Побег

Волки долго крались за мной по пятам, не приближаясь и не удаляясь. Дюжина, может больше. Выжидали. Окружая меня, они петляли меж чёрных кустов и деревьев. Передвигались так, чтобы иметь возможность мигом спрятаться от дула вскинутого ружья. При мне была двухстволка-вертикалка — ТОЗ-34, ручной работы, советских времён. Хорошее ружьё, но если волки набросятся всей стаей… Угощу дробью с двухстволки самую напористую парочку, но это будет последнее, что я сделаю. Их было слишком много.

Звери опасались лезть на рожон под выстрел, но и отступать не желали.

Снег валил нескончаемо. Сугробы намело по пояс. Было нелегко передвигаться.

К вечеру ветер стих. Стало слышно, как потрескивали деревья при усиливающемся морозе.

— Я не за вашей шкурой сюда пришёл! — крикнул я. — Идите к чертям собачьим!

Жёлтые глаза глядели на меня пристально. Волки притаились: серые, в белом снегу, среди чёрных кустарников.

Я не желал с ними враждовать, но они вынуждали меня начать бойню. Однако думал я, пока перезаряжаешь ружьё — эти, рычащие, прыгнут с «флангов» и вгрызутся в руки, а кто-то из тех внимательных, что прямо передо мной, вцепится в горло. Тактика налицо, почти пошаговая стратегия. Сделай выстрел — проиграй жизнь. И даже окружающие нас деревья, черные и безжизненные, жестоко хлестали и царапали голыми сучьями друг друга, словно намеревались устроить потасовку.

Отстрел стаи матёрых волков — дело не для новичка. К тому же эти волки не боязливы. Им не впервой. Здесь что-то иное, чувствовал я. Борьба характеров. Слишком уж закалённые попались звери. Видимо, они не раз встречались с охотниками-одиночками и, судя по всему, из таких дуэлей выходили победителями. Иначе чем объяснить их уверенность? Я бы даже сказал самоуверенность. Но что им нужно от меня?

Допустим, я вчера устроил ночлег на их территории, близ логова. Они гонят меня прочь. Отступать не будут. Однако это продолжается вторые сутки! Что ими движет? Инстинкт, нужда? Я — в качестве пищи? Такие сообразительные звери поймут, что еды с меня привалит не так уж много. Проще потратить то же время и насытиться менее упёртой дичью, которой пока ещё богаты здешние леса. Странно всё это…

К ночи вновь засвистела вьюга. Я плутал по таёжным дебрям, и дикие преследователи не отставали. Соблюдали в своей выжидательной тактике короткую дистанцию. Околевший от холода, голодный, я и глаз не сомкнул минувшей ночью. Теперь от бессилия едва волочил ноги. Опустевший рюкзак прирос к спине бесполезным горбом. Санки пришлось бросить в пути. Компас куда-то подевался вместе с принадлежностями для розжига костра. Впервые я горько пожалел о том, что бросил курить, иначе в кармане завалялась бы пара зажигалок. Казалось, что волки намеренно утянули из рюкзака самые необходимые мне вещи. Ещё сильнее я корил себя за то, что не потратился на снегоход.

В то утро, когда понеслась эта круговерть с волками, я проснулся в спальнике возле тлеющих угольев костра. Волки уже оттащили рюкзак в сугроб, выпотрошили его и пожрали еду. На перевёрнутых санях не было дичи — лишь кровавые брызги на снегу, да разбросанные ошмётки. Я первым делом схватился за ружьё. Выпалил раз, и волки разбежались. Выпалил два… Тут они рванули с места и понеслись на меня! Я кинулся по сугробу к гряде лиственниц. Щелчок, перезарядка. Кое-как успел зарядить один патрон. Волки отступили. Как будто умели считать и знали, сколько выстрелов должна сделать эта «палка» в руках охотника перед тем, как он «разломит» её пополам и, вставляя что-то внутрь, станет на это время беззащитным. Понимали и то, что если не успеть задрать охотника в эти мгновения, «палка» вновь выпрямится, щёлкнет, и он вновь станет угрозой.

Шёл второй день с того момента, как мы с волками неразлучно идём-бредём и таращимся друг на друга, ожидая «первой крови» или ошибки противника. Несколько раз я пытался влезть на дерево, чтобы пострелять их сверху из зоны недосягаемости, но волки не дали — бросались на меня. Только вид зияющего дула погашал их пыл. Мне приходилось двигаться дальше в поисках укрытия. Преодолевая сугробы, я уводил себя всё глубже в неизвестность, под напором осторожных, бдительных, но самоуверенных преследователей.

Казалось, волки намеренно гнали меня куда-то.

Руки одеревенели, пальцы онемели. Совсем обмёрз. Теперь уж если и давить на спуск, то перезарядить просто не успею. И оптики нет. Попробуй прицелься в темноте! А что будет стае волков с пары выстрелов дробью? Это лишь разозлит матерых зверей!

Как назло за время блужданий по тайге я не набрёл ни на один охотничий домик. Зимовья раскиданы по лесу. В каждом есть всё необходимое для выживания, но именно сейчас, когда нет ни воды, ни еды, ни сил, ни сна, ни огня — проклятых охотничьих домишек не отыскать.

К концу второго дня, в сумерках, когда на лес упала тёмная синева, а снег под чёрно-фиолетовым небом стал выглядеть лиловым, я прислонился к огромному кедру, как к опоре. Стоять не было сил. Околевшие пальцы под перчатками не ощущали шершавости коры. Фонарик вот-вот выпадет из руки. Держал его из последних сил. Едва стоя на ногах, выглянул из-за ствола.

Мохнатые серые пятна подбирались всё ближе по сугробам и мелькали среди хлопьев летящего снега.

— Этого хотите?! — бросил я, показав ружьё. — А не нужна мне ваша проклятая шкура! Не нужна! — в отчаянии заорал я, раздирая криком околевшую от мороза глотку. — Валите отсюда!

Волки отреагировали. Спрятались. Теперь в настороженности выглядывали из-за деревьев. Порыкивали и лаяли так, словно общались.

Силы на исходе. Уснуть бы…

Я расстегнул куртку, вытянул охотничий нож из ножен… Приготовился.

Грянул выстрел.

Дал им из ружья нагоняй туда, в млечную стену пурги! То ли попал, то ли нет, а сам повалился в снег. Пелена зимних сумерек поглотила меня. Под щекой — холодный сугроб. Напоследок почуял запах крови с тёплым дыханием, вырвавшимся из оскаленной волчьей пасти.

Вот и съездил отдохнуть…

Очнулся я в холодном поту, дрожа от озноба, на чём-то жёстком. Дышать тяжело. Шея обмотана старым, пропахшим дымом шарфом.

В лачуге, в которой я себя обнаружил, было хорошо натоплено и душисто пахло сушёными травами, цветами, а ещё жжёным деревом. Огоньков тусклой свечи и горящих лучин хватало, чтобы осветить мелкое помещение. Стол, скамья, шкаф, кадки, бочонки, каменная печь. Дверь, видимо, вела в сени. Здесь всё было сделано из дерева. Грубая ручная работа, но не лишённая своеобразной красоты.

Кто-то стоял, сгорбившись, у стены. Я видел его спину. Притом на нём была моя крутка с песцовым меховым воротником! Левый рукав был пустой, болтался вдоль туловища. На ногах — мои итальянские кожаные сапоги.

Он помешивал что-то, вращая дубиной в деревянной кадке, бормоча не то какую-то песенку, не то молитву.

Мне до смерти хотелось пить. Я только и смог прохрипеть – «пи-ить…»

Он, старик в просторной рубахе до колен, в расстёгнутой куртке, обернулся. Вытянул мокрую дубину из кадки и погрозил ею. Капли долетели до моего лица.

— Пить тебе… итить! В морду бы сперва! Чтобы волков наших не гонял!..

Я мотнул головой, с трудом улавливая смысл сказанного.

Он кинул дубину на стол. Тут я увидел, что его вторая рука замотана и привязана к груди, под курткой. Он плеснул из пузатой бутыли в кружку, вырезанную из среза берёзы. Протянул мне. Я перевернулся, лёгши на бок. Теперь ощутил окостеневшим телом и рёбрами всю жёсткость койки — на доски постелена одна простынка. Взял кружку перебинтованными руками, а как глотнул предложенное пойло, так и выплюнул на пол, закашлявшись. В желудок будто влилась пинта керосина с запахом протухшей воды. Осталось чиркнуть спичкой — и всё нутро вспыхнет огнём.

