Побег из Нового Лазарета

Из Автоцикла Прогулки с пеликанами

Или Назарета? Точно – не скажу.

Заплутал я в дорожках Сада, бреду, света белого не вижу, потому кругом сплошные кущи с игрой теней как атавизмом соблазна. Вдруг – табличка:

«Самуэль Тэйлор Колридж, классик британской литературы, озёрный попович; подход откуда ни попадя».

От ты, думаю, тебя-то мне и не хватало, старый отказнѝк!

Иду. Вышел: сосны до беспотолочья, крутой обрыв, Океан; не море, потому морей у нас нет, моря – условность земного, купель тщеславий и близорукости.

Фигура. Сидит. В позе Мыслителя. Раньше стоял, теперь сидит, хоть и памятник. Где у нас памятник, кстати? В спине фигуры открывается кратер, вроде басового динамика в концертной колонке, из кратера – голос:

Вожатый вольных бурь и друг морских валов!

Здесь я познал себя – у края скал,

Где стройный бор гуденье хвои

В единый ропот с шумом вод сливал!

Здесь я стоял с открытой головой,

Себя отдав пустыне мировой,

И в этот миг властительной любви

Мой дух, о Вольность, встретился с тобой.

- Драсьте, приехали. Как это он, думаю, спиной-то меня видит. Точно наизнанку. Но ведь признал. Нюхатель вольности с крутого бережка. А что по ту сторону Океана, которой, правду сказать, нет, не знает. Хощет, а не может. Это и есть подвиг – не знать, желать, а не мочь. Подвиг изъятости.

- Приближся, несметноликий мореход.* Споём.

Ну, млынь! Хорошо петь, когда ты сам концертная колонка и чуть не Меркурий.

Что петь-то? Knocking Nails Into My House Джеффа Линна. Не калинка-малинка и не во поле берёза. Гвоздики в кирпичики. Тьфу ты!

Однако пою, подпеваю, фальшивлю, в словах путаюсь, а сам думаю: англичане – люди ли? Вдруг нет? Может, сразу с парусиновыми крыльями и рождаются и мрут в них? Расхожее, островное: человеку нужно либо всё, либо ничего. All or nothing, как пели англоязычные трубадуры прошловеково-скального розлива. Формуле столько же, сколько человеку, а, между тем, редко кто вдумывался в суть дела.

- Ещё как вдумывался! – рубит Колридж, обломав нотный стан об коленку.

Ветер в соснах, океанский прибой. Маска тишины. Затянулась.

И динамик затянулся сюртучным камлотом, оставив в спине фигуры лёгкую верблюжью вспученность. Фигура развернулась, так же сидя на месте. Точно на шарнире – подумал я. Лицо, ямка на подбородке, шейный плат, ниже грудины – зияющая пустота вольности, что доступно только гениям: уж я-то, ободняв в нашем Садизме, знаю, где и кому что полагается, вроде кю и колокольчика в ноздрю. Рифма, однако.

- All or nothing! Ты пришӧл это сказать?

- Нет, - отвечаю, левым глазом сморгнув. - Как жалок ты теперь, о странник окрыленный!

Прекрасный – миг назад, ты гадок и смешон! Цветы зла распустились, проходу не дают. The rascals! Скалятся, падлы. А всё отчего? Да оттого, что «всё» исключает ситуацию выбора, априорно выраженную в «либо». Это ж ровно как на переходе от арабов к гишпано-португальцам превратить кормящего пеликана в тюремный жӧлоб: жлобство, одним словом.**

- Ergo! – воплю я в грудинную пустоту мистера Колриджа, – ergo: в предложенной парадигме верная формула должна звучать так: человеку нужно всё и ничего. Как тварь быстро пресыщающаяся, человек, родившись с «миром в кармане» и «жезлом в ранце» (да хучь с волшебным огнивом), рано или поздно найдёт ему не принадлежащее – «ничего», и этот миг станет апогеей самой великой трагедии человечества, или подлинным «концом истории». Будет всем фук унд яма. All and nothing! Чем не истина в закрайней инстанции? Тот, кто ничего не хочет удержать, владеет всем, как нагрел душу Ремарк. Эрих и Мария, между нами говоря. Станция с танцами. Станцуем джигу побега с мыса Горн?

- Отпустим души на волю? – изумляется Колридж, на глазах набухающий полнотой опустошения. – Разве так можно?

- А то!

- А как быть с Антарктидой и полюсом?

- Какая, хрен, разница: русские с краю надкусили, или неудачник трагического образа Скотт на пупок пописал. Подход откуда ни попадя. А и воздуха почти нет. Как у нас. И, как у нас, всё плоское. И галактика плоская, и Вселенная. А земля – что: из другого теста колобок? Плоские ходим, картунки мультяшные. Впору спросить: кто подставил кролика Роджера?.. Полюс! Тоже мне, бином батона!

Колридж недоверчиво смотрит в меня, спрашивает:

- А ты не стрелишь?

Пожимаю плечами:

- Чем? Рифмой? И пристрелю, так чо там: они всё одно бессмертные. All and nothing!

Колридж ухмыляется, из останков грудной пустоты вынимает альбатроса, целует в клюв и побрасывает на высоту безвоздушного пространства. Ну, точно я подбрасывал сапсана при наличии воздуха и времени. Гляжу – глазам не верю: цельный Колридж, классический. А орёт-то как! Закачаешься. Романтик:

- Хоть нынче, до заката дня,

Уйди, пройди, оставь меня!

Бросовая птица летит, набирает высоту, кричит, кричит о вольности. О ней. Об обретении всего и ничего, об обратении крайностей. Мы с Колриджем – хором – хохочем. Пляшем джигу под хрипасто голосистого Нодди Холдера (Walh halh, как ни крути):

They're knocking nails into walls, hoho, my walls
They run and hide as the only ceiling falls…

Хойл*** вам в спину, хиллы и низины Южного Уэльса!

За вычетом озёр и школ. В том числе русских. И заозёрных.**** Но и общебританских, разумеется.

Негодяи, чего с нас взять.

* « - Несметноликий человек, – сметливо припомнил мистер Супер. – Кольридж его называл несметноликим…» (Джеймс Джойс, Улисс. Часть II, Эпизод 9).

** Справка: предположительно точно, что «арабское слово al-ghattas, обозначающее чайку, проникло в испанский язык для обозначения пеликана и стало звучать alcatraz (сейчас это остров с одноименной тюрьмой). Затем слово alcatraz было заимствовано в английский язык и в 17 веке превратилось в albatross».

*** Хойл – искаж. от валлийского hoel – гвоздь.

**** См.: Геннадий Викторович Жуков (1955 – 2008 гг.) и Заозёрная школа поэтов.

В тексте использованы строки Самуэля Тэйлора Колриджа. В очистительном переводе.