Починщики времени

Меня зовут Алексей Рябинин, и это история о том, как мы, сами того не желая, раскололи мир. Я учёный, физик-теоретик, и последние двенадцать лет моей жизни были посвящены проекту «Будущее» — амбициозной попытке человечества заглянуть за грань времени. Мы были молоды, дерзки и, как оказалось, слишком самоуверенны. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: мы играли с силами, которые едва ли могли постичь.

Если ты это читаешь, то я сделал всё не зря и знаю, что после прочтения ты всё закончишь.

Всё началось в 2034 году, в исследовательском комплексе под Новосибирском, где собрались лучшие умы планеты. Наша команда, состоящая из физиков, инженеров и математиков, была одержима идеей создать машину времени. Прорыв случился, когда мы открыли способ манипулировать тёмной материей — загадочной субстанцией, составляющей почти треть массы Вселенной. Мы разработали резонатор тёмной материи, устройство, которое, как мы считали, могло переписать законы физики. Наша теория опиралась на гипотезу, что тёмная материя, будучи неравномерно распределённой в космосе, обладает скрытым потенциалом для создания локальных гравитационных аномалий. Сжимая её в сверхплотные конфигурации с помощью электромагнитных импульсов высокой частоты, мы рассчитывали генерировать микроскопические чёрные дыры. Эти дыры, по нашим предположениям, должны были служить «якорями», связывающими разные точки пространства-времени. Мы не стремились перемещать время само по себе — наша цель была иной: создать стабильные разломы, порталы, через которые можно было бы заглянуть в иные эпохи или даже шагнуть в них.

На бумаге всё выглядело как триумф человеческого гения. Мы назвали это «Проект Хронос». Но ни один из нас не предвидел, что эти разломы окажутся неуправляемыми, что они начнут расползаться, разрывая ткань реальности, словно трещины на тонком льду.

4 мая 2034 года. Будильник вырвал меня из сна в 6:30 утра, резким писком, от которого я вздрогнул, несмотря на годы привычки. В голове ещё крутились обрывки странного сна: я, в какой-то древней Руси, в грубой льняной рубахе, сижу у деревянного стола, исписывая гусиным пером толстую книгу. Пергамент пах кожей, а вокруг гудели голоса — то ли воинов, то ли купцов. Я не помню о чём писал, знаю только то, что я изучал философию времени и ещё чего-то. Сон был таким ярким, что, проснувшись, я пару секунд не мог понять, где я — в Новосибирске или в той хмурой, пахнущей дымом избе.

Утро началось по заведённому ритуалу: пробежка по парку неподалёку, несколько упражнений на турниках, холодный душ и завтрак, который я готовил с маниакальной точностью — два яйца, тост с авокадо и крепкий кофе без сахара. Всё это помогало мне держать голову в порядке, хотя, если честно, я цеплялся за эту рутину, чтобы заглушить внутреннее беспокойство. Я всегда был человеком, который боится хаоса, даже в мелочах. Пожалуй, это и сделало меня хорошим учёным — или, наоборот, загнало в ловушку собственных страхов.

Моя жена Соня ещё спала, укутавшись в одеяло, словно в кокон. Она любила поспать до последнего, и когда-то я находил это очаровательным: её сонное лицо, лёгкий храп, растрёпанные тёмные волосы на подушке казались мне чем-то из фильмов о любви. Я сварил ей кофе и поставил чашку на тумбочку, как обычно. Сегодня, поддавшись порыву, я решил разбудить её — сон не давал покоя, учитывая что уже лет 5 мне не снились сны и мне нужно было с кем-то поделиться. Я легонько потряс её за плечо.

— Сонь, проснись, — тихо сказал я, чувствуя, как старая стеснительность сковывает язык. — Мне такой странный сон приснился…

Она открыла глаза, моргнула, пытаясь сфокусироваться, и на автомате потянулась за кофе. Её движения были ленивыми, но в них всё ещё была та грация, которая когда-то заставляла моё сердце биться быстрее.