— Папаша! Ты это пойло на болотной воде настаиваешь?!

Старик сдвинул кустистые седые брови.

— Пей! — бросил он, схватив со стола дубину и указав её концом на мой живот. — Кишки не прожжёшь, а в себя придёшь. Я её бродилкой кличу. Было дело. Пока не распробовал эту рецептуру, с утра махнул через край пол-литра, а очнулся только ночью! Чёрт те где! Избу потом долго искал. Где бродил до ночи? Хрен его знает! Не помнил ни черта. С водки упадёшь и спишь, а тут нееет! Бродишь где-то в беспамятстве! Потому бродилка. Даром шта лето было!

— Психостимулятор кустарный что ли?..

Старик в удивлении вскинул брови, глядя на меня.

— Ты пей, пей, — утвердил он, всколыхнув воздух дубиной. — Не для того чтоб травить я тебя сюда тащил на салазках из еловых веток…

Я покривился. Всё-таки обжёг внутренности, сделав ещё несколько глотков адской бродилки.

Старик глядел на меня в ожидании.

— Ну как? — сурово спросил он, ткнув дубиной в пол.

Мне хватило сил только на то, чтобы загнуть большой палец вверх в знак одобрения и смахнуть слезинки с глаз. Нутро горело как в аду! Выдави я хоть звук, мог бы запросто выблевать желудок, а так — рот на замке, стиснул челюсти и сдержал рвотные позывы.

— Вот и ладушки! — усмехнулся старик. — Ты голосовые связки не напрягай. Горло береги. Миг, и согреешься не только телом, но и душой! Лучшее лекарство! Бьёт любую заразу. Повезло, что услыхал я твою пальбу! Сожрали бы вместе с сапогами! Волки умные, но у них свои порядки. А эти со мной дружат. Были у меня с ними раньше разногласия, но, кхе-кхе, порешали по-своему. — Он повёл левым плечом и показал перебинтованную руку. — Кусачие сволочи. А сапоги твои я того, себе назначил в качестве… — Он притопнул по доскам пола. Подёргал меховой воротник моей куртки. — Уплаты долга, коли спас тебя. И куртку твою себе заберу. Моё барахло всё худое. Да ты не горюй! Голым на мороз не выпущу. Валенки с ватником тебе перечислю. Ну и ружьишко твоё, конечно, теперь тоже моё имущество…

— Ствол не отдам! — выпалил я.

— Ствол не отдашь? — усмехнулся старик. — Значит, по поводу остального согласен!

Так и сложилось наше знакомство с М. — бывшим заключённым, мотавшим свой срок от начала пятьдесят третьего года…

М. ставил меня на ноги травяными настоями. Кормил соленьями и сушениями, пока я приходил в себя от ран, оставленных на долгую память волками и морозом на шее и руках. В те несколько недель, что я полумёртвый или полуживой гостил в странной избе, окружённой хвойным лесом, М. поделился своей историей. Следует опустить подробности его тюремного заключения. Умолчать о том, как он, ещё юношей приписанный служить на секретный военный объект под кураторством Берия, попал в тюрьму после того, как «грохнули Лаврентия Палыча и всех причесали под одну гребёнку без разбора!» Промолчать о том, как озлобленные зэки, выходя на прогулку осенью, как будто превращались в детей, которым радости полные штаны — видеть падающие в грязь огненно-рыжие листья, занесённые ветром на убогую запретную территорию со свободной земли. Словом, изложу саму основу.

На вид М. был бодрым, вовсе не дряхлым старичком, чему по всей вероятности способствовало постоянное движение. Иначе в лесу одному не выжить. Солёного мяса и рыбы в погребе — завались. Дров припасено на всю зиму. Есть и мёд, — притом в таком количестве я его в жизни никогда не видел. Есть и сушенья, и соленья. Словом, всё необходимое для жизни у М. имелось. Погреб своей конструкцией, основательностью, вместимостью и глубиной похож скорее на бомбоубежище. Без дела М. не сидел ни дня, но признавался, что зимой временами приходилось бездельничать. Избушку он нарочно смастерил мелкую, неприметную. «Так спокойнее», — пояснил он.

М. делился своей историей, а тут же ловко обращался с моим ружьём при одной здоровой руке. Разбирал тозик, чистил, собирал, заряжал, будто свой родной. Так, вычищая оба извлечённых ствола каким-то тонким прутиком с льняной обмоткой, он говорил:

— Когда я из крытки свалил, была поздняя осень. Даже туман удачно упал. Нужных охранников на праздничек через своих вольняшек потравили особой сивухой. Вот они с синими харями по стеночкам и ходили еле живые в день побега. Охранники тамошние… — Он брезгливо покачнул головой: — Чем ближе к зиме, тем чаще закинутся горькой и при разговоре дышат перегаром в поднятые воротники. Изображают перед начальством, будто лютый мороз щиплет лицо! Лишь бы ненароком не дыхнуть. В их же шинельках, закутавшись, наши самые фартовые к автоматчикам и подкрались! В тумане видно было на пару шагов…

М. поколебался, о чём-то задумавшись. В его непроницаемом взгляде призрачным отголоском прошлого забрезжил страх.

— Вообще, — продолжил он тише, — кончины Сталина немного не дождались… После его смерти случилась большая амнистия. Половина арестантов так бы вышла на волю к лету. А тут побег, жертвы среди охраны… — Он с печальным вздохом покачал головой: — А ведь я Сталина поддерживал… Но оказался на нарах! Такое время было. Офицеры провернули кое-что плохое на объекте Лаврентия Палыча. Среди крайних я, пацан вчерашний, и оказался. — М. прочистил горло и вновь заговорил, как ни в чём не бывало, во весь голос: — А окружала нас, понимаешь, непроходимая тайга! Бежать перед самой зимой мог только самоубийца. За стенами всё равно не выживешь. Побег нужен был блатным. Они и притянули на дело всех. Для боя. А остальным, фраерам, мужикам, сваливать ни хазы, ни мазы. Кто-то сразу в отказ, но дело обставили так: если менжуешь, сразу подь в парашу…

— Где все это случилось? — ввернул я.

— Тебе на кой знать? — парировал он. — Ты легавый или может сам сидел?

— Да нет, я так просто…

— Просто так у зайца под хвостом!

— Да нет, — запротестовал было я, но М. пресёк отмашкой:

— Помолчи! Слушай дальше…

***

Беглый зэк, раненный, в грязной шинели поверх тюремных обносков, изнемогая, вторые сутки пытался уйти от погони. Лес будто водил его кругами. Сколько ни бежал, а будто возвращался назад. Собаки лаяли где-то неподалёку. Тьму прокалывали пики света. Лучи фонариков, сверкая в темноте меж часто растущих лиственниц, били в глаза. Запыхавшийся беглец, оглядываясь и слыша голоса преследователей, понимал, что всё кончено. Без еды и воды, без отдыха, без сна он рад бы и умереть, но колотившееся сердце требовало: «Бежать!» Бежать, даже если нет сил. Бежать, даже если нельзя убежать. Бежать, бежать, бежать — стучало сердце, выпрыгивая из груди, даже в тот миг, когда зэк беспомощно упал лицом в промёрзшую грязь. Пытаясь встать, он напряг ослабшие руки… И тут Зэк увидел себя лежащим у ног женщины, закутанной в длинную чёрную одежду. В исступлении, теряя нить происходящего, он просто смотрел на неё. Женщина наклонилась и заглянула ему в лицо.

— Кто ты?! — спросила она. — У, совсем ещё молодой. От кого бежишь?

У него будто язык отнялся. Он промычал в ответ что-то невнятное.

Она посмотрела в ту сторону, откуда доносился собачий лай. Там мелькали огни фонариков. Она покачала головой:

— Угораздило. И не только тебя.

Онемевший зэк, лёжа неподвижно в унынии и безысходности, закивал, ударяясь затылком о мёрзлую землю.

Женщина вынула руку из кармана длинного тёмного одеяния, сшитого, по-видимому, из плотной, телячьей кожи. Погрозила пальцем:

— Им сюда пути нет. А ты смотри, не чуди! Тут моя… — Она вгляделась в обречённые глаза зэка, будто что-то в них читая. — Моя… особая зона…

***

Мы попивали медовуху за дубовым столом при свете горящей свечи. М. почёсывал бороду — соль с перцем, — ещё сохранившую остатки чёрного цвета в некоторых прядках. Прервав рассказ, он сказал:

— Такое ружьишко водилось и у меня… Надёжный инструмент.

