Поцелуй-трава и бедовая голова

Веретено тихо жужжало у меня в руке. Куделька щипалась, нитка тянулась, огонь потрескивал в печи, пахло гречневой кашей – разопрелой в печном жару, с вытопленным сальцем, с обжаренным лучком… Было мне тепло и спокойно, как вдруг сова на жердочке под потолком раскрыла круглые глаза, растопырила клюв, завертела головой и трижды ухнула.

- Ещё кто-то та-а-ащится, - зевнул чёрный, как уголь, кот, лежавший на коврике возле моих ног. – Ночь на дворе. Куда их несёт? Хоть бы поутру приходили…

- Ты не мяукай там, а черепа зажги, - сказала я сердито и отложила прялку.

Впрочем, сердилась я не на кота, а на того остолопа, которому, и правда, не спится в ночь глухую. И принесла же очередного дурака нелёгкая!..

Кот потянулся, мягко и упруго – будто ивовая ветка согнулась, я приоткрыла дверь, и он так же гибко юркнул за порог, в предночную темноту.

Тем временем я окунула руки в ковшик с водой, похлопала себя по щекам, постучала подушечками пальцев по лбу, взъерошила волосы, прошептала заветное словцо, и вот уже на меня глянуло моё отражение – моё и не моё. В это лето мне исполнилось двадцать три, но в зеркале отразилась старуха лет восьмидесяти, седая, морщинистая, с крючковатым носом до подбородка, со впалыми губами, и маленькими поблекшими глазами без ресниц.

Эх, хороша!..

Я полюбовалась на себя, улыбнулась, показав единственный зуб, и в который раз мысленно поблагодарила Коша Невмертича за то, что открыл преображающее заклятье. Насколько легче жить в наше время девушке, знающей, как вмиг превратить себя в старуху, чуть покрасивее жабы.

- Мя-я-яу-у-у! – раздалось со двора дикое завывание Одихунтьевича.

Это был условный знак, что гость уже возле тына. Я взяла метлу, прокашлялась, чтобы говорить хриплым голосом, и вышла на крыльцо, пинком распахнув дверь.

Привычная картина – за тыном шумит ночной дремучий лес, на кольях черепа горят пустыми глазницами и щёлкают зубами, а перед воротами-заворотами стоит очередной добрый молодец и от страха клацает зубами почище черепов.

Через доски ворот мне было плохо его видно – только рубашка белела в темноте. Или это была его побледневшая физиономия? Ну не суть. Главное, чтобы побыстрее его спровадить, а то каша переварится.

- Фу-ты! Фу-ты! Никак русским духом пахнет?! – гаркнула я, потянув носом в одну сторону, а потом в другую. - Кто посмел меня потревожить? Кому жизнь не мила?

- А-а… я-а… м-мне-е… - раздалось блеяние по ту сторону забора.

Я подождала ещё, но ничего более толкового не услышала.

- Баран, что ли? – спросила я, сунув метлу под мышку.

Одихунтьевич скакнул мне прямо на голову, и я увидела, как на воротах заплясали зелёные отблески от его горящих глаз.

- Д-другак, Поспешаев сын… - послышалось хоть что-то похожее на человеческую речь.

- Чудесно, - прорычала я. – И что тебе здесь сдалось, Дурак, Поспешаев сын? Спешишь к пращурам отправиться?

По ту сторону испуганно икнули, а потом снова заблеяли:

- К-коня хочу у тебя попросить… богатырского…

- Ах, коня-я? – зарычала я ещё грознее. – А знаешь ли ты, Мертвак, Поспешаев сын, что мои кони – они за золото не продаются, за драгоценные камни не вымениваются?

- Лю… любую службу тебе сослужу, сударыня Ягища, - залепетал этот Другак-Дурак.

- Прямо любую? – усомнилась я.

- Что прикажешь! Всё сделаю! – выпалил он уже пободрее и с надеждой.

- Не тяни, - зашипел Одихунтьевич мне в ухо, - а то бояться перестанет.

- Уйди, тварь хвостатая, - прошипела я в ответ и скинула его с головы на крыльцо.

Кот приземлился на все четыре лапы, выругался неприлично и витиевато, а потом задрал заднюю лапку, принявшись вылизывать то, что в приличном обществе показывать не полагалось.

