Почти сказочная история

Был август. Как и все предыдущие до него августы он добросовестно заступил на должность при деревенской жизни. В здешних краях над полями и огородами стоял терпкий запах навоза; по утрам, когда солнце ещё ленилось вставать, и вечерами, когда оно неохотно засыпало, люди шныряли средь густой ботвы с заклеенными изолентой лейками, шлангами и прочими вершинами инженерной мысли российской деревни. Старухи, млея на солнцепёке, крошили под ноги чёрно-белую скорлупку и довольно шамкали насчёт урожая, мол, каким он сулил выйти богатым, а с тем и зима уже не казалась всем такой страшной.

Шестнадцатого числа указанного месяца, а точнее, к четырём часам дня, во всей округе установилась небывалая для той местности духота, нещадно прибивавшая мошек и подобную летающую мелочь к разогретой земле.

В тот день особенно волновалась домашняя живность. Помутившиеся рассудком мыши, всё то время ютившиеся в прохладных погребах, теперь повалили на улицы из всех щелей; лошади, которые, беспрестанно фыркая и топча копытами полы ангаров, так и норовились взвиться если не в небо, то под раскалённые листы шифера, устилавшие крыши конюшен; стадо коров разомлело, лениво расположившись на лугу и кое-как отмахиваясь хвостами от надоедливых мух.

Сами люди, превозмогая себя и натянув кепки и платки, в лёгких рубахах, с покрытыми холодным конденсатом бутылками кваса под мышкой плелись до близлежащей речушки. Речка та была маленькая, худенькая, по берегам заросшая, но бойкая и жгуче холодная. Пробегала она меж двух холмов, местами довольно крутых, а где-то и пологих, но неизменно по весне они обстоятельно питали речку талым серым снегом, отчего она разливалась настолько, что полностью скрывала давно прогнившие мостки.

До речки было две дороги. Одна — протоптанная на склоне тропинка — вела прямо от деревни вниз до дощатых ступеней, потрескавшихся от солнца и старости; с одной стороны от них пошатывались обжигающие перила из металлических труб, кое-где прочно скреплённых проволокой. Сейчас там тянулась вереница вымотанных жарой людей, разбредавшихся по всему берегу. Нырять не позволяла глубина речки: в середине своей она была лишь по пояс взрослому. Ну, а дети весело плескались и, сбиваемые резвой водой, с визгом носились друг за другом.

Другая дорога была куда длинней и тяжелей: от деревни следовало подняться в гору и взять несколько вправо, через тенистый сосновый бор, оттуда выйти в поле, косматое и шёлковое, на грунтовку, по которой всё круто вниз да вниз, прямиком к воде. Берег тот же, но местечко поживописней, да вода почище.

Но есть ещё кое-что, ради чего стоит проделывать такой нелёгкий путь — виды. Какие отсюда открываются виды! А если по этой самой грунтовке подняться ещё выше, до самой окраины леса, то видно не только переливчатое сияние быстрой воды, не только весь противоположный склон, со всеми его выемками и бугорками, но и лес за ним, и зреющие поля, и даже следующий день. Стоишь, бывало, на самой вершине: позади и над тобой шумят вековые сосны, ветер толкает в грудь, солнце тепла и света не щадит, а перед тобой — необъятный простор, настолько далёкий, настолько чистый, что дух захватывает!

Облокотившись на сиденье красного отцовского велосипеда, Ирина вглядывалась в сизую даль, изредка переминаясь сандалиями по осыпавшейся хвое. Ветер трепал выбившиеся из косы светлые волосы, пробирался под рубаху, и уходил, стихая, в глубь леса, попутно тревожа хвоинки и листики.

— Чего думашь?

Из леса выкатил длинный, худой, но с виду крепкий, темноволосый паренёк на похожем велосипеде. Он, не слезая, затормозил ногами и так и остался, глядя на Ирину.

— Да вот, Толька, отчего мы не летаем?

Толя нахмурился.

— К чему это?

Ирина лениво повернула к нему голову.

— Это из Островского. Улететь бы куда-нибудь подальше. Но не от этих мест, а от жизни. Куда-нибудь, где о проблемах вспоминать не будем.

— Ну, не знаю…

Они замолчали. Ирина взглянула на Толю: он был старше неё на два года, однако за доброту, искренность и красивое, немного детское лицо язык не поворачивался звать его Анатолием. Уже год как он окончил школу, но поступить пока никуда не удавалось; страстью же у него был старый мотоцикл, изрядно истасканный и регулярно ремонтируемый.

“Как же нам быть?” — горько размышляла Ирина. “Как же нам…”

Подобные мысли последнее время не оставляли её. А всё потому, что детство кончается; скоро ей из школы выпускаться, о будущем думать. А что о нём думать? Оно для всех из этой деревни известно. Известно, что они ещё, дай Бог, пойдут учиться, потом работать, потом семьи уже надо будет заводить, потом на пенсию, а дальше — на кладбище, к родителям, дедам, прадедам.

