Поцелуй русалки

Остров Уиллоу Рок, 11 октября, 1877 года

Я стоял на носу пассажирского парохода «Герцог Эдинбургский», держась за горячие от солнца леерные ограждения, и смотрел, как из-за горизонтальной линии океана, словно мираж, медленно поднимается остров Уиллоу Рок. Воздух здесь был иным, чем то, к чему я привык за последние шесть лет. Он был густым, влажным и тяжелым, напоминая невидимое одеяло, которое набрасывают на плечи сразу после выхода из душной бани, но в этом тепле было что-то родное, узнаваемое, словно запах детства, который хранится в памяти глубже любых имен и дат. В нем чувствовалась примесь соли, угольной пыли от проходящих мимо угольщиков, пряностей с восточных складов и чего-то еще, неуловимого, древнего, что нельзя было назвать просто запахом. Это был запах земли, прогретой тропическим солнцем, запах цветущих гибискусов и влажной древесины, запах дома. Совсем не таким был пронзительный, пронизывающий до костей ветер у серых берегов Англии, где небо чаще напоминало грязную вату, а солнце было редким гостем, заглядывающим в туманное окно лишь по праздникам, оставляя после себя лишь бледные тени на мокром асфальте.

Уже был виден Уиллоу — единственный на острове город, он же его столица. Он приближался с каждым ударом судового двигателя, и контуры зданий становились все четче, приобретая объем и тень. Первым проявился район Олдтаун, старейший в городе, словно бы вросший в скальное основание острова веками труда и надежд. Я различил шпили и крест храма Святой Терезы, поблескивающие на солнце, и, почти сразу за ним, часовую башню ратуши, чей колокол я слышал каждое утро в детстве. Именно там проходили заседания городского Совета, торжественные приемы, светские мероприятия и все в таком духе, о чем писали в колонках светской хроники, которые я теперь читал совсем иначе, чем раньше. Там, среди зелени садов, жил мой дядя. Человек, который отправил меня прочь. Уинстон Донохью. Фамилия, звучавшая здесь как гарантия стабильности, как печать качества на всем, что происходило на острове.

Чуть в стороне, на одинокой прибрежной скале, торчащей из воды подобно сложенному кулаку, возвышался старый маяк. Каменная башня, потемневшая от времени и солёных брызг, стояла здесь столько же, сколько и сам город. Говорили, что строили его еще первопоселенцы, и туземцы помогали им в меру сил и умений. Благодаря этому союзу на острове никогда не было войн с коренным населением. Теперь потомки тех племен живут в городе на равных: работают, учатся, платят налоги. За без малого три сотни лет все привыкли к такому порядку. Маяк был прекрасен и полезен, настоящий страж побережья. На маяке есть смотритель — вполне обычный человек, живущий неподалеку. Дети острова любят рассказывать друг другу страшилки про призраков в фонарной комнате и про Смотрителя, который якобы никогда не спит и питается морским туманом. Меня всегда было это смешило. Я ведь знал смотрителя и его семью лично. Вместо тумана его жена пекла великолепные яблочные пироги, а сам хозяин маяка был самым земным человеком, какого я встречал. Но ночью его свет все так же резал тьму, предупреждая корабли об опасности, и в этом было что-то вечное.

Следом за ним, словно оперная прима, выходящая на авансцену после увертюры, появилась она — потрясающе красивая Верхняя набережная, построенная на гигантском утёсе, вздымающемся из воды подобно спине спящего левиафана. Белые колонны особняков сверкали на солнце, ослепительно контрастируя с темной, насыщенной зеленью пальм и древних фикусов, чьи корни, я знал, уходили глубоко в вулканическую породу, цепляясь за жизнь там, где другие растения погибли бы в первую же неделю. Это был район тишины и денег, где каждый камень знал свое место. Далее одновременно стали видны крыши двух- и трёхэтажных домов в колониальном стиле, образующих проспект Основателей. Там проживали потомки первых поселенцев, аристократы, отставные военные, в основном моряки, чьи пенсии выплачивались коронной казной с завидной регулярностью.

Проспект плавно переходил в извилистый серпантин, ведущий в Мидтаун — коммерческий центр острова, его пульсирующее сердце, где деньги текли рекой, смешиваясь с потом и надеждами людей. Там кишели представительства различных компаний, торговцы, служащие и прочая уважаемая публика, для которой время было деньгами, а деньгами можно было купить почти все, кроме прохлады в полдень. Все тот же колониальный стиль, но дома — просто дома. Без излишеств, но с достоинством, с крепкими ставнями, закрывающими окна от ярости ураганов, с верандами, где по вечерам пили чай и обсуждали новости дня.