— Оно при мне пятый год, — заметил я. — Но на серьёзную охоту выбрался впервые в жизни. А вы видимо бывалый охотник?

М. вскинул брови:

— Охота разная бывает… Тут я обжился уж сколько тому назад. А там… — Он машинально дёрнул пораненной рукой, но, осознав, что она перевязана, показал кивком: — Южнее — заповедник. Лесник тамошний, мой знакомый… Этот, теперешний лесник, он же внук лесника Витька. С Витькой мы недалече браконьеров отстреливали! Вот то была охота! Вышел отседа Витька года как два назад.

— Вышел отседа — это как и куда? — спросил я. — В город?

М. развёл руками воздух и показал пальцем вверх. Я посмотрел на потолок. Мой взгляд упёрся в доски. Разглядел щели с лезшими из них опилками. Видимо, потихоньку ссыпаются утепляющие материалы.

— Куда, куда! — вскрикнул М. — Помер Витёк! Старый был.

Я кивком показал на ружьё:

— Охота на охотников, значит. Что, так и отстреливали браконьеров?

М. с брезгливостью махнул рукой:

— На ваши законы даже у вас там плюют! То ли легавых уважаете, то ли бандитов — сами не разберётесь. — Он выждал несколько мгновений, изучая мою реакцию по выражению лица. — Уж солью, конечно, стреляли! В зад прилетит не хуже дроби! Лесник сдавал нарушителей куда следует. Некоторые убегали, а кто-то в ответ отстреливался… — М. криво ухмыльнулся и пожал плечами: — Веселье закончилось, когда Витёк отошёл. Радио слушаю. Раньше у Витьки в деревне ти-ви глядели. Со смеху помирали над современными дураками. Под водочку и рыбёшку холодного копченья. Теперь у внука его, Митяя, интернет…

Мне захотелось морально поддержать старика.

— Я к вам потом вернусь, спутниковую тарелку завезу. Если нужно. Будет у вас и связь, и компьютер, и всё, что надо для полноценного окна в мир…

Старику моя затея не то, что не понравилась. Он прямо-таки огорчился:

— В такой мир не надо ни окон, ни дверей! Хорошие люди в наши места сбегают подальше оттуда.

— Всё относительно, — сказал я. — Расскажите о своём прошлом.

— А я и рассказываю! — кивнул М., продолжая чистить ружьё.

М. вёл рассказ, а время текло. Медовуха в бутыли убавлялась, а в моей голове как будто некий тумблер щёлкнул, переведя восприятие в затуманенный режим ностальгии. Нет, детдомовское прошлое к тому не относится. «Время первых»: первые заработки, первый смартфон, первый скейтборд, первый вывих, первая любoff, первая машина, первая авария… и первое понимание того, что всё это уже с кем-то когда-то происходило. Что уникального в моей жизни?.. Повторяю фабулу чьей-то жизни, а кто-то повторит мою. Проваливаясь в коридор воспоминаний, я думал о своём, а на сухой сосновой доске острием ножа выводил квинтэссенцию жизни — хаотический узор.

— В наше время было как, — продолжал М. — Я в войну подростком был, а всё одно. Всё для фронта, всё для победы. И только так…

Я пожал плечами:

— Это да, проходили. Русская стратегия изматывающего отступления. Почти как у меня с волками, только наоборот. Ну так вернемся к вашей истории. Что это была за девушка? Как её звали?..

М. нехотя отложил ружьё, налил себе ещё медовухи, плеснул и мне. Самодельные деревянные кружки радовали глаз своей грубоватой, естественной красотой. Бочонков разнообразного горячительного в холодном погребе хватит с запасом на долгую сибирскую зиму.

— Первый день в доме Арины я не запомнил, — возвращаясь к рассказу, произнёс М. — Очнулся весь замотанный в какое-то тряпьё. На боку увидал расплывчатое пятно крови…

***

Зэк приподнялся с кровати. Кряхтя, нырнул под льняную занавеску и выглянул в окно. Необычный колодец, сложенный из камней во дворе и окружённый ковром опавшей рыжей листвы, — это первое, что он увидел. Высаженные вдоль дощатого забора цветы увядали, роняя яркие лепестки в сухую траву. Возле избы ровными грядками росли какие-то травы, среди которых зэк узнал только высохшую зелень петрушки. Повсюду торчали зонты вездесущего укропа, а за забором рябило жёлто-багровое море осенней листвы.

Эта небольшая и старая, но ухоженная изба стояла в окружении ярко-жёлтых осин.

Хозяйка представилась Ариной. На вид ей было лет двадцать пять, а сама про свой возраст не отвечала. Глядел он на неё и любовался. Лицо — белое, щёки — с румянцем. Волосы густые, тёмные. Чёрные брови подобно лезвиям двух кос нависали над большими, миндалевидными глазами, а внутри карих радужек таинственно и гордо золотились огненные искорки. Прямой нос и аккуратный подбородок довершали профиль загадочной девушки. Из породы мадьярок, подумал зэк при взгляде на неё, ну или очень-очень европейская цыганка. Притом она носила странные штаны. Зэк никогда таких не видел. Они были сшиты из аккуратных кусков плотной тёмной кожи, сильно потёртой видимо от долгой носки. Очень необычные, но Зэку до того понравилось то, как они выглядели на Арине, что он не мог выкинуть их из головы.

Поначалу беглецу не удалось даже встать на ноги. Он полулежал, полусидел в койке, изнемогая от боли в боку. Благо, что пуля прошла навылет и даже не повредила селезёнку.

Шёл вечер второго дня, когда больной нашёл в себе силы, чтобы принять пищу. Арина придвинула к его койке маленький деревянный стол. Поставила тарелку с супом и миску со свежей зеленью. Рядом положила нож и большой ломоть тёплого хлеба, только что вынутого из печи.

Зэк зачерпнул деревянной ложкой суп. Распробовал — понравилось.

— Грибной суп! Благодарю, хозяюшка! А в тюрьме нас кормили баландой! И приправляли то ли песком, то ли землёй. На зубах хрустело. Вот я и черпал сверху жидкость, а всю густоту оставлял снизу. Так и исхудал!..

Арина посмотрела ему прямо в глаза. В их холодной серости ярко, эмоционально, горела благодарность. Она молча кивнула и вышла из комнаты. Зэк с покрасневшим лицом, взбудораженный, переваривал в уме всё, что с ним случилось. Слыша бурчание в пустом желудке, щурясь от жгущей в боку боли, он взглянул на нож и хлеб. Решил отрезать себе кусочек. Нож предательски выскочил из дрожащей руки и звонко упал на стол. Зэк ощутил в ладони волну тепла. Увидел текущую по рассечённой коже струйку крови. Быстрее, пока не накапало на кровать, обмотал рану висевшим в изголовье кровати полотенцем.

— Порезался… — пробубнил он, затягивая повязку туже. — Красавица, а у тебя курево водится?!

— Сухими листьями во дворе дыми, сколько хочешь! — кинула Арина сердито.

Зэк с тяжёлым вздохом кивнул:

— Ты в шинельке там по карманам погуляй!..

— Сам погуляешь, когда встанешь.

— Красавица, душевное спасибо тебе за всё! — воскликнул он. — Ты погонам меня не сдавай! Я не бандит какой! Служакой был обычным при Лаврентии Палыче… Сами офицеры разграбили военный склад, а молодых вроде меня виноватыми сделали. Своей невиновности не докажешь. Обидней всего за чужое попасть!

— Всю деревню перевернули, тебя искали! — донеслось из кухни. — А здесь мы глубже в лесу. И нет сюда дороги.

В горле у зэка мгновенно пересохло. Он ощутил тяжёлое биение сердца всем телом. В висках застучало сильнее.

— Арина, выпить есть?! — спросил он, откашлявшись. — Водка или настойка какая-нибудь.

— Я травница. У меня такого добра хватает.

— Вот душа моя и запоёт! — бросил зэк с воодушевлением. — Лей не жалей! А сама кто будешь?! Ты одна в этих лесах?

После некоторой паузы он услышал:

— А не всё ли равно?..

Зэк усмехнулся.

— А откуда у тебя эти странные штаны?! — спросил он прямо.

— Такие нигде не достать! — ответила она. — Прапрабабкины! Они так в старину ходили.

