Почему Я? (Лайт-Новелла-Сингл)

Почему именно я?

«Две личности. Один человек.
Один человек — одна проблема, и одно... решение»

Если людей много — много проблем, много решений. Но если двое заключены в одном теле... проблем становится бесконечно, а решений — ноль.

Призрачный свет офисных ламп, мерцающий в такт моему дыханию, доводил до исступления. Он выбеливал время, растворял мысли, оставляя лишь липкое чувство вины за несделанную работу. Я был здесь совершенно один.

Пять минут.

Десять...

Полчаса...

Сознание поплыло. Я поднялся, не чувствуя ног. Меня вывернуло волной абсолютного отчаяния — к этой конторской гнили, к этому фальшивому свету. Контроль испарился. На поверхность выползло моё второе «Я» — и обрушилось кулаками на стол, сметая всё на пол. Гулкий удар папки и шелест бумаг поглотили мир.

Резким усилием воли я перехватил управление на самом пике. Каждый раз получалось чуть лучше — я учился почти полному контролю.

Опять убирать... Хотя бы в этот раз не пришлось выносить дверь, как в прошлый.
Собрав документы, я бросил взгляд на часы. Завтра. Завтра я возьму больничный... Точнее, попытаюсь взять... Уже пятый за этот месяц.

***

(На следующий день)

О, ещё одно утро. Чёрное солнце в белой мгле. Я не различаю цветов этого мира. Лишь ОН видит всё в огненных красках, хоть и ненадолго — ему это не нужно. Его дело — действие, а моё — прибирать за ним и делать вид, что ничего не было.

— Здравствуйте, начальник... у мамы снова проблемы, нужно отлучиться... не могли бы вы...

Лицо шефа медленно наливалось свинцовой яростью.

Он вскочил, с силой швырнув папку на стол.

— Довольно! День за днём одно и то же! Может, сразу уволить тебя? Хоть место освободится для нормальных людей, которые не крушат всё вокруг и не ноют о выходных!

Не знаю, откуда это пришло, но та же ядовитая волна накрыла и меня. Глубинный гнев, требовавший разрядиться в этого человека. Но за что?

Пространство вспыхнуло багровым. Ладонь сама сжалась в кулак. И на моём лице расползлась ухмылка... Не истеричная, не безумная. Улыбка чистейшего, безраздельного удовольствия. Он вышел.

Крики начальника утонули в гуле крови. Плечо ушло в разворот, локоть отведён для удара...

— Хрясь! — точный, костный удар отшвырнул человека на пол. Тот, цепляясь за стол, увлёк за собой всё звенящее и хрупкое. Очки слетели, царапнув линзу.

Я улыбался, пока не достиг пика — и тогда мир резко почернел, ухмылка сникла, рука повисла плетью.

За дверью зашевелились голоса — коллеги спешили на шум. Идиотская ситуация.

Дверь распахнулась, и все увидели, как я помогаю подняться перепуганному начальнику:

— Боже! Сергей Иванович, как вы упали? Давайте-ка я вам помогу, — говорил я, глядя, как он пытается отползти.

Но я был уже рядом, подхватил его под мышки, усадил на стул. Смахнул пыль с пиджака, поправил воротник.

— Всё в порядке, не волнуйтесь. Всё уже позади.

Коллеги, кажется, успокоились. Успокоился и сам начальник.

— Ну... я пойду... — сказал я ему, когда он застыл, уставившись в стену.

Люди разошлись. Я уже был у выхода, как вдруг:

— Стой... — он открыл ящик стола, достал бланк и выписал мне отпуск на неделю.

Я подошёл. Его пальцы слегка дрожали, но я сделал вид, что не заметил. Больничный был у меня в руках. Значит, снова появится время. Время понять, как усмирить внутреннего зверя.

***

Дом. Вечер.

Швырнув сумку в угол, я переоделся, убрав костюм в шкаф.

Сегодня я выпустил немного пара. Возможно, теперь следующие вспышки не будут такими сокрушительными.