И лишь потом, когда корабль начал снижать ход, убирая пары и переходя на тихий ход, взору предстал порт Уиллоу Бэй — и район Бэйтаун, его окружающий, словно темная оправа для драгоценного камня, необходимая для того, чтобы бриллиант сиял ярче. Серая территория, как говорил дядюшка, на которой закон не настолько суров, как должно, но пусть будет как есть, ибо жизнь диктует свои правила, отличающиеся от тех, что написаны в книгах. А на случай беспорядков… В Бэйтауне живет не та публика, что будет устраивать бунт из-за чего-либо, не касающегося пошлин на ввоз экзотического товара или качества рома, а этого не произойдет никогда, пока торговля идет своим чередом и каждый может заработать на хлеб. Соответственно, хватит и констеблей из портового полицейского участка, чьи мундиры всегда выглядели чуть более помятыми, чем у их коллег из Верхнего города, и чьи ботинки всегда были покрыты пылью доков. Ну и еще есть батарея устаревших пушек в форте, на случай нападения с моря. Хотя все знают, что, по сути, это музейные экспонаты, но они служили напоминанием о силе и порядке. Ржавчина и ностальгия — вот их главное назначение.

Со стороны океана кажется, что город растет вверх, этаж за этажом, терраса за террасой, словно стремясь дотянуться до неба. Так и есть, потому что рельеф местности не позволяет строить иначе, заставляя архитектуру подчиняться природе, а не наоборот. Город буквально жмется к скалам, на которых хорошо себя чувствуют разве что птицы да дикие козы. Но дальше скалистое побережье меняется на предгорье, поросшее густым, непроходимым лесом, где тени лежат даже в полдень, создавая приятную прохладу для путника. Там начинаются поля и плантации, благо в местном климате растут почти все сельскохозяйственные культуры, от сахарного тростника до кофе, чей аромат разносится по округе во время сбора урожая.

Центр острова занимают джунгли, густые и молчаливые, хранящие свои тайны под пологом листвы, где жизнь кипела в каждом листе, в каждом насекомом, в каждой капле росы. А в центре — окруженный озером, давно потухший вулкан, увенчанный венцом из застывшей лавы, напоминающим корону забытого короля. Именно он когда-то породил остров, подняв его из морских глубин огнем и яростью, и есть вероятность, что он же его и уничтожит, когда придет срок, но это было где-то там, в далеком будущем, о котором не стоило думать в солнечный день. По крайней мере, в это верят туземцы, живущие вокруг вулкана, и некоторые старики в порту, которые крестятся, когда смотрят в сторону центра острова. Я же привык доверять фактам, а не суевериям. Шесть лет работы репортером в Лондоне, в самых грязных районах Ист-Энда, научили меня одному: дьявол кроется в деталях, в документах, в показаниях свидетелей, а не в легендах, которые рассказывают у костра для туристов. Факты упрямы, они не меняются от силы желания или древнего проклятия, они стоят твердо, как скалы этого острова.

Как бы то ни было, на мой взгляд, здесь ничего не изменилось за те шесть лет, что я провел в Англии. Тот же остров, тот же порт, те же здания, та же неумолимая жара, которая начиналась с рассветом и заканчивалась лишь глубокой ночью, когда бриз приносил облегчение. И я был чертовски рад, потому что все шесть лет отчаянно скучал по всему этому, хотя никогда бы не признался в этом вслух в лондонских пабах, где царил культ холодного равнодушия. Лондонский туман въелся в одежду, в кожу, в легкие, но не в душу. Там я научился многому: писать быстро, думать четко, отсеивая лишнее, как золотоискатель промывает породу, и не курить дешевый табак, несмотря на компанию коллег, которые считали сигару неотъемлемой частью мужского разговора и признаком успеха. Я предпочитал сохранять голову ясной, а легкие чистыми. Это помогало замечать то, что другие упускали: дрожь в руках карманника, ложь в глазах свидетеля, скрытый смысл в официальных отчетах, где правда пряталась между строк, запах опиума от человека, обличавшего пороки. Это было мое оружие, куда более надежное, чем револьвер, который я носил в кобуре под пиджаком лишь для виду, надеясь, что мне никогда не придется его применить по назначению.