После продолжительного размышления, доев суп, Зэк кивнул:

— Понял! — заявил он, бросив ложку в опустевшую тарелку. — Были наши предки кочевниками! Брюки… В седле с юбкой иль платьем далеко не ускачешь. Тряпичные не надёжные. Кожаные самые ноские. Ты одеваешься как те далёкие предки?.. Очень интересно!

— И скакали, и воевали, и отпор вражине давали! — откликнулась Арина. — Были времена!.. Были, да уплыли! А я одеваюсь так, как мне удобно. На лошадях мне не скакать. От ветра и дождя защищают лучше всего.

— Могу рассчитывать на добавку? Суп очень вкусный! Чуть язык не проглотил!..

Ветер с силой распахнул окно, надув занавеску подобно парусу. Зэк поёжился. Октябрьский морозец обжёг изуродованную старыми шрамами спину. Со двора пахнуло прелью опавших листьев и повеяло слабым, тонким ароматом засыхающего цветника.

А из кухни вкусно потянуло новой порцией горячего супа...

***

Вяленое мясо — хорошая закуска под крепкий градус. Невероятно, но я согласился вновь перейти от медовухи к той самой «бродилке». М. закончил чистку и толкнул ружьё ко мне по столу. Я взял коробку с боеприпасами. Начал перезаряжать. Из рук, ставших вдруг неуклюжими, патроны выпали и покатились по полу. Я отложил ружьё. Сделал жестом знак — подожди. Нагнулся за патронами. Тут меня сковала непреодолимая лень. Я махнул рукой на всё. Оставил патроны валяться. Выпрямил спину.

— Как самочувствие, пацан? — с ухмылкой спросил М., покручивая седые, торчащие усы.

— Живой, вроде, — ответил я. — А всё-таки! Кем оказалась эта Арина?

— Ишь, глаза-то заблестели! — усмехнулся старик. — Узнаю кобеля!

— Нет, — отразил я. — Это ваша бродилка такое делает с глазами…

М. махнул рукой:

— Хочешь знать, случилось ли у нас с ней что-то?

Я покачал головой:

— Не. Я спать хочу. — И ткнулся лбом в стол, как-то совсем уж обессилев.

М. поднял меня за плечи, усадил прямо и накатил ещё две кружки до края.

— Слабак городской! Начать не успели, а уже носом клюёт! Это от электромагнитных полей вы такие задохлики…

***

Ударили заморозки. Огненной листвы на деревьях с каждым днём убавлялось. Лес печально чернел оголявшимися ветвями. Рана заживала медленно. Зэк кое-как шагал по двору, опираясь на палку, тяжело дышал и глядел на белёсое облачко при выдохе. Арина помогала, придерживая сбоку.

— Суки бочину продырявили… — выдавил он с тяжелым вздохом. — Пацана полудохлого догнать не сдюжили всей оравой! С собаками, легавые… Погоны…

— Брось свои дурные повадки и тюремные словечки. Они обратно к тюрьме притянут.

Он замер, ошарашено выкатив глаза на Арину.

— А правда, как они меня не схватили?! В двух шагах же были… с собаками!

Арина нарисовала пальцем в воздухе спираль.

— Без приглашения сюда не войти.

Зэк проглотил слюну.

— Колдунья что ль?!

— Нет.

— Ведьма?

— Духоведица, — уточнила Арина.

— А это не одно и то же? — поинтересовался он.

Арина поправила на себе шерстяную прабабкину шаль, прекрасно сохранившуюся с давних времён, как и эти старинные штаны. Закуталась теплее. Вновь нырнула зэку под плечо и повела его дальше.

— Колдуны пользуются чужими заговорами, — произнесла она, — повторяют за кем-то заклинания. А ведьмы создают свои заклинания. Ведьмы — творцы, а колдуны повторяют за ними, да многое перевирают…

— А ты? — спросил он, делая очередной трудный шаг.

— А я просто живу, — хмыкнула она. — Природу познаю.

— Я думал, что ведьмы страшные старухи, которые варят снадобья из лягушачьих лапок.

— Сразу видно, с настоящими ведьмами дел не имел, — заметила она.

Он улыбнулся.

— А что ещё видишь во мне?

— Сердце горячее, метущееся, — сказала она. — Не туда заведёт. Остуди или сгоришь дотла.

На бледном лице зэка змеилась задорная ухмылка.

— Ведьма, а что ещё умеешь?

— В лоб дубиной умею дать, — усмехнулась она. — Оклемаешься, встанешь на ноги и... — И присвистнула, показав кивком куда-то.

— Что же так неласково?

— Тебя вдоволь обласкала судьба. Мало?..

Арина отпихнула его плечо и, скользя по намерзшей ледовой корке, засеменила по тропинке к дому. Зэк кое-как удержал равновесие. Обернулся. Проводил её долгим взглядом.

— Баба дура! — бросил он, едва не поскользнувшись. — Но хороша!.. — Так он и поковылял сам, не забывая при этом сшибать палкой зонты засохшего укропа, нагло торчащего на пути под лёгким слоем первого снега.

На третий день Зэк вдохнул полной грудью октябрьский воздух, обжигая лёгкие колючим морозцем вперемешку с едким дымом последней папиросы. Он смотрел через забор, а душа его парила в вышине над всеми лесами и реками мира. Надышаться не мог, наглядеться не мог. Так сладостно было стоять здесь, опираясь от слабости на забор, и разглядывать осенний лес. Ни решёток, ни тюремщиков — это рай на земле.

Арина склонилась над грядкой, собирая уж высохшую зелень, необходимую для приготовления снадобья. Зэк прилип взглядом к пятой точке Арины, обтянутой прапрабабкиными кожаными штанами. Залюбовался?.. Нет. Самая обычная похоть в голову ударила. Это дело такое — разум мигом оглушает.

— А до города, до посёлка большого далеко?.. — спросил он, сглотнув.

Арина обернулась. Увидела ковылявшего к ней бородатого зэка. В руках у него — охапка ярких, огненно-рыжих листьев.

— День пути на заходящее солнце.

— Значит недалеко…

Зэк с наслаждением вдохнул прель собранных листьев. Улыбаясь, вжался лицом в эти листья, энергично разбросил их в стороны:

— Э-эх! Жив! Свободен! — Он поднял горсть мерзлой земли, вдохнул её запах. С наслаждением растёр землю по лицу. — Свободным человеком натереть лицо землёй! Мечтал, мечтал! Божился в крытке, что коль на свободе окажусь, землю целовать буду! И буду! Буду!

Арина отреагировала улыбкой на его вздорные выкрики.

Тем временем Зэк приблизился к Арине сзади на расстояние ладошки и, ощутив в теле небывалый, будоражащий прилив нежного тепла, решился…

— Ну-ка на два шага назад, — потребовала Арина, чувствуя его приближение.

Он с упоением впился пальцами в её бёдра.

***

— Веришь в судьбу? — спросил М.

— С трудом, — признался я. — Что было дальше?

М. отвлекся, услышав в свисте ветра волчий вой. Попросил меня обождать. Взял моё ружьё. Поднял валявшиеся на полу два патрона. Зарядил сам. Накинул мою куртку на плечи и вышел из избы. Закрывшаяся за ним дверь скрипнула. Повеяло холодком, пущенным в избу с мороза. Минуты так три его не было. Наконец прогремел выстрел! Старик тут же вернулся в избу. Положил ружьё на стол.

— За тобой… старые знакомые, — натужно улыбнувшись, сказал он. — Волки.

Я проглотил слюну. Видя моё напряжение, старик похлопал меня по плечу.

— Здешние просто так не нападут. Сначала изучают чужака. Если спокойно топать, не обращая внимания, могут отстать. Они понимают, что ты умнее. Понимают, уважают, и ждут, что по разуму себя будешь вести. Но если почуют панику… Если почуют в тебе животину примитивную… И если выстрелишь ещё с дуру… из мести загрызут, будь ты хоть кем!

— Вы только что выстрелили… — заметил я.

— У нас с ними особые отношения, — ухмыльнулся М. — Как в том году было? Или в позапрошлом?.. — раздумчиво прибавил он, почёсывая бороду. — Тихонько, стаей наступая, волки эти браконьера прямиком в топь и выгнали! — Он хлопнул рукой об руку. — Жаль, я рюкзак его схватить не успел! Как жаль!.. На дно с фраером ушёл рюкзак, а там добра было наверняка…

Я вздохнул, понимая, что многого не понимаю.

— Так, а что это за духоведица? Правильно выговорил? Арина так назвалась?