Неужели их ждёт эта шаблонная взрослая жизнь?

Но позвольте! А как же…

Камни из ручейков по весне собирать? Класть их в карман вместе с землёй, чтобы потом принести домой и вывалить их куда-нибудь возле крылечка, чтобы они высохли и стали не такими уж и красивыми, как казались в воде.

Как же мать-и-мачеха, коей усыпаны серые весенние поля, местами припорошённые снегом? Надо непременно присесть и дотронуться до крохотных солнечных лепесточков — почувствовать тепло после долгой зимы.

Как же не снять шапку, не распахнуть куртку навстречу ветру, возвращаясь со школы? А на следующий день заболеть и остаться дома. Сквозь сон щуриться на утреннее солнце, пробравшееся сквозь занавески. Улыбаться. Хлюпая носом, с температурой и больным горлом, но улыбаться.

Как не захотеть узнать во сколько летом восходит солнце? Встать в часу четвёртом, тихо выйти из дому, взобраться на самый высокий склон и сесть на сырую траву ждать, кутаясь в худую грязную ветровку. И наконец увидеть! Как с верхушек до низов деревьев, а потом и на тебя ползут лучи белого робкого солнца! Именно тогда создаётся тот дух — дух абсолютной свободы и безграничного счастья. Именно в тот момент начинаешь по-настоящему чувствовать, что ничего вокруг тебя нет, а есть лишь ты, этот свет, небо и бесконечное счастье!

Невозможно эти моменты оставить ради какой-то “взрослой жизни”, где им не место из-за суеты и переживаний ни о чём.

И ребятам отчаянно не хотелось так меняться.

Ветер вдруг изменился; всё вокруг стремительно начало темнеть. Друзья подняли головы: облака тёмным покрывалом заволакивали небо. Тень прошла по ним и устремилась вниз по склону. Солнце уступало метр за метром, и жара послушно уходила вслед за ним.

— Ну наконец-то! — радостно воскликнул Толя.

Ирина же смутилась, но промолчала. Что-то в её сердце беспокойно заныло, но она сама ещё не знала, что именно это могло быть.

Темень тем временем добралась до речки, перешагнула её, ловко вскарабкалась по другому склону и устремилась дальше, поглощая всё больше и больше земли. Из-за спины раздался далёкий угрожающий рокот.

— Чего делать будем? — Толя упёрся руками в руль. — Слышишь? Гремит.

Ирина не ответила. Она тоскливо всматривалась куда-то вдаль, колупая старую кожу сидения и будто бы не замечая грозного клокотанья.

— Ириш?

— Мне домой совсем неохота.

Толя грустно улыбнулся.

Из-за спины приближался шелест дождя, резво бегущего по сосновым кронам, и вскоре на ребят посыпались тяжёлые тёплые капли, соскальзывая и разбиваясь о грунт, мешаясь с песком. Спустя мгновения над окрестностями уже повис благоговейный водный шум, такой долгожданный и радостно принятый убегающими с речки людьми.

— А давай к Кирюхе? — оживился Толя.

— А давай!

Ирина вскочила на своего железного коня и помчалась вниз по склону. Толя тут же бросился вдогонку. Остывающий воздух неохотно расступался перед ними, попутно хлопая по ушам. Всё вокруг старалось их удержать, остановить тут же на дороге и не пускать никуда. Быть может, это из зависти — ничто в мире не было так свободно, как они тогда. Может, зависть, а может и нечто иное.

Скоро пришлось затормозить, чтобы вписаться в поворот на едва заметную среди травы тропку, ведшую вглубь еловой рощицы, где и стоял неприметный дом их товарища.

Не более года тому назад семья Кирилла приехала откуда-то из Самарской области и мальчик, к большому счастью своих родителей, тут же обзавёлся друзьями. Он был одних лет с Ириной; весь какой-то тихий, неприметный, будто из тени слепленный, с глубокими, но непонятно грустными глазами. Знакомство с Ириной и Толей пошло ему на пользу: они таскали его по всем окрестностям, по каждому знакомому им уголку с утра и до ночи, что не могло не сказаться на его аппетите и настроении вцелом. Он заметно окреп, стал уверенней и даже несколько вытянулся, но, впрочем, всё равно не доставал до Толи.