- Тебе зачем конь, паря? – спросила я, поудобнее перехватывая метлу и предвкушая скорый и вкусный ужин в компании кота и совы.

- Мир посмотреть, себя показать…

- Так и быть, - милостиво согласилась я. – Есть у меня три условия. Выполнишь их – получишь коня богатырского.

- Всё, что прикажешь! – послышалось из-за ворот уже радостно.

- Люблю согласных, - важно начала я, пристукнув палкой метлы по крыльцу. - Ты, я вижу, справный молодец, давно таких не встречала. Поэтому первое условие такое – проспишь три ночи в моей постельке! – тут черепа, как один, повернулись на шестах и осветили меня горящими глазами с головы до ног.

Во всей, так сказать, красе.

- Ну, согласен? Тогда заходи, - я сунула в рот два пальца и оглушительно свистнула, вспугнув с ближайшей ёлки стаю ворон.

Ворота ухнули и сами открылись, скрипом петель заглушая дикое воронье карканье.

Я успела заметить мелькнувшую в темноте белую рубашку, а потом даже через поднявшийся птичий шум расслышала треск валежника в чаще – это храбрец-удалец удирал во все лопатки.

Ещё раз присвистнув ему вслед, я заорала, махая метлой и пугая ворон ещё больше:

- Хиляй, пока не догнала! Беги – не споткнись! А то поймаю, ноги-то вырву! По самые по эти!..

- Ну хва-а-атит уже надсажаться, - мяукнул Одихунтьевич, - и так весь лес переполошила. Пошли кашу есть.

- Ворота закрой, - велела я ему, опуская метлу. – И птичек успокой. Орут, как в первый раз.

- Ла-а-дно, - протянул кот, но с крыльца спрыгнуть не успел.

Из-за ворот шагнула другая рубашка – белая, но белевшая под блеснувшей кольчугой, и совсем другой голос – твёрдый и немного мрачный – произнёс:

- Ещё какие у тебя условия?

Я пристукнула метлой, и черепа снова повернулись, осветив рубашку и кольчугу, посмевших ступить за мои ворота.

- Ты хто и откуда? – спросила я, рассматривая ещё одного гостя.

Раньше они, хотя бы, по одному шастали, а теперь, видать, совсем от страха умом трюхнулись – ходят парочкой, баран да ярочка.

Впрочем, того, кто стоял в воротах, ярочкой можно было назвать разве что в насмешку. Я сразу прикинула, что ростом он будет добрую сажень, и меч у него на поясе явно не кашку просил. Молодой… лет двадцати пяти… плечи широкие… взгляд решительный… Ну вот, и правда - принесла нелёгкая. У него ещё и тёмные кудри были волной до плеч и венцом вокруг лба. Просто картинка какая-то, а не человек.

- Меня зовут Драган, - ответил он тем временем, - и я пришёл к тебе за богатырским конём.

Тут меня словно крапивой ожгло.

Я жадно впилась взглядом в его лицо. Точно, он… И как я сразу его не узнала?..

В памяти всплыло далёкое-далёкое воспоминание – долговязый четырнадцатилетний парень с хохотом улепётывает во все лопатки, умудряясь уворачиваться от камней, шишек, палок, которые я швыряю ему вслед, хватая всё, что под руку подвернётся. Вот он отбегает на безопасное расстояние и кричит: «Эй! Горки-то у тебя золотые, а маковки какие? Серебряные или яхонтовые?». «Я тебе язык-то подкорочу!», - ору я ему, а сама краснею, краснею, краснею, и губы горят от быстрого нахального поцелуя и от не менее нахального прикосновения.

Всё это пронеслось в моей памяти, и сердце заныло давней болью. Я думала, что за три года изжила её, проклятую. Но она снова вернулась. Прошлое не хотело отпускать, как бы я ни пыталась сбежать от него. Вот и этот гость из прошлого – он был совсем тут не нужен. Просто совсем ни к чему! И его надо было сразу гнать в три шеи и помелом подхлестнуть на прощание, но… я не смогла. Стояла, смотрела на него и молчала.

- Мияу? – тихонько позвал Одихунтьевич, удивлённо тараща на меня глаза, и я очнулась.