Мой план был прост: проваляться неделю в апатии, отгородившись от мира. Мне казалось, это могло остудить пыл моего двойника.

***

Утро.

Я снова ничего не делал. Лишь поднялся, чтобы умыться, двигаясь осторожно, как по минному полю. Решил что-нибудь написать — чтобы не сойти с ума окончательно.

За компьютером я вывел в редакторе:

«Мой дневник» — больше моя нетворческая голова ничего не родила. — «Вчера был конфликт с начальником. Сегодня спал, чистил зубы, теперь пишу это». Мой язык убог. Сплошные повторы и ошибки — наследие гневной личности, что в детстве рвала учебники и едва не бросилась на учительницу. Но это в прошлом.

«Иногда кажется, что всё это бессмысленно, и надо просто принять Его. Дерзко, знаю. Но эта мысль гложет меня месяцы, с того самого случая в магазине...» — пальцы задрожали, веки затрепетали, мир поплыл в багрянце. Я был готов вмазать по клавиатуре, раскрошить монитор и выбежать на улицу, круша всё на своём пути.

Но... отпустило. Я неосознанно погасил приступ, доведя сдерживание до автоматизма. Менять уже ничего нельзя — я обречён на вечные качели между апатией и яростью. Апатия — это тщетные попытки исправиться. Ярость — это тот, кто с наслаждением рушит всё, лишь усмехаясь мне в лицо.

...Я выключил ноутбук, не сохранив файл. Всё стало ясно. Если и дальше запирать гнев в себе, он взорвётся настоящим чудовищем. Нужна отдушина.

Хотя...

Может, в спортзал?

***

— Алло, «Вогрол», Татьяна слушает. Чем могу помочь?

Я, немного подумав, спросил:

— Цены?

— Зависит от возраста. Есть льготы. Ребёнок — двести, взрослый — триста. Инвалидам и многодетным — полтораста. Нужны абонементы?

— ...Да.

— Девятьсот за шесть посещений, полторы тысячи за двенадцать. Льготы...

— Достаточно.

— ...Оплата в кассе, онлайн нет.

— Понял. Возможно, загляну.

— Можете привести друзей для скидки...

— Ладно, до свидания.

Я бросил трубку, не в силах слушать этот поток информации. Всё внутри закипало.
Взглянул на время:

14:35. Странно, будто только проснулся, а день уже на исходе. Открыл банковское приложение.

«Здравствуйте, Алексей!» — высветилось на экране.

На счету оставалось две тысячи с последней зарплаты. Зачем они вообще продолжали мне платить?

Не зная, чем заняться, я просидел час в пустой комнате, уставившись в выключенный экран, перебирая обрывки прошлого.

В конце концов, я достал семейный альбом — наследие матери.

«История нашей семьи...» — на следующей странице была вклеена фотография: младенец на руках у матери, а рядом... Никого. Где-то здесь должен был быть отец, но снимок был аккуратно обрезан. Его я не видел никогда. Он ушёл, когда мне было два, а я был без сознания и ничего не помнил.

Я захлопнул альбом, почувствовав, как подкатывает тошнота, и убрал его подальше.

***

Весь день я сжимал себя в тисках, зная, чем это кончится.

Я вышел на улицу — подышать, не дать себе сорваться.

Вспомнив про пустой холодильник, я направился в магазин — иначе неделя грозила голодной смертью.
Дверь лавки отворилась с звоном колокольчика. К кассе подошла продавщица.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — кивнул я.

Походив между стеллажей, я наткнулся на любимую лапшу, от которой мой желудок приходил в ужас.

— Четыре пачки той, с курицей, — ткнул я пальцем, — и бутылку воды, подешевле.

— «Липецкую» или «Святой Источник»?

— Какая дешевле.

— ...Так-с... — пробивая товар, она вывела итог. — 366 рублей.

«Дорого», — мелькнуло у меня внутри. — «Не рассчитывал на такую сумму».

— Ладно, — я приложил карту из-под чехла телефона.

Терминал высветил: «Успешно!»

