Поцелуй эринии

Декабрь 1984-го года.
Москва.

Несмотря на новогоднее убранство, квартира выглядела безрадостно и осиротело. Изредка навещая дядюшку, Катя не переставала удивляться, как сильно здесь всё переменилось.

В детстве Катя любила гостить у бабушки — слушать её рассказы про войну, пить чай с малиной за огромным дубовым столом и долгими зимними вечерами обшаривать нескончаемые пыльные шкафы в поисках сказочных сокровищ или хотя бы какой-нибудь интересной книжки.

Однако с тех пор, как бабушка умерла, а дядю Гришу списали на берег, куда-то выветрился прежний уют. Ему на смену пришла суровая казарменная стерильность с отполированной до блеска мебелью и чуть ли не ежедневной приборкой — кажется, так это называется на флоте. Следить за порядком бывший старпом умудрялся даже в самом свирепом запое.

Своего бестолкового дядюшку Катя любила, но иногда казалось, что вместе с ним в доме обосновался кто-то ещё, — кто-то очень неприятный, холодный и злой.

А может быть, наоборот: раньше здесь жил добрый домовичок, а потом он сбежал — не то от дядиных грубоватых манер, не то от тоски по бабушке.

Катя безумно тосковала. Наверное, хорошо, что дядя выбросил колченогий дубовый стол и рассохшиеся шкафы заменил чехословацкой стенкой, иначе было бы совсем невмоготу.

А ведь столько лет прошло… Детство закончилось, и Катя стала реже приезжать сюда, хотя с дядей ей было интересно. Он исколесил весь мир, многое повидал, многое мог рассказать. Да и чего греха таить, в племяннице своей он души не чаял, щедро одаривая гостинцами.

А кто ж их не любит, подарки-то?! Японский видак, французская косметика, шмотки и деликатесы — обычной советской девушке такое даже не снилось.

Раньше-то, когда дядя сам ходил в загранки, подобные праздники случались гораздо чаще, но и, безвылазно живя в Москве, флотских связей дядя не растерял.

Вот и сейчас Катя вертелась у зеркала в очередной обновке, с грустью осознавая, что джинсы ей несколько маловаты, — еле в них втиснулась, и молния постоянно разъезжается.

«Вроде же мой размер… Неужели меня так разнесло?! — Открытие не из приятных. — Обидно-то как! О! Может, их Сашке подарить! Он-то у меня пока без подарка…»

Саша Перепёлкин — это Катин одногруппник. Они целый год проучились вместе, не замечая друг друга, а подружились только осенью — на факультативе по греческой мифологии. Очень скоро, впрочем, их отношения стали гораздо ближе. Поэтому-то Кате хотелось подарить ему на Новый Год что-нибудь особенное, по-настоящему ценное.

Однако время шло, а идеи в голову не являлись. Катя как будто знала, что всё само собой устроится. Теперь-то и придумывать ничего не надо — что может быть круче фирменных джинсов?!

— Дядя Гриша, а они точно женские? — Катя скептически осматривала своё отражение. — Или мужские?

— Лишь бы с жопой поладили, — дядя изобразил руками подобие огромной тыквы. — А женские они или мужские… Это, Катюха, пускай в комитете комсомола разбираются, когда тебя из института выпирать будут.

Его солдафонские шуточки доставали безмерно, однако перевоспитывать дядю было поздно, да и не шибко-то хотелось. Горбатого могила вылечит.

— Не из института, а из университета, — скривившись поправила Катя. — А за джинсы сейчас уже никого не выгоняют. Мы ж не при Сталине живём.

— При Сталине, племяш, тоже никого из институтов не выгоняли. При Сталине расстреливали. Дед твой продал на сухаревском рынке кусок мыла, и загремел под семь восьмых. И не посмотрели, что фронтовик-орденоносец!

— Семь восьмых?

— «Указ о трёх колосках», темень! Слыхала?! И чему вас только в ваших университетах учат!

Побрюзжать дядя тоже любил, но скорее для порядка — надолго его не хватало. Посмотрит искоса, неодобрительно хмыкнет и вновь обернётся добродушным косматым лешим в застиранной тельняшке и штопаных носках.

Очень быстро воспитательный запал иссяк, и дядя вернулся к своим делам. Сидя в кресле у включённого телевизора и бесшумно шевеля губами, он читал какую-то ветхую пожелтевшую брошюру. Рядышком, на журнальном столике, стояла трёхлитровая банка солёных огурцов, наполовину уже опустошённая. Время от времени дядя прикладывался к ней и жадно лакал рассол.

«Вот ведь, как здорово придумано, — с иронией думала Катя, — вечером закусил, утром подлечился!»

И так аппетитно у него это получалось, что Кате самой захотелось отведать огурчика.

— Дядь, где у тебя чистые вилки?

— В шкафу возьми, — он кивнул в сторону кухни. — Что, мать, на солёненькое потянуло?