Гром настиг их уже на подъезде к дому, мрачноватому снаружи, но удивительно уютному изнутри. Много чего про него поговаривали: и призраки, мол, водятся, и умер там кто-то и вообще он недобрый. А дед один однажды на чьих-то именинах сказывал, будто сама Баба Яга там ошивалась и дом тот — ничто иное как избушка на курьих ножках. А так как дед тогда хорошо подвыпивши был, все посмеялись от души да и забыли. Не знаю, правда ли, да только дед тот на следующий день померши был. Все тогда на самогонку подумали, мол, сердце не выдержало, бывает. Но народ русский всегда суеверностью отличался, и дома с тех пор сторонились, а когда отец Кирилла, Александр Сергеевич, сразу по приезде его выкупил, сильное волнение пошло, однако никто не осмелился ему чего-либо сказать: нравом Александр Сергеевич отличался крутым, твёрдым, как кремень, хотя и жестоким назвать его было нельзя.

Они бросили велосипеды под маленьким козырьком, рядом с поленницей, и взбежали на крыльцо, прячась под выпирающим шиферным навесом. Потрескавшаяся голубая краска на наличниках облупилась местами, а теперь ещё и от напора воды отпадывала.

Толя прислонился лбом к старому стеклу, но не высмотрев ничего, принялся колотить в могучую дубовую дверь и звать Кирилла.

Никто не открывал.

— Угнал куда-нить, небось, а нам ни слова… — ворчала Ирина, выжимая дождь из волос.

— Да не-ет, не мог. Предки собирались куда-то, но без него, — Толя потянул дверь, и та легко поддалась. Тёплый застоявшийся воздух поспешил наружу, вытесняемый свежестью дождя.

Дом как дом. Всё как и было, только появилась неестественная тишина, кой здесь никогда не встречалось. Ещё доносились с кухни слабые ароматы еды, а цветы на подоконниках стояли стройно, хоть и вид имели грустный. Всё казалось тихо и спокойно, но ребята невольно вздрагивали от вспышек молний, то и дело игриво заглядывающих в окна.

После тщетных попыток звать Кирилла ребятам стало не по себе.

— Давай наверх! Я в гараж, — скомандовал Толя и направился к дверце под лестницей.

Ирина кивнула и побежала по ступеням.

Гараж, а вместе с тем и мастерская Александра Сергеевича, или просто дяди Саши, как звали его подростки, оказался в спешке брошенным: неприбранный верстак, полупустые стеллажи — всё одиноко смотрелось теперь. Раньше на полках обыкновенно стояло огромное количество деревяшек — заготовок под игрушки — и уже готовых фигурок людей, животных и прочего, аккуратно раскрашенных как отцом, так и Кириллом.

Толя обошёл гараж, и, не обнаружив ничего подозрительного, кроме машины, обязанной быть сейчас в совершенно другом месте, вернулся в дом, попутно заглянув в чулан — надежды на него Толя особой не возлагал, но проверить всё равно стоило. Ни в чулане, ни в погребе было ни души.

— Вот чёрт! — вдруг выругался Толя и исчез за входной дверью. Вскоре он вернулся — мокрый, но на удивление с сухим джинсовым рюкзаком. Проверил телефон и, с облегчением выдохнув, поднялся наверх.

Второй этаж занимали жилые комнаты. Однако внимание Толи привлекла узкая лестница в конце коридора, ведущая на чердак, и мокрые следы до неё. На ступенях лежали еле различимые прямоугольники света, сочившегося с чердака. Толя легко запрыгнул наверх и замер, осматриваясь: в нос ему ударил дух пыльной бумаги и старости. На чердаке он ни разу не бывал, а потому его удивило огромное количество шкафов и полок, полностью забитых книгами. Посреди библиотеки стоял письменный стол, а на нём — открытая книга с горящей свечой.

До стола шла дорожка из маленьких лужиц, поблёскивающих от огня.

— Ириш!

От бьющего по крыше ливня закладывало уши.

— Ириш, ты где? — Толя начал нервничать. Но тут он заметил движение со стороны стола и, подойдя, с ужасом обнаружил, что пустые страницы книги постепенно заполнялись рукописным текстом. Причём, сами.

“...солнце шептало им счастливое напутствие, опускаясь всё глубже в плоские облака на горизонте и тоскливо глядя им вслед…”

Он так и замер, силясь осознать, что он видит, как неожиданно под ногой попалось что-то мягкое.

Светло-голубая резинка.

— Ирина! — крик слился с громом, уходя в пустоту.

Страница с шелестом перевернулась, и новые слова стали появляться одно за другим. Толя, не помня себя от сковывающего страха, отпрянул от стола, и тут...

Книга затрещала, заёрничала, вспыхнула белым пламенем и приподнялась над столом. Огонь охватил ошалевшего Толю, постепенно растворяя его на сияющие крупинки. Он наблюдал, как его тело превращалось в пыль и втягивалось в залитые светом страницы. Последнее, что он слышал, был гром, но он быстро заглушился и ушёл в пустоту.

Сверкнуло.

Книга шлёпнулась обратно на стол, и строчки продолжили свой бег. Но вот история, которую они писали, боюсь, кончится нескоро.