— Спасибо.

— Спасибо вам, приходите ещё.

Поход в магазин прошёл на удивление спокойно, хотя я ожидал худшего. Теперь есть что пожевать, да и в спортзал скоро.

На улице сгущались сумерки. До дома — полтора километра, но мне нравилось идти — движение, как-никак, жизнь.

И, словно назло, сзади раздался оклик:

— Эй, костюмер!

Чёрт, я и правда был в костюме. Я медленно обернулся, вглядываясь в темноту.

Тишина.

Вспышка уличного фонаря выхватила фигуру в потрёпанном кафтане с полосками, в обтягивающих спортивках. Руки в карманах. Я сразу понял — гопота.

Поначалу он был один, но следом вышли ещё двое, такого же пошиба.

Передний замер, и остальные остановились как вкопанные. Он выдержал паузу:

— Слышь, чё в пакете? Сиги есть? Дашь покурить?

Твёрдо, но сдержанно, я ответил:

— Не-а. Продукты. Не курю.

— Молодец, — они начали сходиться. — Слухай, мелочь есть? А то на сигареты пробили, а сами в пролёте.

Самый щуплый вынул руку из кармана, сжав в кулаке что-то блестящее.

— Мелочи нет, картой платил. Что ещё?

Он подошёл вплотную, окинул меня взглядом снизу вверх и прошипел:

— Слухай сюда. По-хорошему — давай денег. — мелкий ловко выкинул нож-бабочку, и лезвие со щелчком блеснуло в свете фонаря. Толстяк похрустел костяшками. — Иначе...

— ...Ладно. Переведу. Назовите счёт, — всё это время я пытался не нервничать, не давать волю страху, но, видимо, ИЗБЕЖАТЬ не удалось. — ...

Повисло молчание. Низкорослый ухмыльнулся. Лидер продолжил:

— Ты тупой, да? Жить надоело? — он начал медленно выводить руку из кармана.

Я не ответил, ожидая, что же он достанет. Пространство начало заливаться красным, поглощая свет. Сердце колотилось — я боялся, что ОН вырвется, и что эти ублюдки мне навредят.

Но он замер:

— Чё молчишь? Подзарядить тебя?

Красный стал отступать.

— Нет... Я могу сбегать за налом домой... Честно, нет с собой.

— Карту давай, мудила.

Я достал телефон, стянул чехол, извлёк карту и...

Всё взорвалось алым. Слишком резко. Слишком рано. Я не понимал, что происходит, но было уже неважно.

Я безвольно протянул карту. Лидер потянулся за ней.

Мы схватили её одновременно. Он дёрнул, но не смог вырвать.

Хруст. Я сломал карту пополам в своём кулаке.

Они отпрянули. Лидер отскочил, мгновенно извлекая складной нож и наводя на меня:
— Ну, давай, подерись! С удовольствием накостыляем!

Я ухмыльнулся, сделал шаг... и...

Мир провалился в чёрное. Алая пелена исчезла. Мне удалось остановить ЕГО в последний миг.

Резко развернувшись, я прижал пакет к груди и рванул с места, не разбирая дороги. Мне было одновременно страшно и дико весело. Необъяснимое, пьянящее чувство. Но... слава богу, обошлось.

***

Запыхавшийся, я подлетел к подъезду и начал лихорадочно шарить по карманам в поисках ключей. Сердце колотилось, лёгкие горели. Ключей нигде не было.

Краем глаза я заметил, как чернота отступает, возвращаются краски, и с ними — красный туман. Рука перестала слушаться, я уже занёс её, чтобы выбить домофон, но подавление всё ещё было сильнее. Я вновь перехватил контроль, и мир погрузился во тьму.

Я знал — такая борьба аукнется мне сторицей...

Ключи нашлись в пакете.

Я открыл дверь, зашёл в лифт и уставился на своё отражение в зеркале. Облокотившись на поручень, я склонил голову.

Первый этаж.

Второй...

За что?

Четвёртый...

Пятый...

Почему?