Да, надо прогнать… Надо… И никаких условий… Сказать, чтобы уходил. Драганам сегодня не подаём…

Но вместо того, чтобы указать парню путь чист, я встряхнула головой, подбоченилась и заявила с усмешечкой:

- За конём, значит, пришёл, Драган-Болван? – тут я игриво выставила жилистую ногу в вязаном лапоточке и пристукнула черенком метлы по крыльцу.

- Ма-а-а-у-у-у! – взвыл Одихунтьевич, которому я нечаянно попала по хвосту, и брызнул с крыльца в темноту, продолжая обиженно орать.

– Вижу, ты не только храбрец, но и красавец, паря, - продолжала я, не обращая внимания на обиженного кота. - Первое условие выполнишь? Три ночи в моей постельке.

Черепа опять повернулись, освещая меня. Я ещё и улыбнулась, показав единственный зуб, чтобы уж проняло так проняло, до самых подмышек.

- Люблю красавчиков, - добавила я и плотоядно облизнулась. – Но если не угодишь, так и знай – съем. Сожру на завтрак с потрохами.

Мой ночной гость окинул меня сумрачным взглядом и хмуро произнёс:

- Я уже сказал, что согласен. Ты глухая, что ли, карга старая?

Кот резко замолчал, да я и сама слегка растерялась. Второго и третьего условия попросту не существовало. В них и необходимости никогда не было.

- Тебе конь-то зачем, молодец? – спросила я, чтобы потянуть время, и соображая, не надо ли уже звать медведя из чащи.

Появление папы Мишки, вообще, мигом успокаивало даже самых настырных. Даже когда в прошлом году деревенские пришли ко мне всеми местными мужиками - выяснять, почему это у них репа не уродилась. Тогда мы очень быстро пришли к миру и согласию – стоило Михайло Потапычу рявкнуть из-за дуба-вяза по моей просьбе.

Будто я разбираюсь в их репе…

- Осенью княжна Златогорка из Житеца будет искать себе мужа, - произнёс парень угрюмо. - Устроят состязания между женихами и конный забег. Чтобы выиграть, мне не хватает только коня. Говорят, у тебя лучшие кони. Поэтому и пришёл. Коня просить.

Княжна Златогорка… Житец…

Сердце болезненно ёкнуло, когда я услышала знакомые имена. А ведь думала, что прошлое глубоко похоронено, не откопаешь.

Другое дело, что виду я не показала, и продолжала смотреть на парня насмешливо.

- Ух ты, - восхитилась я с издевкой. – Только коня для выигрыша, говоришь, не хватает? В себе, значит, не сомневаешься?

- Нет, - ответил он коротко.

- Тебе так княжна понравилась или её приданое? – поинтересовалась я.

- Ты меня исповедовать, что ли взялась? – спросил он в свою очередь.

- Не хочешь – не отвечай, - пожала я плечами. – Конь ведь тебе нужен, не мне.

Это был весомый довод, и Драган-Болван вынужден был это признать.

- Ты меня сначала накорми, напои, - сказал он, подумав, - а потом уже и расспрашивай. Я неделю в дороге, и всё пешком… Ноги уже до колена стоптал.

- Заходи, - сказала я и распахнула дверь.

В темноте горели немым изумлением зелёные глаза моего кота, но я притворилась, что ничего особенного не происходит, и посторонилась, пропуская гостя.

Дверь была низковата для сажени, и соискателю в женихи княжны Златогорки из Житеца пришлось согнуться чуть ли не в две погибели, чтобы пройти.

Из избушки ухнула сова, и храбрый витязь попятился, но я подтолкнула его в спину, а потом зашла сама, захлопнув дверь.

- Вон рукомойник, - сказала я, мотнув головой в угол.

Пока гость умывался и вытирался простеньким рушничком, без вышивки, я достала из печи чугунок, поставила его на стол, сняла крышку, обжигая пальцы. В компанию к каше достала солёных огурчиков нового урожая – сама солила, с тмином и смородиновым листом, а потом взяла с полки чашки, ложки и две чарочки зелёного толстого стекла.

- Садись за стол, - пригласила я гостя. – Чем богаты, как говорится.