— Как сказать… — Он поколебался. — Балакать с ней было сложно. Она говорить не любительница. Молчать да командовать вот вся её природа. Говорить не говорила, но согласилась показать…

— Что показать? — переспросил я.

— Наберись терпения, — попросил М. с таким видом, будто внёс необходимое уточнение

***

Зэк с широкой улыбкой и с большим чувством помял бёдра ошарашенной этим его действием Арине. Однако тепло женского тела мигом ускользнуло из его рук. Арина с усмешкой пробежала вдоль ограды до калитки. Вышла и, пробежав назад с обратной стороны, встала перед Зэком. Посмотрела на него с задорной улыбкой.

Зэк, прихрамывая от боли в боку, кинулся было перелазать через ограду.

— Догоню ведь! — В его глазах сверкнули озорные искорки.

— А ну, попробуй! — посмеялась она.

Он с большим трудом перевалился через ограду, грохнувшись с другой стороны. Встал. С улыбкой пошарил глазами вокруг. Арины не увидел. Сунул замерзающие руки в карманы грязной милицейской шинели.

— Эй! Ау! Ау!..

В ответ её голос, прозвучавший откуда-то поблизости, предупредил:

— Не кричи! Здесь лес! Нечего зверьё подзывать!..

Он искал её, рыская вокруг дома. Ковылял так минуту, две, пять. Не мог найти. Вскоре занервничал. Позвал её, но она не отвечала. Позвал снова. Прислушался к тишине… Звук его голоса угасающим эхом метался по лесу.

И вот зэк ощутил кожей шеи её дыхание! Обернулся. Нет! Это был лишь порыв ветра. Спустя миг он ощутил, как её рука легла ему на плечо. Он вновь обернулся. А там — никого! Ни руки, ни Арины, ни прикосновения. Наваждение.

Он проглотил подступивший к горлу ком и почесал голову.

— Мерещится… Болен ещё. Как бы мне не грохнуться тут… Родная! Скажи, а ты из мадьярок или цыганской крови?..

Ответа не было.

Зэк поковылял к дому, при этом потеряв весь былой заряд своей самоуверенности. Подходя к входной двери, он услыхал в полной тишине какой-то скрип в сарае. Тут глаза его и округлились, а на лицо вновь выползла довольная улыбочка! Про сарай он вначале не подумал, потому что дверь там была скрипучая, и если б она открылась, он бы услыхал. Видимо, не услышал. Там Арина и спряталась? Он тихонько подкрался к сараю… Схватил холодную ручку и со страшным скрипом распахнул дверь.

— Попалась! — воскликнул он, шагнув в сарай.

Глаза его вскоре привыкли к темноте. Он присмотрелся к разнообразному хламу. Арины тут не было. Раздался жуткий скрип — дверь позади него захлопнулась. Стало совсем темно. Он пошёл назад. Силуэт двери в темноте вычерчивали белые полосы проникавшего через щели света.

Между тем снаружи отчётливо слышались осторожные, тихие шаги. Зэк толкнул дверь ногой. Она распахнулась, и он остолбенел, увидев перед собой огромного волка. Зверь с густой серой шерстью сидел перед дверью и обнюхивал воздух. Сердце зэка чуть не разорвалось. Всё, на что ему хватило сил, это отпрыгнуть назад и с криком ухватиться за дверь. Зарычав, волк одним ударом повалил его на землю и не позволил скрыться в сарае. Зэк даже моргнуть не мог — так испугался. Волк прыгнул на него и прижал сильными лапами к земле. Зэк смотрел в большие жёлтые, глядевшие на него глаза. Волк ударил зэка по лбу мягкой лапой и принялся валять по земле как игрушку. Зэк только и успевал, что увёртываться да прятать лицо. Бедняга боялся даже пикнуть и больше не смотрел на зверя. Всё жмурился, чтобы не видеть хищного взгляда жёлтых глаз… как будто от этого волк мог оставить его в покое и уйти.

Спустя несколько мгновений волк и вправду отступил. Зэк приоткрыл глаза и увидел нечто необычное. Волк… С ним было что-то не так! Устрашающий, огромный зверь стал прозрачным. Он словно исчезал, рассеивался, заслоняя собой Арину. Она стояла и улыбалась. Её длинные тёмные волосы шевелились на ветру. Шевелилась и густая шерсть скалящегося волка. Но ещё миг, другой, и волк попросту исчез, будто растворился в воздухе. Осталась только Арина.

— Да что ж это?! — с отчаянием выпалил зэк.

Арина сделала волнообразное движение рукой.

— Оберег, просто оберег, — пояснила она. — Древняя защита от злых людей. Ты был уверен в том, что борешься не со мной, а с волком. Могла бы и медведя! — усмехнулась она. — Мы так защищались когда-то от злых людей без всякого оружия.

— Но как это!? — воскликнул зэк, задыхаясь. — Как?!

— Какие всё-таки разные люди живут! — усмехнулась Арина, помогая ему подняться с земли. — Ты первым делом спросил «как?» А я на твоём месте спросила бы «почему?!»

— Почему… и как?! — выпалил он.

— Просто, — ответила она. — Ты увидишь то, что я покажу. Скажи, из чего состоит воздух?

— Из… атомов, — выдавил он.

Арина впала в раздумье, а через мгновение кивнула:

— Из частичек. А из чего состоит то, что между частичками?

— Из… — Он потерялся в раздумье. — Из ничего…

— Так я управляю этим «ничего», — сказала Арина. — И покажу тебе что угодно, а ты поверишь, даже если будешь знать, что это неправда. А почему? — прибавила она, глядя на него пристально. — Я поняла, что ты пришёл сюда не случайно. А поймёшь ли ты?..

Зэк удивлённо сглотнул и лишь развёл руками.

Арина отдала ему пучок какой-то травы и попросила отнести в кладовку, а когда он вернулся, взяла его за руку и повела от избы в лес. Не осмеливаясь спрашивать, куда, он просто шёл за ней в расстёгнутой шинели, поскольку чувствовал странную, окружающую обоих теплоту…

Они пришли в нужное место. Здесь среди ярких осенних деревьев, сухой травы и опавшей листвы находился выложенный на земле из крупных камней лабиринт. Обросшие мхом камни, диаметром до полуметра, были вдавлены в почву так глубоко, что за их нахождением в таком положении угадывались древние времена. Лабиринт закручивался спиралью. Внутрь вели два входа с противоположных сторон. Так лабиринт состоял из двух дорожек, которые начинались с противоположных концов и, закручиваясь навстречу друг другу, сходились в центре.

Арина встала к одному входу, а зэку указала встать к противоположному.

— Иди мне навстречу, — попросила она, войдя в лабиринт.

Зэк поёжился от холодного ветра. Запахнул шинель. В непонимании огляделся и исполнил просьбу. Он шагал вперёд по круговой дорожке, пристально глядя на Арину. Она в движении то приближалась к нему по противоположной дорожке спирального круговорота, то проходила мимо, то удалялась. Так они и двигались по лабиринту, будто две планеты, кружащие по своим орбитам вокруг общего солнца. В самом сердце двойной, хитросплетённой спирали они встретились лицом к лицу.

Арина взяла его за руки.

— Так работают врата, — произнесла она, пристально глядя ему в глаза. — Круг силы, переплетающий души. — Она повернула к себе голову зэка, глядевшего не на неё, а назад на пройденный в лабиринте путь. — Не смотри на камни. Смотри на жизнь. Жизнь такой же круговорот. — Теперь… Что чувствуешь?

— Тепло, — сказал он, распахнув шинель. — Мне очень тепло. Хочу тебя обнять!.

Арина сама обняла его. Он запахнул шинель, и оба оказались под ней.

— Вспомни, как ты шёл по дорожке среди камней, — сказала Арина, глядя ничего не выражающим взглядом в сторону леса. — Представь, что не видел меня, а просто шёл по дорожке. Казалось, петляешь туда-сюда. Бредёшь неведомо куда. И наверняка не знаешь, куда дорожка приведёт. Хочешь знать, но не можешь. А всё-таки чувствуешь что-то… То становишься ближе к чему-то судьбоносному, то отдаляешься, то совсем плутаешь. А придти, придёшь! Но если тот, кто идёт с обратного конца навстречу, выпал из круговорота, оба так и не узнают друг о друге. Не встретятся. Жизнь. Слепой путь для ума, но не для души. Ум всегда плутает и любит обман. Душу не обманешь. Смотри душой…

Он вопросительно взглянул на неё, нежно кутая в полу шинели.