— Мм, Лёша, ты меня разбудил из-за какого-то сна? — пробормотала она, отпивая глоток. Её голос был хрипловатым со сна, но в нём чувствовалась искренняя теплота.

Я улыбнулся, садясь на край кровати. С Соней всегда было легко говорить, даже когда я сам путался в словах.

— Представляешь, я в какой-то древней Руси, пишу книгу. Про время… Как будто я уже всё это видел, всё знал. И эта книга… она была важной, будто могла что-то изменить.

Соня приподнялась на локте, её тёмные глаза блеснули любопытством. Она всегда умела слушать, даже когда я сам не понимал, что хочу сказать.

— Книга, говоришь? — Она задумчиво откинула прядь волос с лица. — Может, это твой мозг учёного тебе подсказывает, что ты на пороге чего-то большего? Ты же всё время про свой «Хронос» думаешь. — Она помолчала, потом добавила тише: — Или это просто ты пытаешься сбежать от реальности. От нас.

Её слова задели. Я отвёл взгляд. Соня всегда была прямой, и эта честность, хоть и резала порой, делала её той, кого я любил. Но она была права — я часто прятался в работе, в формулах, вместо того чтобы говорить о том, что нас разъединяло.

— Может, и так... — выдавил я, стараясь не дать голосу дрогнуть.

— Может, это просто твои страхи? Ты же вечно боишься, что всё пойдёт не по плану. Работа, я, мы… — Она замолчала, её пальцы нервно теребили край одеяла.

Я почувствовал ком в горле. Самой больной темой были дети. Мы пытались завести ребёнка уже три года, но каждый раз, когда тесты показывали одну полоску, в доме повисала тишина. Соня винила себя, я — себя, но ни один из нас не решался сказать это вслух. Врачи разводили руками, а я, человек, который должен был укрощать время, чувствовал себя беспомощным перед этой простой, человеческой неудачей. Иногда я замечал, как Соня смотрит на пустую детскую кроватку, которую мы купили в надежде, и в её глазах читалась такая тоска, что я не знал, как её утешить.

— Соня, я… — начал я, но слова застряли. Моя стеснительность, моя привычка молчать, когда нужно говорить, снова взяла верх. — Я просто хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Чтобы ты не грустила.

Она посмотрела на меня, её глаза смягчились, но в них всё ещё была тень боли.

— Я знаю, Лёша, — тихо сказала она. — Но иногда мне кажется, что ты больше любишь свои формулы, чем меня. Ты всегда в них прячешься. А я… я просто хочу, чтобы мы были вместе. Не только по расписанию.

Я хотел возразить, сказать, что это не так, что я люблю её больше всего на свете, но вместо этого только кивнул, чувствуя, как внутри разрастается чувство вины. Она права. Я всегда убегал в работу, потому что там всё было предсказуемо, подконтрольно. А в жизни, с ней, я боялся сделать что-то не так.

— Я попробую, — выдавил я, глядя ей в глаза. — Обещаю.

Соня улыбнулась, на этот раз искренне, и потянулась ко мне, обняв. Её тепло, её запах — всё это было таким родным, что на секунду я забыл о сне.

В 9 утра я сел в свой старенький электрокар и поехал в комплекс. Улица Красный проспект, главная артерия Новосибирска, как всегда, утопала в пробке. Машины ползли, сигналя друг другу, а я нервно постукивал пальцами по рулю, стараясь не смотреть на часы. Красный проспект был широким, с рядами тополей вдоль тротуаров, чьи листья уже начали желтеть, несмотря на весну. Справа возвышались стеклянные фасады офисных зданий, слева — старые советские пятиэтажки, покрытые облупившейся штукатуркой. На перекрёстке с улицей Гоголя мигала вывеска кофейни «Сибирский бариста», где я иногда брал латте, если опаздывал на утренний кофе дома. Пробки здесь были обычным делом, но сегодня движение застопорилось намертво. Какой-то грузовик, судя по всему, заглох посреди дороги, и водители вокруг выражали своё недовольство гудками. Я вздохнул, пытаясь подавить раздражение. Я ненавидел опаздывать, ненавидел, когда что-то шло не по плану. Моя жизнь была выстроена как график эксперимента, и любая задержка казалась личным поражением.