Добрый молодец не заставил себя упрашивать, и накинулся на кашу, уплетая за обе щеки. Я разлила по чарочкам прозрачное пшеничное вино и пододвинула гостю тарелочку с огурцами – на закуску.

От чарки он не отказался, хлопнул сразу до дна и покраснел, закашлялся.

- Ты закусывай, закусывай, - посоветовала я, и пока он хрустел огурчиком, снова наполнила его чарку, так и не притронувшись к своей. – Ешь, пей, а я пока баньку затоплю.

- Баньку-то зачем? – спросил он, не переставая жевать.

- А что я тебя, в свою постельку грязным положу? – фыркнула я в ответ. – От тебя духом немытым разит, хоть нос затыкай. А ещё княжий сын! Так, сударь мой Драгомир?

Жевать он сразу перестал и уставился на меня настороженно.

- Что такое? – поддразнила я его. – Застеснялся?

- Ты откуда знаешь?.. – только и сказал он. – Что я…

- От чуда-юда! – сказала я, прихлопнула в ладоши и поднялась из-за стола. – Пошла баньку гостю дорогому топить. Готовься!

Я направилась вон из избушки, он проводил меня задумчивым взглядом, а потом опять набросился на еду. Оглянувшись на пороге, я увидела, как княжич лопает простую гречневую кашу. А ведь был лакомкой – каких поискать. Сомовий плес ему не нравился, гусь паровой был жёстким, медовые пирожки горчили. И впрямь, что ли, изголодался в дороге? Но почему княжий сын без припасов, без слуг, без охраны?.. И без коня!.. Обобрали разбойники? А кольчугу с мечом почему не взяли?

На крыльце меня ждал Одихунтьевич – злой, как сто чертей.

- Чем ты с ним там занимаешься? – почти зарычал он, скребя когтями по доскам. – Если меня из избы выставила?!.

- Ой, прости, - повинилась я, думая о Драгомире. – Забыла тебя впустить. Мог бы позвать, я бы тебе дверь открыла.

- А я звал! – заорал он. – Чуть голос не сорвал! Да кое-кто не слышал!

- Всё, угомонись, - перебила я его, сбегая по ступенькам. – Подумаешь, четверть часа на улице просидел. Ты кот или кто?

- Тут темно и холодно, вообще-то! – от возмущения он разорался ещё громче. – И на кой ты впустила этого проходимца?! Ты головой не ударилась?

- Ты что так разволновался? Изба моя – кого хочу, того и впускаю, – отрезала я. - Тебя же впустила?

- А вот это – низко! Упрекать меня моим бедственным положением…

- Какое положение? – снова перебила я его, набирая из дровяника полешек. – Ты – кот. Тебе, вообще, полагается в подполе жить и мышей есть. А я тебя разбаловала, ты у меня на бархатной подушке спишь и кашку из крашеной миски ешь. Всё, не бухти. Не помогаешь, так не мешай.

Пока кот сердито фыркал и неприлично ругался, я затопила печь в бане, Бросила в ковшик сушёной мяты и смородиновых листов – чтобы запарить и плескать на камни для духовитого воздуха. Зажгла светильничек, принесла ещё охапку поленьев, а потом достала из клети полотенца и перемену белья.

Жениться, значит, бедняжка наш решил, да без коня женитьбы не получается… Ахти-ахти! Ухти-ухти! Видать, строгий батюшка не одобряет женитьбу, даже коня пожалел сыночку. А вот почему невеста не угодила – это интересно…

Я уже поднялась по ступеням, чтобы позвать княжича в баню, но остановилась, глядя невидящими глазами на дверь.

Мне-то какая разница, кто там на ком женится или не женится?

Мне – какая – разница?

- Может, меня впустишь? – раздражённо спросил Одихунтьевич. – Тут, к твоему сведению, крысы бегают. А я страх крыс не люблю!

- Это не крысы, котяра. Это суслики, - ответила я ему и отворила дверь, пропуская его внутрь.

Гость как раз доедал кашу – выскребал остатки из горшка. И это означало, что нам с Одихунтьевичем на вечернюю трапезу оставались лишь хлеб да молоко.

- Обжо-о-ра-а-а! – взвыл кот, с ненавистью глядя на княжича.