— Душой? Как это?

— Интересно, что из этого выйдет, — усмехнулась она. — Нас таких почти не осталось…

— Кого? — спросил он. — Каких таких?

Арина заглянула ему в глаза.

— Увидишь. Мы ещё не пришли. — Она указала в гущу деревьев, оголённых в преддверии зимы. — Идём дальше… — И мигом осадила его, решившего просто так шагнуть из лабиринта. — Но-но! Ты моей дорожкой выходи, а я выйду твоей!..

Они прошли глубже в лес. Недалеко от каменного лабиринта, среди густых колючих зарослей прятался вход. Пробираясь через кусты, вдоль заросших мхом стен, они уходили в темноту. Старая, древняя пещера встретила их кромешной тьмой.

— Жди тут, — сказала Арина, уходя во мрак.

Здесь царила особенная тишина. Зэк слышал биение собственного пульса. Кровь за ушами стучала так, что от того чудилось, будто кто-то ходил за спиной…

— Достань спички, — попросила Арина.

Зэк принялся копошиться в карманах шинели.

— Не вижу ничего!

Вскоре тусклый огонёк спички заплясал в его руках, рассеивая темноту. Арина поднесла факел. Теперь света было достаточно.

Они пришли в круглый зал с каменными стенами. Вдоль окружности стены по полу тянулась странная бороздка. Зэк пригляделся, а то и не бороздка вовсе. Это через весь зал тянулась такая же спиральная композиция, какую собой представлял тот каменный лабиринт.

— Здесь когда-то собирались мои предки, — произнесла Арина, опустив горящий факел к бороздке. — За тысячу лет нас уже извели. Не знаю, есть ли теперь на свете такие… Но если один где-то родился, значит где-то и пара ему родилась. Они с давних времён знали, что настанет пора их увядания. Осень жизни. Вот уж и зима пожаловала нынче… Спустя века придёт весна. И вновь наше лето настанет, но это будет не скоро. Чтобы расцвело одно, должно увянуть другое. Тут наши знания и собраны. Воспользоваться ими не сможет никто кроме нас…

Она поднесла горящий факел к бороздке. В соприкосновении с огнём спиральная дорожка разожглась. Пламя побежало в обе стороны, делая яркие витки вокруг. Каждый огненный виток сильнее насыщал тёмное пространство светом. Огненная змейка гуляла вокруг них. Зэк вертел головой во все стороны. Следил за движением огня, за пляской теней на стенах. Спустя мгновения оба оказались в самом сердце пылающего лабиринта. Куда ни глянь, всюду огненная спираль. Над огнём возникли образы. Образы людей в древних одеждах… Зэк видел в тёмной пещере среди языков огня… реки и леса, озёра и луга, пещеры и пастбища. Жизнь древних поселений понеслась перед его удивлёнными глазами. Видел он их быт, их борьбу, бегство…

***

М. закатал рукав рубахи, показав мне наколку. Картинка на его локте запечатлела двойную спираль из того самого лабиринта, через который они с Ариной прошли. Чёрная и белая, дорожки сходились в центре. Я проглотил ком в горле, заглянув в смеющиеся глаза М.

— Отлично смотрится, — кивнул я.

— Это чтобы не забыть, — заметил М. и посмотрел на меня изучающим взглядом. — Скажи мне прямо, мол, свистишь, старик!

Я просто развёл руками.

— Мне в любом случае интересно. Так и что вы там увидели?

— Что видел, то не для посторонних глаз, — отразил он. — Не для посторонних ушей и языков. Тебе оно не надо. Могу лишь сказать, что эти люди знали свою жизнь наперёд. Знали и день своей смерти. Старики заранее готовили свою родню к этому дню. Устраивали праздник. Для них смерть не конец, а изменение. Начало нового. Наверняка потому и жили долго. Видели хорошее даже в смерти. Общение из головы в голову, одними мыслями, не говоря ни слова, то забава детей их была! В детстве такие духоведцы обычно были очень слабы физически. Как сказала Арина, к добру зло липнет. Вот зло и пыталось их погубить, пока они не повзрослели и не окрепли. Весь род, всё селение вставало на защиту девочки или мальчика, рождённого духоведцем или духоведицей. Но потом этим духоведцам пришлось бежать от людей. Бежали с запада на восток. Обосновались в наших краях уж триста лет назад, во времена Никоновских реформ или ещё раньше. Сначала христиане донимали, потом коммунисты. В том подземелье кое-какие знания схоронены. Поджигаешь спираль… Их мысли, знания, история, всё тут же оживает в огне, как живое кино…

— Наподобие голограммы? — уточнил я в полнейшем смятении.

М. с задумчивым видом почесал бороду.

— Не умничай тут! — бросил он. — Сказано живое кино!

— Ладно, — согласился я. — Вы не нервничайте! Когда нервничаете, из вас зэк так и прёт. А что было после?

— Что-что?! — усмехнулся он с горечью. — Пожили с ней немного, как люди… Как в том пути по лабиринту, где двое идут разными, казалось бы дорогами, но в середине всё равно сходятся. А меня в цивилизацию тянуло!.. Сам не знаю зачем…

***

Минуты счастья бежали со стремительностью урагана, увлекая в недра бушующей стихии слова, мысли, чувства, действия, саму жизнь. Попыткам Арины привести к ладу мятежную душу беглого зэка, обожжённого прежней суровой реальностью, мешал развернувшийся между ними ураган страстей. Она, сама того не осознавая, окунулась в него с головой. Внешне, уже по привычке, оставалась спокойной, но внутри себя, в душе кружилась безудержным коловоротом, с горечью осознавая, что не так уж просто управлять душой и судьбой. Знала, что ими может управлять только тот, кто спокоен и непоколебим перед нападками любых стихий, будто то каверзные испытания «случайности», которые жизнь так любит подбрасывать на пути идущего, где ни попади, или стихия страстей — древний зов, пробуждающийся каждый раз, когда жизнь требует продолжения себя, и ослепляет разум, особенно мужской…

Так или иначе, а потребность жизни оказалась удовлетворена, и новый зачаток её уже спустя три недели Арина чувствовала под своим сердцем. Его энергия распускалась подобно цветку, росла и становилась сильнее. Об этом Арина с радостью рассказала Зэку…

Зэк тоже чувствовал изменения — и в себе, и в Арине. Ласки её стали такими же привычными, натренированными, как и её непоколебимое спокойствие. Произносимые ею слова были теплы, но уже не горели, не обжигали и не дурманили как раньше. Тоска по цивилизованному миру, который привычен для него, почти свободного человека, что манил к себе с ещё большей силой, ставила между ним и Ариной знак вопроса. Он чувствовал себя счастливым душой и сердцем, но разум требовал огня, борьбы, соревнования — не важно, кого и с кем… То ли мечтал вернуться в мир, чтобы отомстить врагам за загубленные жизни товарищей, таких, как он, жертв изменчивой политики. То ли втайне желал проверить — выстоит ли его любовь к Арине против тех самых, казалось бы, надуманных «столичных блондинок»… Он не понимал себя. Теперь его пугала даже участь жить с любимой в этом таинственном, чудесном лесном мире, где, как Арина его учила, природа не запрещает забирать свои дары, а только требует к себе взамен уважения…

Лёжа в горячей постели, Зэк осознавал, что произошедшее соединило две судьбы навек. Пытался понять, но не мог. Мог лишь ощущать невероятную амплитуду этих противоположных чувств, когда помимо химии тела в дело вступает ещё и неуловимая душа, состоящая из таинственного «ничего», заполняющего пустоту между атомами. Он в эту ночь не сомкнул глаз, а всё смотрел на спящую рядом чёрноволосую мадьярку. Временами улыбался при глупых, вздорных мыслях. Женщине нужна мужская помощь, подумал он, принюхавшись к сладкому аромату, которым пахли её волосы. Она каждый день втирала в кожу какие-то настои, то ли рябины, то ли… Ох и манила же его она своим обликом! Зэка, не видавшего женщин долгое время! Эти нежные черты, это гибкое тело, эти её неторопливые, мягкие движения, эти её… Это всё в ней трогало его. Он не мог с собой совладать! Эта свободолюбивая, независимая, гордая девушка… Она для него была чем-то, что стоит на уровне божества, не меньше!

Арина повернулась к нему. Она не спала.

— Не о том думаешь, — усмехнулась она.

— Откуда знаешь, родная, о чём думаю? — посмеялся он, обняв её крепче.

