. Такое взаимодействие меня не интересует.

— А что вам вообще тогда надо от людей? — Стариков начал заводиться.

— Ничего. Позволю себе напомнить: это вы ко мне приходите. Не я к вам.

— А почему тогда у вас дом именно здесь?

— А он не здесь. Я вроде улитки: всё своё ношу с собой. Дом я могу поставить где угодно в пределах моей сферы контроля, но здесь у меня личные дела. А это вблизи деревни единственное место, где дом никому не мешает.

— Можно ещё чаю? — слабым голосом сказала помощница депутата.

Филат с готовностью налил ей новую чашку.

— Поймите, мне очень приятно с вами беседовать, я действительно рад гостям. У вас же нет регламента переговоров, так и забудьте про свои должности! Есть у вас вопросы — спросите, я ж не отказываюсь отвечать. Если, конечно, знаю, что ответить. Так вам будет проще, поверьте.

Громовая пила чай и думала. Депутат тоже подумал немного и спросил:

— А те люди, которые к вам с разными просьбами идут, знают, кто вы?

Филат пожал плечами:

— Это к ним вопрос. Видите ли, я не отказываюсь отвечать прямо, когда меня прямо спрашивают, да ведь не всякий спросит. Кличут меня «лешаком», ну и отношение соответствующее…

Громовая подняла взгляд от чашки:

— То есть с людьми у вас дела всё-таки есть?

— Есть. Я же говорю: личные дела.

— Услуги, значит, оказываете? — прищурился депутат.

— Услуги — это когда возмездно. Я денег и прочей платы не беру.

— А почему, кстати? — удивился Стариков.

Филат вздохнул: и вот так всегда, вроде и умные люди, а взгляд имеют узкий, как в анекдоте…

— Да потому что мне ничего от людей не надо. И я здесь не для того, чтобы о людях заботиться. У меня другие дела, поймите. Коль скоро тут люди поселились, я к ним отношусь с уважением, но и только. И всё, чего ожидал бы в ответ, — это уважения ко мне. Но, простите уж, за эти тысячи лет я понял, что с уважением у людей плоховато. И друг друга постоянно с грязью мешают, и всех прочих, кто под руку попался.

Грозовая захлопала глазами:

— Но ведь… людям же бывает нужна помощь! Стихийные бедствия всякие, катастрофы…

Филат усмехнулся:

— Вы Йена Стюарта не читали? Про математическую оценку катастроф.

И по ошарашенному виду женщины понял: нет, не читала. Жаль.

— Если коротко, дело вот в чём: гашение одних последствий события приводит к нарастанию других. Сожмите воздушный шарик справа — он надуется слева. А природная катастрофа — это даже не одно событие. Если мы хотим уменьшить вред для одного района, в другом последствия могу оказаться куда хуже. А остановить природное явление, запретить ему происходить — это как раз и будет самая большая катастрофа. Энергия-то должна найти выход. А я не инженер, я такие вещи в уме посчитать не могу.

— Но вы же какая-то всемирная сила… — начал Стариков.

— Сила — да. Но разум мой единичен. Будь у меня под рукой институт защиты от катастроф, это другое дело. Вы же не поручаете одному экскаватору строить всю дорогу. Хотя сила у него громадная.

Филат снова подлил гостям чаю и создал новую порцию конфет.

Минут на десять установилась тишина. Потом депутат собрался с духом и задал, видимо, давно заготовленный вопрос:

— Но, допустим, вы могли бы как-то помогать хозяйству района… хотя бы уменьшать последствия погодных изменений? Поздние заморозки, половодье, всё такое…

Филат поглядел ему прямо в глаза, отчего Стариков поёжился. Люди обычно этого не любят.

— Я мог бы. Важное слово — «бы». В нынешние времена мне этим заниматься опасно и невыгодно. Вы не сможете со мной расплатиться за такую помощь, а иметь человечество в должниках — увольте! Никого люди не умеют ненавидеть так, как тех, кто сделал им добро. А поскольку обозлённые люди не смогут навредить мне, они будут вредить тому, что связано со мной, то есть всё той же природе. И зачем мне это?