Но, кажется, я не с того начал, да? Что же, давайте по порядку, как требуют того правила хорошего тона и полицейские протоколы. Меня зовут Джек Руден, мне двадцать два года, и я возвращаюсь домой после долгого пребывания в Англии, куда меня отправили, читай — сослали, дабы там я «направил свою энергию в правильное русло и получил образование, достойное джентльмена», как выражался дядя в своих письмах. Красиво сказано, не правда ли? Это слова моего дяди, написанные чернилами на дорогой бумаге с гербом, который я так и не удосужился рассмотреть внимательно. На самом деле эту фразу следовало понимать как: «Дорогой племянник. Ты изрядно допек добрых жителей города своими шалостями, драками и чрезмерным любопытством, поэтому езжай-ка отсюда куда-нибудь подальше, и научись там хоть чему-нибудь путному, пока я не нашел для тебя подходящую работу, где ты не сможешь ничего сломать». Убирайся, Джек, в общем.

Ну, я и убрался. И мне там понравилось, несмотря на все трудности, холод и вечную спешку. Климат не радовал, кофе был отвратительным, но меня всерьез увлекла учеба. Получать знания за компанию с кем-то еще после домашнего обучения! Да я за это душу готов был отдать, жадно впитывая каждое слово профессоров. Четыре года учебы в университете и еще два года, когда я работал сразу в двух лондонских изданиях, бегая по городу с блокнотом в руке. Не очень крупных, но и не самых мелких, знаете, таких, что печатают новости о пропаже кошек на первой полосе, я писал о реальном городе. Я спускался в трущобы Уайтчепела, поднимался в богатые гостиные Мэйфэра, всюду находя следы человеческих пороков и добродетелей, переплетенных в сложный узор жизни. Однако на седьмой год пребывания в Англии я вдруг ясно понял, что лондонские туманы мне изрядно надоели, что я невероятно скучаю по острову, по дяде и даже по домашним учителям. Не откладывая, я купил билет на ближайший рейс домой, собрал вещи в чемодан и отправился в путь, не предупредив никого телеграммой, желая сделать сюрприз. В итоге я стою на палубе, наблюдая, как приближается остров, с нетерпением жду швартовки и никак не могу понять — почему я вернулся туда, откуда с такой радостью уезжал. Память — лживая тварь. Она окрашивает прошлое в золотые тона, стирает острые углы воспоминаний, превращая боль в легкий зуд, а проблемы — в интересные задачи.

Сойдя на берег, я сразу же ощутил всю мощь местной атмосферы, которая обняла меня, как старая знакомая. Волна запаха ударила в нос раньше, чем я переступил порог терминала. Рыба. Свежая, солёная, вяленая, жареная, гнилая — смесь была невыносимой для моего обоняния, которое отвыкло от такой концентрации запахов за годы в Лондоне. Я никогда не ел рыбу и старался избегать мест, где ею пахло, предпочитая мясо и овощи, но здесь этот запах был частью воздуха, вплетенным в саму ткань бытия.

Посетив таможенный пост, я предъявил свой паспорт хмурому офицеру в темном от пота мундире, услышал в ответ быстрое: "с-возвращением-мистер-Руден" и отправился за багажом. Однако, выяснив, что в ожидании его выгрузки мне придется провести здесь еще три часа, не захотел терять время, а распорядился доставить багаж по указанному адресу, оставив чаевые, которые заставили глаза носильщика округлиться от неожиданности, и принял нечастое для меня решение — нанять ближайшего извозчика и покатить домой сразу, не дожидаясь вещей.

Я знал, чем это грозит. Земля под ногами была надежной опорой, но стоило мне сесть в коляску, как мир начинал плыть. Морской болезни у меня не было и никогда не было, качка на корабле для меня естественна, как дыхание, я чувствовал себя частью волны, сливался с ритмом океана. Но стоило земле начать двигаться под ногами — мир плыл, стены смыкались, а желудок напоминал о себе неприятными спазмами, требуя покоя. Это была странная ирония судьбы, над которой смеялись друзья в Лондоне, называя меня морским волком с сухопутной слабостью.

Однако я научился справляться. Глубокое ровное дыхание, взгляд зафиксирован на горизонте через окно коляски, никаких книг в пути, никаких резких движений, которые могли нарушить хрупкое равновесие внутреннего уха. Это была цена, которую я готов был заплатить, чтобы быстрее оказаться в стенах родного дома. Дом. Это очень странно звучало для меня. Поймите правильно, последние несколько лет я привык называть своим домом крохотную мансарду на под крышей второго этажа книжного магазина на Комптон-Авеню, где половицы скрипели, а из крана шла ржавая вода, но я чувствовал себя независимым. А тут… Трёхэтажный особняк, прислуга, и вообще многое, от чего я успел отвыкнуть в Лондоне, где каждый сам за себя, где сосед может жить рядом годами и вы не узнаете его имени.