— Громко думаешь! — с улыбкой уточнила она. — Не думаешь, а кричишь.

— А почему не о том думаю? — поинтересовался он.

— Ты рассуждаешь, смогу ли обойтись я без тебя, — произнесла она, поглаживая рукой покрытую волосами грудь Зэка. — Дерзко и глупо. Рано ты на себя шкурку хозяина примеряешь. Обойдешься ли ты сам? Всё у нас не просто так… — Она указала на едва заметные точечки, рассыпанные по его коже в области груди. Мельчайшие родинки, образовавшие силуэт, похожий на ковш созвездия «медведицы». — У меня такой же знак на коже… Видел? А?! Видел?

— Как так примерил шкурку хозяина? — удивлённо спросил он. — Мы! Ты со мной… У нас будет ребёнок… Так же? Так ведь, Арина?! Я тебя люблю!

— Ты здесь и чужой, и свой, — пояснила она. — Мятежный. Неопределённый. Дорогу сюда ты нашёл сердцем. Душой. Да! А тянет тебя уйти отсюда ум. Туда, где шум, комбайны, заводы, пятилетки, колхозы… Я туда — ни ногой. Меня там нет и не будет никогда.

— Я бы сделал кое-какие дела и вернулся… — задумчиво пробормотал Зэк. — Мать навестить. Глянул бы на родные места, на знакомых… Арина! Родненькая! Натаскал бы каких-нибудь инструментов нам сюда! Если легавые не ждут меня там, дома… А не будут там искать меня! Тут топи кругом. Подумают, что я здесь утоп!

— Ты шелуху ворошишь в уме, — заявила Арина. — Ум это временное. Душа — суть. Выжимка чувств, смысла, действий. Всего. У души нет ни возраста, ни времени, ни границ. Ум такой, что его надо набираться, а вот душа она уже есть готовая в нас… Разум в жизни всякому обретать надо, а душу… не потерять. Ум себе во всём и всегда клетки-заборы городит, чтобы не бояться давления вечности… Душа же её часть. Если ты не понял меня за всё наше время… Понять сможешь только сам. Я помогу тебе определиться быстрее.

— Как?! — мигом всколыхнулся Зэк.

— Что, если я на самом деле не такая, какой меня видят твои глаза?.. Милая моя мадьярка? Так меня зовёшь?

— Не понимаю, — усмехнулся он.

— Душа видит одно, глаза — другое, — уточнила Арина. — Ум в тебе победит или душа? Увидим. Скоро. Завтра же!..

Арина откинула покрывало, вставая с кровати. Было сильно натоплено, аж жарило. Она поправила ночную рубашку, прилипшую к коже. Чиркнула спичкой в темноте. Зажгла несколько свечей на подоконнике. Зэк с широкой улыбкой, лёжа в кровати, любовался ею в тусклом, жёлтом свете нескольких свечей. Молодая, красивая, складная. Он жестом поманил её к себе, похлопав рядом с собой по кровати.

Арина приблизилась к нему. Вдруг зэк увидел, как облик Арины стал расслаиваться. Зэк потёр глаза. Обомлел, наблюдая как светлая, нежная кожа молодой, красивой, божественно-прекрасной девушки с каждым мгновением грубела, ссыхалась и уродовалась бороздками морщин. Глаза — карие с золотыми искорками, мутнели. Взгляд — яркий и страстный, как неподвластная стихия, в которой сливались грозность и нежность, властность и податливость, мерк. Мерк и угасал… Страшные метаморфозы происходили с обликом Арины на глазах влюблённого зэка до тех пор, пока он не увидел перед собой жалкую, угасшую старушку. Единственное, что не изменилось в облике знакомой ему Арины — это её очаровательная, загадочная полуулыбка. Губы, ещё минуту назад сочные и налитые жизнью, высохли и превратились в тонкие сухие ниточки. Но полуулыбка была всё та же. С ужасом наблюдая ссохшуюся, морщинистую старушку, её потухшие тёмные глаза и обелённые сединой волосы… он проглотил подступивший к горлу ком.

— Я не верю! — выдавил он. — Ты обманываешь! Ты играешь со мной!

— Я обманываю? — повторила она со смехом. — А может ты обманываешь себя? Ты играешь? Думай. Завтра всё решится. Завтра. Ум победит или душа… Я эта, настоящая.

Она ушла в другую комнату.

Зэк словно окаменел. Лежал, не в силах подняться с кровати, мучимый то жаром, то холодом, то потом, то ознобом. Лежал так до утра и не мог сладить с безумным вращением мельницы противоречивых мыслей и чувств…

На рассвете, выйдя из дома на обелённую снегом землю, зэк попрощался с постаревшей Ариной, стоявшей на крыльце и смотревшей на «суженного» прощальным взглядом.

— Я вернусь, только сделаю кое-какие дела! — заявил он. — Вернусь! Обещаю! У нас будет ребёнок! Будет же? Я буду помогать! Я приду!

Старенькая Арина всё с той же загадочной полуулыбкой – единственным, что в её внешности не изменилось со вчерашнего, — ответила:

— Сделал, что должен. Теперь будь, что будет. Но помни, что ты, что я… Дар передаётся по наследству только между нами, такими, и безвозвратно стирается, если разделить его не с тем человеком. Такова природа духоведцев.

Тяжело вздохнув, зэк покачал головой. Он развернулся и пошёл по хрустящему снегу от дома Арины походкой, которой приговоренный к смерти шёл бы на эшафот. Он и сам не разбирал, чего хотелось ему по-настоящему, а ноги несли прочь.

Тут он, не в силах справиться с душой, требующей увидеть Арину снова, обернулся. То самое «ничего» натянулось в его душе плотной струной, и зазвенело в пустоте, где секунду назад роились его мысли. Истина! Наконец-то! Его дар проснулся! Он почувствовал… Почувствовал истину душой!

«Нет времени, нет возраста, нет пространства, нет границ…» — прозвучали в его голове её слова.

С далёкого порога прощальным взглядом смотрела на него совсем ещё юная девушка, фигура которой едва успела очертиться женскими формами. «Ей и девятнадцати-то ещё нет!» — мелькнула в его голове мысль.

Послышался собачий лай…

Беглый зэк вынул руки из милицейской шинели и испуганно глянул в ту часть леса, откуда донёсся лай. Там же, укалывая светом предрассветную тьму, неслись в его сторону люди в таких же шинелях…

Кинулся зэк назад, но понял, что всё кончено. Не было уж ни столь милой его сердцу, огороженной избы, не было ни осин, а только частокол лиственниц. Строгая Арина, к ласковой душе которой его тянуло с безудержной силой, канула в небытие…

В боку разожглась острая боль. Он сунул руку под шинель, а вынул уже всю в крови…

Он закрыл глаза. Постоял несколько мгновений без движения. Казалось, в полнейшем спокойствии. Открыл глаза, и муки душевной боли рванулись с испода его человеческой сущности на волю. Он заорал во всё горло и несколько раз ударил себя по голове. Рад был бы умереть здесь и сейчас, вспыхнуть и сгореть, провалиться под землю… А стучащее сердце наоборот замедлялось и шептало от безнадёжности, словно откликаясь на несущиеся к нему со всех сторон крики: «Стоять! Стоять! С-т-о-я-ть!»

«Стоять! Руки на голову! Медленно поворачивайся!..»

***

М. всё-таки отсидел свой долгий срок. Вернулся в тюрьму на следующий день после побега. На свободу вышел только после развала Советского Союза. Тогда и поселился в здешних местах, будучи свободным человеком и стариком, в уединении, чтобы найти эту загадочную Арину. Но так её и не нашёл. Ни избы, ни самой Арины — как будто и не было!

Дослушав странный рассказ М., я машинально заключил:

— Жаль! А жизнь штука несправедливая, если не сказать жёстче.