Грозовая завозилась на стуле:

— Но мы могли бы предоставить…

— Погодите, Роза, — остановил её депутат. — Он же сказал, что мы ему ничего дать не сможем.

— Ничего равноценного, — вежливо поправил Филат. — Впрочем, если вам угодно знать, как такие вещи делались в прошлом или как они могут быть устроены в перспективе…

— Интересно! — заверил Стариков.

— Ну извольте. На заре человечества хозяевам за их помощь и заботу поклонялись. Мы были богами. А бог — это, знаете ли, и сегодня кое-что!

— Мы православная страна… — начала Грозовая, и Филат тревожно задумался: может, ей какие-то травки в чае не впрок пошли? Чего это она поглупела на глазах?

— Да бросьте, Роза, ему-то не рассказывайте сказки, — отмахнулся Стариков. — А что вы говорили про перспективу?

— А, перспектива, — Филат вздохнул. — Если хотите, моя золотая мечта. Впрочем, я не обольщаюсь: этого не будет. Но помечтать приятно, да… Перспектива — это когда человечество, всё человечество, разделит с нами заботу о планете. Тот самый институт, который я упомянул, — это только первая ступенька, этого мало. Если бы человечество взяло на себя равную с нами долю ответственности за этот шарик, хранить его стало бы намного проще!

О второй стороне этого воображаемого процесса Филат, конечно, при гостях упоминать не стал. Если бы каким-то чудом произошло то, о чём он рассказывал, ему и другим хозяевам, пожалуй, не зазорно было бы вместе с людьми образовать какое-то новое сообщество разумных. Нет, не присоединиться к человечеству, это невозможно. Но стать вместе с ним чем-то бóльшим… Эти двое из райцентра сейчас не допрут до таких идей, тот самый узкий взгляд помешает. Нечего смущать малых сих.

— А разве мы не могли бы создать сейчас какое-то НПО… Николай Евгеньич, вы как… — начала Громовая. Но Стариков не поддержал её фантазии:

— Какое там НПО, нам бы сев начать по графику. А не проекты мироустройства создавать.

— Да, — криво усмехнулся Филат, — сейчас человечество ближе к первому варианту, чем ко второму. Давненько я богом не был…

Оба гостя уставились на него с ужасом.

— Вот видите, — развёл руками Филат, — вам это не подходит. Тогда… ещё чаю?

— Спасибо, нам пора.

Стариков поднялся со стула, нерешительно двинулся к двери, потом всё же собрался сказать то, что, видно, давно копилось в душе:

— Уговорить вас сотрудничать мы не можем, это я понял. Но вы можете хотя бы не вмешиваться?

— Во что?

— В жизнь людей на… да хоть на территории района.

— Вообще не вмешиваться? — уточнил Филат.

— Вообще, — твёрдо сказал депутат.

— Могу. Как частные лица мы с вами можем уговориться об этом. А вы в качестве ответной любезности уберите от меня этих прутковых или как их там. Устроит?

— Устроит, — и Стариков протянул Филату руку. Тот не без удивления её пожал.

— А вы смелый человек. Рад был познакомиться. Позвольте помочь…

И он подал Громовой её пальто.

Когда гости отошли шагов на десять от домика, Филат растворился и не стал досматривать спектакль. Тут было о чём подумать, поднять, так сказать, старые наработки.

*

К Вадиму на этот раз Филат зашёл в гости сам. Окна в доме светились, дверь на крыльцо была приоткрыта, и оттуда опасливо глядел на мир одноглазый кот Лихо: рвануть в огород или не рвануть? Мышей хочется, но сыро… При виде Филата Лихо одноглазое решился: выскочил на крыльцо и принялся, мурча, тереться башкой о Филатовы брюки.

Филат почесал кота за ухом, постучал в косяк:

— Есть кто дома?

— Есть! — завопил из сеней Герка.

Вадькины дети Филата воспринимали даже не как своего — как некий снаряд для лазания, сидения и висения. Он мог обоих пацанов поднять на вытянутых руках и покружить, даже Петьку, восьмилетнего здоровяка. Младший, Герка, был пока что маленький и лёгкий, но мог ещё догнать старшего.