Пока я стоял в пробке, мысли снова вернулись к работе. «Проект Хронос» был на грани первого испытания, и давление на меня росло с каждым днём. Юрий Соколов, наш руководитель, не упускал случая напомнить, что всё зависит от моих расчётов, и его колкости били точно в цель. Коллеги шутили, что я слишком серьёзен, но я не мог иначе. Я был человеком, который всегда искал подвох, всегда ждал, что что-то пойдёт не так — особенно под Юриным взглядом, который, казалось, только и ждал моей ошибки. Может, это и помогало мне замечать детали в формулах, но на работе делало меня замкнутым и тревожным. Я редко говорил на собраниях, предпочитая отмалчиваться, пока меня не спросят напрямую, боясь, что Юрий тут же превратит мои слова в повод для очередной насмешки. Даже с Соней я иногда чувствовал себя неловко, словно боялся сказать что-то не то. Она называла это моей «милой стеснительностью», но я знал, что это просто страх быть непонятым — или, хуже, осмеянным.

Наконец, пробка рассосалась, и я доехал до комплекса. Он находился на окраине города, в промзоне, окружённой сосновым лесом. Здание выглядело как огромный серый куб с узкими окнами, больше похожее на бункер, чем на научный центр. Моя парковка была на углу стоянки, под старой берёзой, чьи корни уже начали выпирать из асфальта. Я всегда ставил машину так, чтобы она попадала в тень дерева — мелочь, но мне нравилось, что в жару салон не раскалялся. Выйдя из машины, я вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом хвои, и посмотрел на комплекс. Где-то там, в подземных лабораториях, ждал резонатор тёмной материи. Сегодня мы должны были провести финальную калибровку перед первым запуском. Я поправил очки и пошёл к входу, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного.

Но у входа меня остановили. Два человека в белых защитных костюмах, похожих на те, что используют при работе с опасными материалами, преградили путь. Их лица скрывали маски, и я не мог разобрать, кто они. Это точно были не наши охранники — те всегда здоровались и знали меня в лицо.

— Назови себя, — произнёс один из них, его голос звучал глухо из-под маски.

— Алексей Рябинин, ведущий физик проекта «Будущее»! — я полез в карман за пропуском, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Вот, смотрите, мой пропуск!

Я протянул пластиковую карту, но они даже не взглянули на неё.

— Вход строго запрещён, — отрезал второй, скрестив руки. — Никому. Приказ сверху.

— Какой приказ? Я здесь работаю! — Мой голос сорвался на крик, и я тут же почувствовал, как щёки заливает жар. Я ненавидел конфликты, ненавидел повышать голос, но ситуация выходила из-под контроля. — Позовите кого-нибудь из руководства! Это ошибка!

— Уходи, — бросил первый, и в его тоне не было ни капли сомнения.

Я отступил на шаг, пытаясь собраться с мыслями. Что происходит? Может, это связано с сегодняшним тестом? Я достал телефон, чтобы позвонить Марии Коваленко, нашему главному инженеру. Маша была из тех, кто всегда знал, что делать: блестящий специалист, один из лучших в стране, она могла разрулить любую проблему, от поломки оборудования до споров в команде. Но экран телефона показал отсутствие сигнала. Я тыкал в кнопки, перезагружал устройство, но связь не появлялась.

— Что за чёрт… — пробормотал я, чувствуя, как в груди зарождается агрессия.

И тут земля под ногами дрогнула. Сначала это было лёгкое сотрясение, словно где-то вдалеке проехал тяжёлый грузовик. Я замер, прислушиваясь. Землетрясение? В Новосибирске? Здесь, в центре Сибири, где тектонические плиты спят глубоким сном? Секунда, другая — и толчок повторился, уже сильнее, баллов на четыре. Асфальт под ногами завибрировал, и я покачнулся, хватаясь за перила у входа.

— Что происходит? — вырвалось у меня.