— Да ну тебя к чёртовой бабушке! — Катя изобразила обиду. — Ешь сам свои огурцы!

— И не сметь дуться! — дядя примирительно улыбнулся. — Послушай лучше, что умные люди пушут…

Человек по натуре практичный, несколько даже приземлённый, он с годами становился всё более падким на разного рода шарлатанов с их дешёвой бульварной мистикой. Сегодня он увлекается «учением» Блаватской, завтра штудирует какого-то Алистера Кроули, ладно хоть по гадалкам не бегает. А ведь взрослый человек, член партии, в конце концов!

Папа говорит, что это от безделья и недостатка образования.

На всеобщую беду, доставать дядя Гриша умел не только шмотки, но и книги — любые, в том числе запрещённые.

Катя уже знала, чего ждать, когда он принялся зачитывать очередную порцию ахинеи.

— Имеющий уши, да услышит! Падёт Вавилон, город великий! Падёт и рассыплется прахом, но прежде познав запустения горечь! Блудницы да тати справят тризну по нём, ибо изгнаны будут волхвы и рассеются по миру, прося подаяния. — Таким мрачным голосом пионеры обычно рассказывают друг другу страшилки на ночь. — Падёт Вавилон! Узилищем разврата и скверны станут храмы его, зиккураты рухнут, а святыни отдадут на торжище! Познает Вавилон семь царей и семь казней, пуще египетских! Первому будет дана власть над демонами. Подобно Соломону, воздвигнет он храм имени своего, но не удержит бразд в немощной деснице своей, пожрут его нечестивцы, выставив обглоданный труп на поругание, — дядя взглянул на Катю поверх страниц и назидательно воздел палец к небу. — Второй царь уподобится Ироду, умножатся при нём беззакония, и реками потечёт кровь невинная. Высоко вознесётся он, поклонятся ему многия народы, но испустит дух посреди нечистот своих, будто в свинарнике…

— Какой-то лютый бред! — пробурчала Катя себе под нос. — Приветик от доктора Кащенко…

Будучи девушкой воспитанной, старших она не перебивала. Но ведь всякому терпению положен предел!

«Третий царь, четвёртый… Сколько можно-то?! Понятно же, что все они как-нибудь неаппетитно сдохнут!»

— Ты меня слушаешь?! — строго окрикнул дядя и тут же продолжил: — Седьмой же царь, печатью дьявольской отмеченный, горбом будет крепок, но умом слаб. Ключами от бездны играть примется, точно дитя малое. Не ведая, что творит, откроет он врата во тьму внешнюю, скрежета зубовного исполненную. И хлынет с небес град огненный — выбьет посевы, отравит реки, и полчища саранчи невидимой станут пожирать человека изнутри. Тут-то и сгинет Вавилон — исчезнет в одночасье, словно и не было его никогда! Но явится об ту пору принц златокудрый. Ни роду, ни племени своего не ведая, алмазною плетью расчистит он дорогу к трону…

— Может, хватит?! — взмолилась Катя. — Тошнит ведь уже от этих кошмаров! Утомил!

— А ты чего хотела?! — дядюшка вошёл в раж. — Это только в сказках истина сладенькой бывает, а в жизни она как лекарство горькое. Её хоть поллитрой запивай, а всё одно горчить будет!

— Далась мне такая истина! Истину, дядя, давным-давно Маркс с Энгельсом открыли! А это… Говорят, в Швеции есть целый натовский институт, где всю эту муть сочиняют, а потом к нам через шпионов внедряют. Вместе с политическими анекдотами!

— Кто говорит?! — дядя гневно нахмурил брови. — Папка твой говорит?! Много он понимает! Вот ведь!.. Говорил я Ленке: «Не выходи за него!» Зануда он! И ты такая же! Вся в отца уродилась!

Папа с дядей Гришей обычно-то ладили, не забывая, однако, безобидно подтрунивать друг над другом, и лишь, когда речь шла о политике, могли сцепиться как кошка с собакой. Хорошо хоть до мордобоя дело не доходило, а все ссоры заканчивались традиционным русским брудершафтом. Правда, мама огорчалась, и непонятно от чего больше: то ли от их грызни по пустякам, то ли от совместного пьянства.

Катя часто думала, за что она полюбила своего Сашку? За папино здравомыслие или за дядюшкин безоглядный авантюризм? Совершенно, казалось бы, несовместимые качества, а ведь как-то уживались в человеке!

— Ленин, Сталин, Хрущёв, — дядя меж тем задумчиво загибал пальцы. — Черненко-то у нас шестым получается и самое позднее к лету ласты склеит… Вона как! В последние времена живём, Катюха!

— Дядь, неужели же ты не понимаешь, что это сейчас писалось?! Или совсем недавно! Ну невозможно же так точно всё заранее знать!