Герка выкатился навстречу гостю и сразу же повис, обхватив руками за пояс. Филат взял его за руки и несколько раз поднял, отрывая от пола:

— Тащит дед репку. Тянет-потянет…

— Вытянуть не мо-ожет! — в восторге вопила «репка».

Вышли Вадим с Петькой, степенно поздоровались.

— Так, мужики, — деловито сказал Вадим, — забирайте из кухни ваш конструктор и айда в спальню. Нам надо поговорить, а потом чай будет.

— Там ещё баранки в шкафу, — напомнил Петька.

— Будут баранки, а щас марш!

Мелкие сгребли в коробку детальки конструктора с кухонного стола и убежали. Филат сел на табурет к стеночке, создал на столе блюдо с нарезанной салями. Вадька поднял брови:

— Ого, гляжу, разговор намечается крутой!

— Есть такое, — кивнул Филат. — Другому предложил бы по пятьдесят под такой разговор, а ты и так переваришь.

— Попробую.

Вадим разлил чай по кружкам — изящных чашечек в этом доме не признавали, да они и не прожили бы долго в руках мелких.

Филат коротко пересказал свои встречи и разговоры с чиновными гостями. Вадим слушал и хмурился, скрёб ногтем щербинку на деревянной столешнице.

— Что им всем от тебя надо-то… — буркнул он, когда Филат замолчал.

— Да как обычно: чтобы им всё было и ничего за это не было. Но меня другое беспокоит: как бы до вас не докопались.

— А мы-то что? — искренне удивился Вадим. — Мы тут каким боком?

— А таким, что про тебя вся деревня знает, что ты ко мне заходишь и дела у нас какие-то. Захотят на меня надавить — другой кнопки у них нет, только вы.

— Да ну, дед, брось ты, — отмахнулся Вадим. — Ерунда это всё.

— Ох, Вадим, была бы ерунда — я бы не стал твоё время на это тратить. А я ведь уже видал такое, не в первый раз. Много их, умников, во всех века было много.

— Ну допустим, придут ко мне, а я их пошлю. Что они мне сделают-то?

— У меня другое предложение.

Филат оглянулся на дверь: не стоят ли за порогом мелкие, — и продолжил чуть тише:

— Я этому депутату сказал, что вмешиваться в здешние процессы не буду. А знаешь что тут будет через пару недель?

Вадим молча поднял брови, показав внимание.

— Оша вот-вот вскроется, а снега в этом году больше нормы почти на треть. Любинка просто зальёт всё, до чего дотянется, у неё уже переполнение русла, только это не видно. И будет здесь треть района на лодках плавать. А я ж не вмешиваюсь!

Вадим потемнел лицом:

— Да ты что, дед! Тут же ни дорог, ничего не будет, как жить-то?

— Вот я об этом и думаю. Бери себе, Вадим, западное Прииртышье, да до самого устья. А я южнее откочую, там же брошенные земли, в Монголии, в Киргизии, в Западных Саянах нет никого. А это сейсмический район, там нужен глаз да глаз.

Вадим потряс головой, как лошадь:

— В смысле «бери себе»? Ты про что, дед?

— Ну станешь хозяином, как я, я тебя научу, всё покажу. На первое время за мантийным слоем здешним послежу, но там пока всё в порядке. И мелких с собой бери, им даже проще будет.

Вадим смотрел на него и молчал. Филат знал, что Вадька всё услышанное от него не на раз прокручивал в голове, наверняка пытался себя вообразить на месте хозяина. Вот и пусть берётся. Не он первый.

— А хочешь — маму с Лилькой позови. У них точно везде порядок будет, ни одно лишнее дерево без их присмотра не вырастет.

Вадим несмело улыбнулся:

— Это точно, они у меня строгие обе, не забалуешь...

— В общем, ты думай пока, — заключил Филат. — Ещё неделька точно есть, а может, и больше.

— Подумаю… — медленно сказал Вадим. И добавил:

— Спасибо… наверно.

— Вот то-то, что «наверно», — хмыкнул хозяин. — Ладно, давай мелких звать. Где там у тебя баранки-то были?

2024