Земля загудела, как гигантский камертон, и толчки начали нарастать. Я еле удерживал равновесие, цепляясь за перила. Где-то вдали раздался треск, словно рвалась ткань одежды, а затем — низкий, утробный гул, от которого заложило уши. Я оглянулся и заметил, что люди в белых костюмах исчезли. Куда они делись? Только что стояли здесь, и вот их нет, будто растворились в воздухе.

Мой взгляд метнулся к комплексу. Дверь была приоткрыта. Это был мой шанс укрыться. Я, человек, который всю жизнь избегал риска, сейчас действовал на инстинктах. Землетрясение, отсутствие связи, странные охранники — всё это кричало об опасности, но я понятия не имел, как себя вести. Я был учёным, а не героем боевиков. В голове крутилась только одна мысль: попасть внутрь, спрятаться, переждать.

Я рванул к двери, но не успел сделать и десяти шагов, как земля подо мной треснула. Разлом, узкий, но глубокий, начал расползаться прямо под ногами, словно кто-то невидимый разрезал асфальт ножом. Я отскочил в сторону, сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Рядом стоял металлический фонарный столб, и я вцепился в него обеими руками. Земля продолжала дрожать, а трещины множились, змеясь по стоянке, словно вены.

Новосибирск, мой родной город, город широких улиц и суровых зим, начал разваливаться на части. Я любил его за спокойствие, за Обь, что текла через центр, отражая огни мостов, за старые парки, где ещё сохранились деревянные скамейки, за смесь советской архитектуры и современных небоскрёбов. Но теперь он стонал, как раненый зверь. Где-то вдали раздался оглушительный грохот — я посмотрел в ту сторону и увидел, как высотки на горизонте… мигали. Да, именно мигали, словно голограммы, то появляясь, то исчезая в воздухе. Небоскрёб на площади Ленина, тот самый, с зеркальными фасадами, то возникал в дымке, то растворялся, а на его месте на мгновение проступали очертания чего-то другого — то ли деревьев, то ли странных, угловатых строений, которых я никогда не видел.

Внезапно всё стихло. Земля перестала дрожать, гул оборвался, и наступила оглушительная тишина, от которой звенело в ушах. Я не удержался на ногах и рухнул на асфальт, чудом не угодив в зияющий разлом в паре шагов от меня. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. «Да что за чёрт происходит?» — эта мысль билась в голове, заглушая всё остальное. Я лежал, вцепившись пальцами в землю, боясь пошевелиться, пока не убедился, что тряска не вернётся.

С трудом поднявшись, я пополз к комплексу. Дверь, всё ещё приоткрытая, манила, как единственное спасение. Я ввалился внутрь и рухнул на пол в холле, тяжело дыша. Минут десять я просто сидел, прижавшись спиной к стене, пытаясь унять дрожь в руках. Мысли путались, страх сковывал тело. Я, человек, который мог часами разбирать уравнения тёмной материи, оказался совершенно беспомощным перед реальной угрозой.

Наконец, я заставил себя встать. Если ответы и были, то только в лаборатории, где должен был проходить эксперимент. Мои коллеги наверняка там, и они смогут объяснить, что за безумие творится снаружи. Я направился к лифту, но он не работал — видимо, отключился во время землетрясения. Пришлось спускаться по лестнице, вглубь комплекса, где находилась наша главная лаборатория. С каждым шагом темнота сгущалась, и только аварийные лампы тускло мерцали вдоль стен, отбрасывая длинные тени.

Дверь лаборатории была распахнута. Внутри царил хаос: приборы опрокинуты, мониторы мигали ошибками, а в центре зала, на полу, лежали двое — Мария Коваленко и охранник Игорь. Они были неподвижны, словно куклы, брошенные на пол. Я бросился к ним, сердце снова заколотилось. Проверил пульс — оба живы, но без сознания. В ящике с аварийным оборудованием я нашёл ампулу с раствором аммиака — едким средством, которое используют, чтобы мгновенно привести человека в чувство. Достаточно поднести его к носу, и резкий запах моментально бьёт по нервным рецепторам, вырывая из обморока.