Экипаж тронулся, и мы начали свой бесконечный подъем. Бэйтаун быстро остался внизу, превратившись в кучку грязных коробок, окутанных дымом. Дорога "Змеиный хвост" петляла вверх, словно уставшая змея, заползая все глубже в зеленое море джунглей. Мы ехали уже сорок минут, сменив три климатических пояса: от липкой морской жары до прохладной сырости предгорий, и только сейчас начали приближаться к первым виллам Мидтауна.

— Еще минимум полчаса до Верхней набережной, — проворчал кучер, погоняя лошадей на крутом вираже. — А там еще в очереди на пропускном пункте стоять будем.

Его слова заставили меня задуматься о крайне неудачном с точки зрения логистики, но идеальном для безопасности устройстве города. До отъезда я не задумывался об этом, но жизнь в криминальном Лондоне научила меня смотреть на привычные вещи под другим углом.

Из-за подобных размышлений поездка оказалась неожиданно короткой. Или же мой организм просто решил отключить восприятие времени ради самосохранения, чтобы я не сошел с ума от тряски на булыжной мостовой. Покинув экипаж у подножья лестницы, я подхватил дорожный чемоданчик, в котором было самое нужное, и направился к дому. Белые стены, зеленые ставни, широкая веранда, где я когда-то читал книги вечерами. Как только я достиг верхней ступеньки лестницы, отворилась парадная дверь, за которой стоял Себастиан, наш дворецкий. Он взял у меня чемодан, и я вошел в просторный холл первого этажа, где воздух был прохладным и пах воском для мебели, старыми книгами и сухоцветами.

Первым, кого я увидел, был мужчина средних лет с еще темными, едва тронутыми сединой, волосами, в домашнем костюме и накинутом поверх него халате. Дядя Уинстон не изменился за шесть лет — всё те же пронзительные синие глаза, всё тот же прямой взгляд, будто он видит тебя насквозь. Он спустился по лестнице, опираясь на трость, и я заметил, как за его спиной, словно тень, материализовался Камал. Рослый индус в безупречном костюме широко улыбнулся, радуясь моему возвращению.

— Джек! — воскликнул дядя, широко улыбаясь, и его голос эхом отразился от стен холла. — Мальчик мой, как же ты вырос! Стал совсем мужчиной, плечи расправил, взгляд уверенный. А я ждал тебя лишь к обеду, думал, корабль задержится.

— Корабль шел быстрее из-за попутного ветра, — машинально ответил я и чувствуя, как улыбка расплывается на моем лице вопреки всякому желанию сохранить суровость. — Ждал? Но я же не давал телеграмму о возвращении. Взял билет перед самым отплытием и не успел на телеграф! Никто не знал, что я сегодня буду здесь, это должен был быть сюрприз.

— Да кому он нужен, этот телеграф, — отмахнулся дядя, спускаясь ниже и крепко обнимая меня. Я почувствовал знакомый запах сигар и дорогого дерева, смешанный с чем-то пряным, что исходило от его одежды, запах, который ассоциировался у меня с безопасностью. — Я просто знал расписание пароходов и надеялся, что ты плывешь домой. Ну, хватит глупых вопросов, племянник. Добро пожаловать домой! Ты даже не представляешь, как здесь было тихо без тебя.

— Ну, на этот раз ты угадал, — ответил я на его объятья.

— Проходи, не стой столбом, — сказал он, отступив в сторону и указывая рукой на лестницу, ведущую на второй этаж, где были спальни. — Себастиан уже распорядился приготовить твою комнату. Надеюсь, ты не разучился спать в тишине? Иди, умойся с дороги. Ужин через час.

Я кивнул и направился по лестнице, чувствуя на спине его взгляд. Тяжелый, внимательный, оценивающий, но я знал, что за этим взглядом нет угрозы, только забота. В доме было тихо, слишком тихо для такого большого здания, но эта тишина была живой, наполненной воспоминаниями. Слуги двигались бесшумно, словно тени, открывая двери и исчезая, прежде чем я успевал поблагодарить. Я зашел в свою комнату, снял пиджак, бросил его на кровать и подошел к окну. Отсюда был виден сад, пруд, где я когда-то учился плавать, и дальше — крыши города, уходящие к морю, где сейчас догорал закат. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, похожие на цвет вина, разбавленного водой. Я посмотрел на свое отражение в стекле. Тот же Джек, что уехал шесть лет назад, только глаза стали жестче, а вокруг них появились мелкие морщинки от постоянного прищура на солнце и от чтения при плохом свете в лондонских библиотеках.