- Что это твой кот всё орёт, как бешеный? – спросил Драгомир, хлопая отяжелевшими веками.

- Чужаков не любит, - безмятежно ответила я и добавила сквозь зубы, обращаясь к Одихунтьевичу: - Заткнись.

- Во-от как?! – разорался тот ещё сильнее. – Во-от, значит, как ты со мной? Я к тебе всем сердцем, а ты!.. Я с тобой два года живу, между прочим! Ты меня давно знаешь, а его – нет! И ты меня на него променяла?

- Сейчас выгоню, - пообещала я коту, и он тут же обиженно замолк.

Прыгнул на печь и завозился там в темноте, только глазищи блестели зелёными огнями.

- Ну что, гость дорогой, - позвала я княжича. – Баня топится, сейчас вода закипит, парку поддадим, косточки твои молодые пропарим…

- Я и один схожу, без тебя, - буркнул он, поднимаясь.

- Когда такое было, чтобы гость без хозяина в баню ходил, - развела я руками. – А кто спинку потрёт? Кто полотенчико подаст?

- Спинку сам потру, - проворчал он. – Если хочешь, полотенце подашь. Только близко пока не подходи. Мы на постель договорились, а не на полюбовную жизнь.

Мне – честное слово! – стало смешно. Когда-то лез ко мне – отлепить невозможно было. А сейчас – держись подальше. Княжну Златогорку ему подавай… Женишок переборчивый…

- Пошли, - велела я. – Тебе конь нужен, а не мне. А раз конь нужен – то слушайся.

Он надулся не хуже Одихунтьевича и послушно пошёл за мной.

В бане было уже жарко, вода вот-вот должна была закипеть, я плеснула кипяточку в ковшик, и запахло распаренными травами.

- Раздевайся, паря, - приказала я и сама скинула понёву, оставшись в рубашке.

- Ты хоть отвернись, - попросил княжич совсем другим голосом.

И правда, стесняется! Давно ли стал таким скромняшечкой?

- С чего бы мне отворачиваться? – усмехнулась я, наливая в большую деревянную кадушку воды. – Шрама я твоего на левой ягодичке, что ли, не видела?

Он невольно схватился за него, потом расслабился, махнул рукой и начал раздеваться.

Наливая воду, я слышала, как звякнула кольчуга, как стукнул меч, а потом зашуршала одежда.

- Готов? – с некоторым усилием я заставила себя обернуться и увидела княжича Драгомира безо всяких покровов – как мать родила.

Красивый… Сильный… Плечи широкие, бёдра узкие, ноги прямые… И всё прочее – как полагается… Загляденье, а не парень. Только худой слишком. Рёбра на просвет. И впрямь, что ли, оголодал в дороге?

Он торопливо прошёл мимо меня, залез в воду, ухнул, сразу покраснев, как варёный рак, и потребовал подлить ещё горяченькой.

Я подлила, потом подала ему намыленную ветошку, навела воды для ополаскивания, пока он мыл голову, и всё думала – с чего бы княжичу из рода Славника тащиться в Заповедные леса, у Ягищи коня зарабатывать? Да кто его отпустил в такой путь? Или сбежал? Ну ничего, пшеничное вино и не таких разговорить умеет.

Мылся княжич долго, с удовольствием, а потом я ополоснула его с головы до ног, бросила полотенце, чтобы вытирался, и подала чистую рубашку.

Рубашка была из самого тонкого льна, вышита алым шёлком, и мой гость так и впился в неё глазами.

- Чья? – спросил он подозрительно, разглядывая вышивку по рукавам и вороту.

- Моя, - пожала я плечами.

- Ты что врёшь, - сказал он, поколебавшись. – Это мужская рубашка. И вышивка мужским узором.

Надо же, догадливый какой. И боязливый. Наверное, решил, что я какого-то храбреца до него уже сожрала, и одежду прибрала.

- А тебе что, вышивка не понравилась? Прости, другой нет, - сварливо ответила я, но потом смягчилась и добавила: - Надевай, её никто не примерял ещё. Брату вышивала, подарить не успела. Другую вышью, эта всё равно не получилась. Видишь, даже тебе не понравилась. А брат у меня привередливый.