Двери открылись. Я побрёл к своей квартире.

Прислонившись лбом к косяку, я вставил ключ, вошёл внутрь, заперся. Добрался до комнаты и рухнул на кровать, не раздеваясь, с пакетом в охапке. Сознание отключилось.

***

Лёгкий ветер. Бескрайняя белая поляна. Я стоял в её центре, вдыхая хрустальный воздух.

В туманной дали замерли силуэты, окружившие меня. Они не двигались, и я просто наслаждался блаженной пустотой.

Мне казалось, ещё чуть-чуть — и я взлечу. Я посмотрел на свои руки и увидел кровь. Алая, живая кровь. В реальности я бы увидел лишь чёрное пятно, но здесь...

Я поднял голову. Силуэты уже стояли вплотную. Мозг ещё не осознал угрозу, но каждая клетка тела кричала от ужаса.

Каждый из них был моей копией. Моего роста, обнажённые, с моим лицом.

Было жутко. Их тела оставались недвижны, но лица менялись. И у всех восьми было одно и то же выражение.

Вдруг я начал проваливаться. Поле поглощало меня, а силуэты смотрели сверху и улыбались... Нет, они смеялись, но я не слышал звука — меня уже поглотила бездна.

***

Пронзительный звон будильника вырвал меня из забытья. Полдесятого. Я поставил его вчера, в раздумьях о будущем.

Я поднялся, схватившись за голову — она раскалывалась на части.

По плану — завтрак, потом спортзал, купленный энергетик и тренировка.

Но... я забыл купить энергетик.

Пришлось натянуть вчерашнюю одежду и выйти на улицу.

Магазин был закрыт. Я перепутал дни — сегодня была суббота.
Пришлось топать до круглосуточного.

Внутри я уставился на полку, взял «Flash» и пошёл к кассе. Доставая телефон для оплаты, я услышал:

— Паспорт.

Мне за двадцать, но да, выгляжу я на все шестнадцать, но может ли быть это поводом?

— Разве не видно?

— Не-а.

Паспорт я забыл. Полез за фото в телефоне — ноль процентов заряда.

Как же это всё...

Достало.

***

На полу шипела смятая банка, изливая содержимое. «Flash».

Мир залило багровым. Мои руки сжимали воротник кассира. Я хотел закричать, но не мог, так как был нем. Оставалось лишь ухмыляться ему в лицо.

Это было страшнее любого кошмара.

Другие продавцы бросились меня оттаскивать. Стоило ли оно того?

Я так устал... День за днём мои нервы сдерживают эти всплески, а яд копится внутри, превращаясь в убийцу.
Мне не хочется ничего делать. Я знаю, чем закончится любая попытка сопротивления.

Но всё почернело. Меня закачало. Только что меня не могли сдвинуть, а теперь я ослаб, и кассир вырвался.
Я не думал о последствиях. Не думал о тюрьме. Я хотел лишь одного — покоя.

***

Утро шестого дня.

Всё тело ныло и горело после вчерашней тренировки. Было уже полдень, а я еле двигался. Нужно было купить нормальной еды и наконец тот энергетик.

На улице пахло дождём. Лужи блестели на асфальте. Этот запах немного взбодрил меня, и я пошёл в магазин.

Купил курицу, макароны, овощи. Даже взял лавровый лист и перец — старая соль в шкафу вся затвердела. Решил сварить суп.

Кассирша даже не посмотрела на меня странно. А я думал, все уже знают о том, что случилось.

***

Дома я поставил воду на плиту, бросил туда курицу и занялся овощами. Почистил картошку, нарезал морковь и лук. Пока возился, бульон начал закипать.

Сделал всё как надо: положил овощи, потом макароны, кусочки курицы. Посолил, помешал. Через десять минут суп был готов.

Пахло невероятно. Я давно не ел ничего домашнего. И вдруг вспомнил маму — её супы были самыми лучшими.

Я позвонил ей.

— Алло, мам?

— Лёшенька! Привет!

— Как ты? Не занята?