— Ан нет! Дудки! — упорствовал дядя. — Матушка Юния ещё до войны подвижничала, тогда же её пророчества и записали! Говорят, что её жениха чекисты прямо в церкви, на венчании, арестовали. Ей самой чудом спастись удалось. Бежала куда-то на север, там постриг и приняла.

— Надо же…

— А ещё говорят, — тут дядя перешёл на шёпот, — что её родная сестра при самом Сталине советницей состояла…

— И что же она ему такого советовала?

— Чёрной магией она промышляла, затем и к Вождю приставлена была! Вот так оно иногда бывает! Одна сестра у Бога в услужении, а другая у дьявола на побегушках! Но мистический дар у них потомственный! На роду начертан!

— Ой, дядя! — не выдержав, Катя расхохоталась, да так, что слёзы ручьём хлынули. — Лучше я на кухню схожу, вилки нам принесу! Уши вянут от бредней твоих!

Утирая глаза рукавом, девушка выскочила в прихожую и со всей дури налетела на здоровущий стеллаж. Африканские и венецианские маски, раковины редких моллюсков, монеты и статуэтки — все дядины трофеи, свезённые из разных уголков планеты, с жутким грохотом посыпались на пол.

— Что там ещё такое? — проворчал дядя из комнаты. — Ты меня в гроб сведёшь! Сама-то хоть цела?!

— Цела, цела… Сейчас всё приберу…

Катя склонилась над дядиными сокровищами, и что-то прямо у ног сверкнуло олимпийскими кольцами.

«Губная гармошка?! Странно…»

Каких только сувениров не выпускали к московской олимпиаде: значки, тарелки, настенные часы… Одних только олимпийских медведей у Кати было штук пять! Но олимпийскую гармошку она видела впервые.

Её металлический блеск завораживал. Подобрав гармошку с пола, Катя медленно, словно во сне, поплелась обратно в комнату, так и не разобравшись с последствиями учинённого погрома.

«Вот что нужно Сашке подарить! — думала она на ходу. — Он любит всякое такое…»

Кольца полыхали огнём — их яркий свет ослеплял, задурманивал голову. Ожившая в руках у Кати гармошка будто бы насыщалась её теплом, усиливая его десятикратно.

— Что это? — с трудом подбирая слова, спросила девушка. — Классная штуковина…

— Слоновий бивень, не видишь разве?! — дядя снова в своём репертуаре. — Забирай, если нравится. Лет десять назад у фрица одного по дешёвке купил. Помню, на Кипре дело было… Думал под нашу олимпиаду забарыжить кому-нибудь, да так и не сложилось.

— На Кипре?.. Десять лет?.. У нас же олимпиада совсем недавно была…

— Можно подумать, на московской олимпиаде свет клином сошёлся! — дядя усмехнулся. — Как бы не так! Перед самой войной в Берлине олимпиаду проводили. Немецкая это гармошка. Батя того фрица с нею потом, видать, всю Смоленщину на танке перепахал. А может, и он сам… Хрен этих фрицев разберёшь… Да и странный он какой-то… Я поначалу-то думал, что ему на опохмел не хватает. Весь бледный, руки трясутся… А потом понял: уж больно чистенький он для алкашни. Да и прикинут по высшему разряду…

Голову кружило всё сильнее. Дядя ещё что-то говорил, но его слова, казалось, уносило ветром.

Терпко запахло ладаном, слёзы текли по щекам… Катя неотрывно смотрела на рдеющие кольца — сквозь них, — в заповедную даль, читая там чужую судьбу.

Чужую? Или свою?

Нет, не харкающие грязью танки видела она сейчас, не зарево битвы, а пламя церковных свечей.

— Венчается раба божья Зоя рабу божьему Александру, — нараспев бормотал священник, — Венчается раб божий Александр рабе божьей Зое…

Рвёт хоровое пение топот сапог, клацают затворы винтовок, и от звероподобного рёва в жилах застывает кровь.

— Именем революции вы арестованы!

Миг оставался до счастья, но он обернулся вечностью — той вечностью, что хуже самой смерти, — грязными прокуренными поездами, болью и унижением, голодом и нищетой…

«Там, где сойдутся миры для решающей схватки, — шептала Катя, сама не своя. — Не будет больше ни эллинов, ни иудеев, ни богатых, ни бедных, но только лишь волки и овцы, жертвы и палачи!»

Как она оказалась на диване, Катя не помнила. Видимо, дядя приволок.

Теперь он озабоченно ощупывал Катин лоб и зачем-то пристально всматривался в её зрачки.

— Послушай-ка, мать, а не беременная ли ты?! Долбанулась об шкаф и сразу в обморок?! Ты же у нас спортсменка-комсомолка!

— Как её звали? — видения всё ещё не отпускали. — Ну эту… Матушку твою… Которая подвижничала…

— Нашла об чём печалиться! Самое время, якорь мне в жопу!

— Как?!

— Я же вроде сказал… Юния.

— Нет. А до того… До монашества…

— Не помню, — дядя задумался. — Кажется, Зоя…

— Красивое имя…