М. с усмешкой покачал головой:

— Не соглашусь. — Он стукнул кулаком в грудь. — Главное вовремя понять, что тебе на самом деле нужно. Не телу. Не мозгу. Не… что там ещё есть? Ты сам посерёдке всей этой городьбы. Вот ты сказал… Когда я нервничаю, то зэк прёт. Метко попал! — Он постукал пальцем себе по макушке. — Нервы это когда мозги лишка крутятся. Мозги у меня ЗэКа. Тут уж не поменять. Большую часть жизни я на нарах… Но тут, — сказал он, положив руку на сердце, — в душе, я совсем другой. Со дня побега другой. За каким-то чертом и ты сюда забрел. Может какую пользу получишь с нашей встречи. Ну, не уходи в себя, фраер! — усмехнулся он, хлопнув меня по плечу. — Смотри душой и всё будет. Мне целая жизнь понадобилась, чтобы понять, как это… Смотреть душой. — Он с грустной ухмылкой пожал плечами. — Но лучше поздно, чем никогда. Кстати, и впрямь уже поздно! Засиделись чего-то! Ты ложись. Я заранее на утро дров наберу и тоже упаду дрыхнуть…

Я встал из-за стола и, едва удерживая равновесие, пошёл вдоль стола к своей лежанке. Мне было постелено возле печки, а сам М. спал вверху на печи. Я глянул на недобитую бутыль «бродилки», стоявшую на столе, и, чудом не вывернул желудок наизнанку. Ускорил шаг — лишь бы скорее улечься! Убойнешая дрянь!

М. накинул мою куртку. Через миг скрипнула дверь. С порога повеяло морозцем.

— Да, пацан! — бросил М. с порога. — Зачем я тебе всё это рассказал?

— Зачем? — спросил я, улёгшись.

— Моё родное в ту пору!.. — с какой-то даже обидой и горечью бросил М. — Колхозы, заводы, ракеты, равенство, знакомцы… и прочее и прочее всё это шелуха! Вот у вас там что нынче? Дипломы, машины, компьютеры, бары, социальные статусы и прочее и прочее… Всё тоже шелуха! Очередная городьба, которой мозги спасаются от давления вечности. Уютная, прочная клетка. Чёткая и правильная клетка посреди океана волшебства. Горшок! В каждом веке клетки-горшки будут новые городить, защищая от океана чудес, который вокруг всегда один. В нём истина. В океане том суть. Если с клеткой срастись, клеткой и станешь. Не вырастет дерево больше, чем горшок позволит! Независимым от горшка надо быть. Собой! Свой компас внутренний настроить… Там, куда мы все отседа выйдем однажды, горшков и клеток этих не будет. Что прикипело к временному в жизни, то временным останется и сдохнет тут! Я не смог понять вовремя эти вещи. Если ты, пацан, сможешь это осознать в своём возрасте… — Он с задумчивым видом замолчал на несколько мгновений. — Вдруг тебе сюда дорожка за этим была прочерчена? Ну ладно! Спи!

***

Спустя несколько дней…

Проснулся я поутру, ощутив себя значительно лучше. Сразу же в голове прояснилось. Мелькнула приятная мысль: а не пора ли собираться домой?! М. в это время стоял перед столом и ковырялся в пораненной руке щипцами. Я подошёл к нему. Утренняя сонливость схлынула моментально, едва я увидел его рану. Кожу выше локтя у него как будто раздробило! Швы он наложил себе сам ещё в ту ночь. Складывалось такое впечатление, что кожу он сшил по лоскуткам как разорванное в клочья покрывало. Старик попытался меня спровадить, но я видел, что ему больно и трудно управляться самому. Наконец он уступил. Я взял щипцы. Проколил в огне горящей печи. М. налил себе на рану что-то, по запаху напоминающее спирт, поморщился, а я этой же жидкостью для верности ополоснул руки.

— Не так страшно, как выглядит, — усмехнулся он. — Вот здесь будет нагноение, — пояснил он, указав в определенное место. — Плохо вычистил рану. Надо вытянуть то, что застряло. Пощупай тут…

Я аккуратно ощупал воспалённую кожу в месте ранения. Ничего не ощутил. Пощупал сильнее… Да! Что-то там определённо было. Крупинки какие-то. Я решительно кивнул и приступил к делу… Каково же было моё удивление, когда я извлёк из под его кожи дробинку. У меня перед глазами мигом всплыло последнее воспоминание. Вот обмёрзший и обессиленный, я направляю ружьё на волка. В памяти навсегда запечатлелись его сверкавшие в темноте глаза. Нажимая спуск, ощущаю, как мою руку что-то отводит в сторону. То ли слабость, то ли что-то внутреннее, то ли черт знает что. Стрельнул я криво, иначе размозжил бы своим выстрелом волку голову…

Я показал старику сжатый в окровавленных щипцах мелкий металлический шарик.

— Это как понимать?!

— Как хошь, — усмехнулся он.

— Вы говорили, что вас волки поранили…

М. с ухмылкой покачнул головой:

— Я не так говорил.

— Это я вас так?! — ужаснулся я.

М. отмахнулся от моего вопроса как от назойливой мухи.

Я извлёк из его затягивающейся раны ещё одну дробинку, затем ещё. Когда дело было сделано, а рана была обработана, М. утвердил, что теперь заживёт быстрее — как на собаке!

— Не понимаю… — заключил я, недоумевая.

— Вот стол приберу после медицины… — кивнул он с улыбочкой. — Позавтракаем! Соленья я делаю так, что съешь вместе с пальцами! — посмеялся он. — Скоро домой отчалишь. Не завтра ли? Посидим напоследок?..

***

В пятнадцатый день, что я гостил у старика, на рассвете, когда пурга унялась, вышли мы из дома. Свежий морозец щипал лицо. Я — полностью собранный к возвращению, с рюкзаком, полным припасов, с приведённым в порядок ружьём. М. начислил мне в дорогу тулуп и валенки — всё страшного, непрезентабельного вида, но тёплое. Свет просачивался между ветвями голых деревьев ослепительным золотом рассвета. Снег искрился вокруг так, словно нас окружало бескрайнее поле драгоценностей.

М., поёжившись, спрятал руки в карманы. Щеголял в моей куртке и моих сапогах!

— Мой тебе совет на дорожку. Никогда не давай обещаний, которые не…

— Которые не можешь выполнить, — кивнул я.

М. покачал головой:

— Никогда не давай обещаний, которые не собираешься выполнять! От такого не очиститься. — Он с улыбкой хлопнул меня по плечу. Напрягаясь, с трудом приподнимая больную руку, он медленно указал ею на встающее солнце. — Топай в сторону солнца. К полудню выйдешь в деревню. В деревне покажут, как отсюда выбраться…

— Спасибо, — кивнул я. — Я вернусь.

— Бог в помощь! — усмехнулся он. — Стой, пацан! — окликнул он. — А в каком году родился-то ты?.. — Услышав мой ответ, он почесал висок. — А в какой детдом то тебя подбросили?.. — Узнав ответ, он пожал плечами: — Ну, лихом не поминай!..

— А волки меня опять за зад не схватят? — хохотнул я.

— Нужен ты волкам триста лет в обед! — посмеялся он.

Напоследок я пожал ему руку и ушёл, чтобы, как я думал, однажды вернуться…

***

Вернулся я, как и обещал, следующей же зимой. На снегоходе, с отличным снаряжением. Колесил по этим местам почти месяц, сросшись взглядом с навигатором, но так и не нашёл то, что искал.

Какие тайны скрывают здешние леса? Похоже, в мой век не узнать. И когда придёт то «лето», о котором сказала Арина, что оно принесёт? И есть ли хоть доля правды в словах М.? Если родился я, есть ли в этом мире где-то и моя… Сошёл ли я с дорожки, сошла ли она? Не знаю. Смотри душой, говорили…

Подняв рукав куртки, я взглянул на наручные часы. Время возвращаться! А взгляд машинально поднялся и уцепился за то, что располагалось выше часов. Там на коже татуировка — такой же спиральный лабиринт, который мне когда-то показывал М. Я невольно усмехнулся, в очередной раз вспомнив эти слова: «нет времени, нет возраста, нет пространства, нет границ…» В век спешки и всевозможных подстроек под «городьбу для ума» этот рисунок частенько помогает одёрнуть себя и снова задать освежающий разум вопрос: «Что надо мне? Кто я? Белка в чьём колесе? Крыса в чьём-то лабиринте? Деревце в чьём-то горшке?..»

— Может, чтобы найти то самое тут, — грустно усмехнулся я, — нужно сначала потеряться там?..

Возвращаться ли в эти места снова, в надежде отыскать то, что можно лишь ощутить где-то глубоко внутри себя?.. Надо ли узнать то, чему так сопротивляется ум, но чего так жаждет душа? Ведь ковш «большой медведицы» из тёмных точек есть и у меня на груди. Возвращаться снова и снова сюда или взять разок, да и выкинуть навигатор, выбросить смартфон, оставить снегоход и…

Не знаю. Всё покажет время, если даже его нет.