— Да нет, всё хорошо. А ты что-то хотел?

— Может, я завтра приеду? В гости.

Она замолчала на секунду.

— Конечно, приезжай! Я буду дома целый день.

— Хорошо. Люблю тебя.

— И я тебя, сынок.

У меня даже дрожали руки, когда я клал трубку. Так давно я не слышал её голос.

Поужинав, я сел за компьютер и немного поработал. К вечеру получил даже премию — пять тысяч. Лёг спать довольный.

***

Утро седьмого дня.

Я проснулся на полу в грязной одежде. Всё тело ломило, сердце бешено колотилось. Меня тошнило. Волосы были мокрыми, будто я только что из душа.

Я не понимал, что происходит. Вчера лег спать нормально, а проснулся — будто всю ночь пил.

С трудом поднялся, опираясь на кровать. Дошёл до кухни, но меня снова затошнило.

Нашёл в аптечке таблетки, но руки тряслись так, что я уронил стакан. Поднял другой, пошёл к воде, но задел упавший стакан ногой — он разбился вдребезги.

Я не стал убирать осколки. Просто налил воды, с трудом проглотил таблетки и рухнул на стул. Мне казалось, что я умираю.

Я простоял над раковиной пять минут, прежде чем осознал, что меня вырвало. Я даже не заметил, когда это случилось.
В луже — лишь вода и не успевшие раствориться таблетки. Горечь во рту, голова — чугунная, мир плывёт. Гнев не пришёл. Не захотел. Не смог, хотя должен был всё разнести в щепки.
Ладно... Может, воздуха глотнуть?
Я вышел на балкон, распахнул окно. Вдохнул влажную прохладу. Ночью был дождь. Имеет ли это отношение к моим мокрым волосам и грязной одежде? Лунатил? Или это ОН бродил ночью?

Разберусь позже. Нужно готовиться к встрече с матерью: собрать вещи, купить подарок, и...
Я рыгнул в окно... пустотой. Лишь слюна и желудочный сок.

Я простоял так до четырёх дня... Вечность впустую. Меня выворачивало ещё не раз, но последний час прошёл в относительном спокойствии...

Я вернулся с балкона, закрыл его и побрёл к шкафу. С болью в животе я снимал одежду, каждое движение давалось с трудом.
Грязный костюм полетел в таз. Я наскоряк собрал вещи в старый пакет «на всякий случай». Какая разница.

На улице тошнота накатила с новой силой. Я просто хотел дойти до магазина.

В цветочном я взял одну розу — не самую дешёвую, но и не роскошную. Оплатил и вышел. Живот скручивало.

Я дождался автобуса, доехал до пригорода, вышел и замер в ожидании маршрутки до маминой деревни.
Прошло два часа, прежде чем я тронулся в путь. Самочувствие не улучшалось.

Всю дорогу меня преследовали одни и те же вопросы: Заслужил? За что? Почему я?
Глупые, безответные.

В деревне я вышел на конечной и побрёл к маминому дому. Дорогу помнили ноги.

Сумка, бывшая со мной с утра, противно позвякивала, но мне было не до того.

***

Вот и её дом. Деревянный, уютный, притулившийся у щебёночной дороги, уходящей в поля. Забор охранял огород. Я помнил тропинку, ведущую в сад с яблонями.
Калитка была открыта.

У двери я сглотнул ком в горле, забыл о всей своей боли и ждал лишь одного — встречи с матерью.
Три чётких стука. Пауза. Изнутри донёсся мерный, уверенный шаг, нарастающий с каждой секундой.

Щелчок замка. Дверь со скрипом отворилась... Мама:

— Привет, Лёш. Наконец-то приехал? Как я рада!

— ...Ага. Привет, мам.

— Что с тобой? Весь белый.

Не дав мне ответить, она мягко сказала:

— Проходи, я чайку с лимоном поставила и пирожков твоих любимых набрала!

— ...Спасибо...

— Давай, проходи, а то мух нагонишь.