Я вернулся домой. И это чувство было пьянящим, как хорошее вино. Мне не казалось, что я попал в ловушку. Наоборот, я чувствовал, что вернулся в точку опоры, откуда можно начать новые свершения. Остров лежал внизу, спокойный и величественный, и мне показалось, что он приветствует меня. Я потер переносицу, списывая это на усталость с дороги. Мне нужно было поспать, привести мысли в порядок. Я снова стану частью этого города, этого дома, этой семьи. Я найду работу в городской газете. Редактор «Вечерней Звезды» ждал моего звонка еще с Лондона, но дяде я ничего не сказал... буду писать о балах и открытиях магазинов, забуду о лондонских трущобах и кровавых преступлениях, хотя навык анализировать все, что я вижу, уже никуда не денется.

Я разделся, умылся холодной водой, которая освежила лицо. Лег на кровать и закрыл глаза. Сон не пришел сразу. Я слышал тиканье часов в коридоре, далекий шум моря, крики каких-то ночных птиц, которые пели свои песни звездам. И мне казалось, что где-то совсем рядом, за стеной, стоит кто-то и слушает мое дыхание. Это было глупо, конечно. Это всего лишь дом моего дяди. Но в этом доме даже тени казались живыми, наполненными смыслом. В конце концов, усталость взяла свое, и я провалился в темноту. Мне не снилось ничего. Ни Лондон, ни море, ни лица людей, которых я знал. Просто пустота, спокойная и черная, как бархат. Потом пришел ужас. Липкий, душный, обволакивающий, мешающий дышать. А когда я, задыхаясь, проснулся, в ноздрях стоял удушающий запах гнилой рыбы, а в ушах гудел шторм. Я не мог пошевелиться, только лежал и сглатывал, пытаясь понять, что со мной происходит. И каждый глоток ощущался морской водой. Проведя тыльной стороной ладони по губе, я ощутил что-то влажное. Кровь. Видимо прикусил во сне.

Я вытер губы платком, стараясь унять дрожь в руках. Только сейчас я заметил свет. В комнате горела лампа, освещая уютный уголок. На столе лежала записка от дяди: «Ужин в гостиной. Не заставляй себя ждать. У.» Почерк был твердым, уверенным, без единой дрожи. Ополоснув лицо, я переоделся и вышел в коридор. Дом встретил меня тишиной, но это была уже другая тишина. Напряженная, ожидающая, как перед началом концерта. Я спустился вниз, направляясь на звук голосов.

Дядя сидел в кресле у камина и смотрел на меня. В его руках был бокал с вином, темным, как ночь за окном. В угла, у кофейного столика стоял Камал, колдуя над кофейником. Наверняка выбирает пряности, которые он добавит в кофе сегодня. Раджив, его брат, заканчивал сервировать стол.

— Садись, Джек, — сказал дядя, показав на накрытый стол. — Нам нужно поговорить, но не сейчас. Сначала поужинаем. Ты ведь голоден с дороги? Корабельная еда никогда не бывает хорошей.

— Смертельно голоден, — признался я, садясь и чувствуя аромат жареного мяса и специй. — О, баранина с розмарином и печеным картофелем! Запах потрясающий.

— Твое любимое блюдо, — улыбнулся дядя, наливая вино и в мой бокал. — Я помню, ты всегда предпочитал мясо, не рыбу.

— Я и сейчас предпочитаю, — кивнул я, беря вилку.

Дядя отпил вина и посмотрел на меня с интересом.

— Расскажи лучше о Лондоне. Как там? Говорят, туманы стали еще гуще. И про твою работу. Ты писал мне, что работаешь в газете.

— Да, в «Весь год кругом» и еще в одной маленькой газете, — ответил я, чувствуя, как тепло еды распространяется по телу. — Писал криминальную хронику. Много бегал, много видел. Лондон… он разный. Есть богатые кварталы и есть трущобы. Но я научился там выживать. И писать так, чтобы люди читали.

— Я горжусь тобой, Джек, — сказал дядя. — Ты стал тем, кем хотел быть. А теперь ты дома. Здесь твоё будущее. Не обязательно бросать журналистику, я же знаю, как ты любишь писать.

— Спасибо, дядя, — сказал я, чувствуя, как глаза слипаются. — За все.

— Не за что, племянник, — он встал и положил руку мне на плечо. — Ты семья. А семья — это самое важное. Раджив проводит тебя в твою комнату. Отдохни.

Раджив бесшумно подошел и взял мой бокал. Я вышел из гостиной, чувствуя себя счастливым. Я дома. И это знание радовало меня больше, чем любая удача в лондонских трущобах. Потому что там я был чужим. А здесь… здесь я был свой. И это обязывало, но не пугало. Не сейчас. Сейчас я просто хочу спать.