Он наморщил лоб, какое-то время думал, а потом выдал:

- У тебя что - и брат есть?

- Конечно, - сказала я, насмешливо. - И ещё мать с отцом. А ты думал, я из яйца вылупилась?

Судя по его взгляду, он так и думал. Из яйца. Из жабьего или из змеиного.

Но рубашку надел, и у меня опять больно тенькнуло в сердце. Потому что даже с размером я угадала – сшила точно по нему. Как знала, что в плечах раздастся и росту добавит.

- Ты откуда знаешь про меня? – спросил он, поколебавшись.

- Я всё знаю, паря. Сто лет, считай, живу. Тебя сопливым младенцем помню, и как ты шрамик свой заработал тоже знаю. Нечего было собак задирать, - поддразнила я его и спросила: – Так что твои родители? Государь Доброслав и государыня Предслава? Им известно хоть, что ты поехал сватать Злату-Златогорку?

Он как раз одёрнул рубашку, вынырнул из вышитого ворота и так посмотрел на меня, что улыбаться я перестала.

- Что такое? – спросила я и тоже нахмурилась.

- Всё ты, бабка, знаешь, да не всё, получается? – он отвернулся от меня, зачерпнул ковшом студёной воды, напился, проливая воду на грудь, утёрся ладонью и сказал: - Два года назад всех Славниковичей вырезали в Дудлебе. Я последний из семьи остался.

Этими словами он будто ледяной колодезной водой мне в лицо плеснул. В бане было жарко натоплено, но меня от макушки до пяток приморозило. Словно подул с гор холодный ветер и вызнобил снаружи и изнутри. Даже сердце пропустило удар.

- Подожди, как это? – я попыталась убедить себя, что княжич ошибается, или просто решил пошутить по-дурацки.- Как это – всех? Вас же там человек сто в роду? Дудлеб – город-крепость, туда даже Большая Чума не пробралась…

- Чума не пробралась, а ведьма смогла, - сказал Драгомир. – Всех положили, бабка. И прадеда Славника не пожалели, и малолетних братишек-сестрёнок. Дядьёв всех с жёнами. И… мать с отцом тоже.

- Подожди, - я всё никак не могла это уяснить и тяжело села на мокрую лавку, даже не заметив этого. – Государь Доброслав и государыня Предслава…

- Никого нет, - глухо повторил княжич. – Я один остался.

- А ты как?.. – я не смогла закончить вопрос.

- По дурости, - он стиснул челюсти так, что зубы скрипнули. – Меня не было в городе. Когда пришёл, то… то уже опоздал. Если бы я остался… Не позволил бы!.. – он сжал кулаки, и я видела, что два года не принесли ему забвения и успокоения.

- Но как?..

- Ночью напали. Во время праздника. Тех, кто в церкви спрятался – добили.

У меня в голове не укладывалось, кто мог за одну ночь разгромить самый большой и могущественный род нашего государства. Какая сила смогла победить прадеда Славника, который пережил Большую Чуму? Какие богатыри смогли одолеть могучих сыновей Борживоя – Бурислава, Буривоя, Остромира, Тихомира… Всем им было по пятьдесят-шестьдесят лет. И были они могучими мужами, а не бессильными стариками. Да что там! Прадед Славник, которому в год моего совершеннолетия стукнуло сто семь лет, был куда как крепок! Не говоря уже о его сыновьях – дедах Борживое и Собеславе, которым было под восемьдесят. И на ногах они стояли твёрдо, и медовуху пили наравне с молодыми, и плясать на пирах были горазды… А были ещё многочисленные отпрыски третьей ветви – все женатые, с детьми, румяные усатые удальцы!.. Их-то как можно было одолеть? Не все же лежали пьяными в беспамятстве? Может, опоили сонным зельем?..

- Кто это сделал… известно? – спросила я у Драгомира.

- Известно, - сказал он неприязненно. – Ты, бабка, только про шрамы на заднице знаешь, а с ведьмами знакомства не водишь?

- Кто?.. – только и смогла выговорить я.

Винишко, всё-таки, своё дело сделало. Банька – вряд ли. Я думала, душа размягчится, язык развяжется, но княжич посмотрел на меня невидящим взглядом, и глаза были пьяные, усталые, но холодные и вовсе не расслабленные.