Я поднёс ампулу к лицу Марии. Она дёрнулась, закашлялась и открыла глаза, хватая ртом воздух. Её тёмные волосы прилипли ко лбу, а взгляд метался по сторонам, пока не остановился на мне.

— Лёша? — хрипло выдохнула она.

Не успел я ответить, как решил разбудить Игоря. Это было ошибкой. Как только аммиак коснулся его носа, парень подскочил, словно пружина, и в долю секунды его рука сомкнулась на моём горле. Я начал задыхаться, хватая его за запястье, но это было всё равно что пытаться сдвинуть стальную балку.

— Отпу… сти… — прохрипел я, чувствуя, как воздух покидает лёгкие.

— Отпусти его, Игорь! Это же Лёша! — крикнула Мария, вставая на ноги.

Игорь разжал пальцы, и я рухнул на пол, кашляя и хватаясь за шею. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ни капли сожаления. Игорь Волков был машиной для убийства — так его называли в команде, и это не было преувеличением. Высокий, с широкими плечами и шрамами, пересекающими правую бровь, он прошёл две войны и десяток спецопераций, о которых никто из нас не знал подробностей. Его наняли для охраны комплекса около года назад, но я всегда чувствовал себя неловко рядом с ним. Он был не из тех, кто говорит лишнее, а его холодный, оценивающий взгляд заставлял меня чувствовать себя мелкой сошкой, несмотря на все мои научные заслуги.

— Извини, — буркнул Игорь, но в его тоне не было ни намёка на искренность. Он отошёл к стене, проверяя своё оружие — пистолет, который всегда был при нём.

Я отдышался, потирая шею, и повернулся к Марии.

— Что произошло здесь, Маша? — Мой голос дрожал от смеси страха и злости. — Почему всё… вот так?

Мария откашлялась, её лицо всё ещё было бледным.

— Он работает, Лёша. Резонатор. Был запуск.

— Запуск? Без меня? — Я почувствовал, как кровь приливает к вискам. — Это не объясняет, что творится снаружи! Вы бы видели, что там происходит! Землетрясение, разломы, здания… они мигают, Маша! Исчезают и появляются, как голограммы! Может мне от страха это привиделось, но чёрт, всё остальное правда!

Мария нахмурилась, её пальцы нервно теребили край лабораторного халата.

— Мы не знали... Он настоял, сказал, что всё готово. Мы запустили резонатор, и… — Она замялась, глядя на пол.

— Он? — Я стиснул зубы. Юрий Соколов, точно он, наш руководитель, всегда был мне неприятен. Его амбиции и самоуверенность раздражали, а его манера говорить, будто он знает всё лучше других, выводила из себя. — Почему он решил запускать без меня? Это мой проект!

— Не твой, Лёша, — тихо сказала Мария. — он сказал, что ты слишком осторожничаешь. Что мы теряем время.

Я открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Вместо этого я повернулся к терминалу, надеясь найти хоть какие-то данные. Может, камеры записали, что творится снаружи, или в интернете уже гудят новости. Но экран показал только помехи, а сеть по-прежнему была мертва.

— Да что происходит там, Лёша? — Игорь, молчавший до этого, шагнул ближе. Его голос был низким, почти угрожающим. — Ты видел что-то? Говори.

— Я… — Я замялся, пытаясь подобрать слова. — Земля раскололась. Буквально. Разломы повсюду. Это… это не просто землетрясение. Это что-то связанное с резонатором, я уверен.

Мария побледнела ещё сильнее.

— Если это резонатор… — начала она, но не закончила. Её взгляд метнулся к Игорю, потом обратно ко мне. — Мы должны проверить данные. Если разломы связаны с чёрными дырами, которые мы пытались создать…

— То мы влипли, — закончил я.

Я уже собирался предложить включить резервный генератор, чтобы запустить систему диагностики, как вдруг за моей спиной раздался голос. Холодный, уверенный, с лёгкой насмешкой, от которой у меня по спине пробежали мурашки.

— А я вам объясню, коллеги.

Я обернулся. В дверях стоял Юрий Соколов, его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого света коридора. Его глаза блестели, но в них не было ни страха, ни удивления — только странная, пугающая решимость.