Я разулся, надел свои тапочки, поставил сумку и прошёл на кухню. Там и вправду стояла тарелка с пирожками и дымящийся чайник.

— Чего уставился? Садись, гость будешь.

Вся боль отступила. Я забыл о ней. В этот миг я проходил стопроцентную терапию — терапию её любовью.

Это было исцеление. Я умял половину тарелки, запил двумя чашками чая, взглянул в окно. Пасмурно, но это не мешало уюту этого дома и теплу, исходящему от неё. Я любил её...

— Ну, рассказывай, как жизнь?

Я, прожёвывая последний пирожок, ответил:

— Да так... В спортзал записался, недавно.

— ...Спортзал... Это, наверное, хорошо?

— Наверное.

— Что ещё?

Нельзя рассказывать о преступлении. Всё хорошо:

— Всё нормально. Денег, правда, маловато... Но я не за этим!

— Понятно.

Мы помолчали.

— Может, в сад сходим? Давно не был, — предложил я.

— А давай.

Мы поднялись и вышли через заднюю дверь. Я распахнул её — птицы, шелест листвы, колышущаяся трава. Сказка, которую я когда-то не ценил. Мама пошла вперёд, ведя меня.

Она показывала яблони, кусты, срывала ягоды и давала мне. Вкус детства...

***

Мы и не заметили, как пролетел час. Зашли глубоко в лес — здесь ещё столько неизведанного.

— Уже темнеет, пора назад... Ты же ночуешь?

— Ага.

— Хорошо, я как раз постель свежую постелила.

— Спасибо, мам.

Дома мы заперлись, включили отопление. На пенсию она купила батареи, а монтажники помогли установить. Добрые люди ещё встречаются, даже в самой гуще тьмы.
Стало тепло.

— Поешь ещё?

— Конечно.

Она налила мне вчерашнего борща, я съел с наслаждением.

— Спасибо, мам, очень вкусно!

— Всегда пожалуйста, сынок.

Ночь на дворе, пора спать. Я переоделся, она постелила мне, выключила свет и ушла к себе, пожелав спокойной ночи.
Этот день стал одним из самых светлых в моей жизни.

***

Глухая ночь. 23:59. Треск сверчков. Всё залито багрянцем.

Я подошёл к сумке. Нащупал железную тяжесть — пистолет. Недорогой, но смертельный.

Я медленно пробирался в её комнату, вкладывая патрон в патронник с щелчком. Тело не слушалось. Не было ни ярости, ни волнения.

В дверном проёме — силуэт, очерченный лунным светом. Это был я, смотревший в никуда.

Я шагнул внутрь, и пол скрипнул. Мать, услышав, открыла глаза.

На её лице — чистый ужас.

Я холодно перевёл на неё взгляд и начал сходиться. С каждым шагом ухмылка расползалась всё шире.

Она, прижавшись в угол, плакала, шептала молитвы и не двигалась.

Я направил дуло на неё и начал давить на курок.

Выстрел.

Он наслаждался не смертью и не страхом. Его кайф был в самом акте, в движении пальца. Поэтому я был бессилен.

Но теперь... поздно. Слёзы хлынули сами. Я никогда не плакал так — ни от боли, ни от горя.
Убить самого близкого человека — это предел падения. Я не заслуживал жизни. Искать виноватых — бессмысленно.

Я... не справился.

***

— Всё, что вы сказали — правда? — следователь сидел напротив, в руках — папка с бумагами.

Я был в наручниках, прикован к стулу. Каждое моё движение, вздох, микромимика фиксировались.

— ...Да.

Он тяжело вздохнул, поднялся и вышел. Я уловил обрывки фразы:

— Забирайте. Свободы он не заслуживает... и сам это понимает...

Здесь пахло сыростью и тленом. Тишина, холодный камень, и лишь пылинки плясали в солнечном луче из-за решётки.
Меня бросили в одиночку. Я не чувствовал ничего — ни злобы, ни стыда, ни печали.

Я наконец понял. Бороться с собой — всё равно что биться головой о стену. Стена не рухнет. Сломаешься ты.