- Ведьма из Житеца, - произнёс он бесцветным голосом. – Княжна Злата-Златагорка.

Тут я порадовалась, что уже сидела на лавочке, потому что после такого заявления коленки задрожали и стали мягкими.

Княжна Златогорка перебила всех Славниковичей… Вот так новости…

И всё-таки я сумела совладать с собой и спросила:

- Это та самая, на которой ты жениться хочешь?

- Не хочу, а женюсь, - княжич бросил ковшик в кадку и пригладил ладонью кудри, которые даже намокнув не перестали виться. – Житец – сейчас хорошо охраняют и чужаков не жалуют. У меня единственная возможность туда попасть – с женихами. А там выиграю состязание, женюсь на княжне и придушу стерву в первую же брачную ночь.

Ух ты, даже так.

Тут впору было свалиться с лавочки в обморок, но я удержалась, вцепившись в деревяшку до боли в пальцах.

- Ладно, пошли, - велела я и поднялась.

Тело, прибитое новостью, слушалось плохо, и тут образ старухи сыграл мне на руку – я еле доковыляла до избушки и чуть не оступилась на крылечке. Драгомир ухватил меня за локоть, поддерживая, но сразу же брезгливо отпустил и даже ладонь вытер о штаны.

В избушке я снова плеснула по чарочкам и коротко произнесла:

- Давай за помин.

Он выпил и на этот раз не поморщился. И даже огурчиком не заел. Смотрел только прямо перед собой, а в глазах плясали страшноватые огоньки. И это было вовсе не отражение печных углей. Одихунтьевич завозился на печке, возмущённо ворча, что мы слишком долго пробыли в бане наедине, но сейчас мне было не до кота с его внезапно пробудившимися замашками любящего батюшки.

- Поздно уже, - сказала я, потягиваясь и хрустнув всеми своими цыплячьими косточками. – Пора и в постельку. Иди, ложись.

Постель у меня была, конечно, не для саженного парня, но зато с перинкой, с мягкими подушками и с шёлковым одеяльцем. По низу шёл вышитый подзор – моя работа долгими зимними вечерами, на стене – мягкий лоскутный коврик, чтобы приятно было уткнуться во сне.

Драгомир долго смотрел на кровать, а потом сказал:

- Ещё налей, - и подставил чарку.

Я не выдержала и усмехнулась. Плеснула ему ещё винца на четыре пальца. Пусть выпьет, чтобы крепче спалось. И быстрее забывалось то, что было, и чего уже не исправить.

Он выпил одним махом, зажмурился, мотнув головой, и я заботливо подсунула ему огурчик.

Сжевав огурец, мой добрый молодец резко выдохнул и принялся раздеваться – как в бане, даже исподнее снял. Я откинула одеяло, и он забрался на мягкую льняную простыню. Ноги свешивались с края, но я подставила ему табуретку, на которую положила плетёную подстилку со скамьи, а потом принялась гасить лучинки.

Драгомир настороженно наблюдал за мной, и когда я поставила в светец над чашкой с водой последнюю горящую оранжевым огнём палочку, не вытерпел.

- А ты что не ложишься? – спросил он грубовато.

- Я на печке лягу, милок, - ответила я ему с усмешкой.

- Как же… - растерялся он. – Ты же говорила?.. Условие…

- Три ночи в моей постельке? – тут я уже ухмыльнулась в открытую. – Так условие остаётся. Три ночи в моей постельке проспишь – считай, с первым заданием справился. А о том, чтобы я с тобой в этой постельке лежала – речи не было.

Лицо его выразило такое явное облегчение, что если бы не горькие вести, я бы посмеялась.

Княжич глубоко вздохнул, вытянулся в полный рост и заснул почти мгновенно.

Только тогда я на цыпочках подошла к постели и долго смотрела на него. Теперь лицо его было спокойным, хоть и измученным. Я совсем осмелела и легко погладила парня по пышным кудрям.

Ему в это лето двадцать три года исполнилось. Так себе возраст… Почти птенчик неоперившийся. И решил идти убивать княжну Злату-Златогорку из Житеца, дурачок…

Знал бы он, что княжна Златогорка – это я.