Под другим углом

Бледный, слегка желтоватый, мягкий от температуры воск стекает вверх по свече. Я не ошибся. Капля сложных эфиров насыщенных карбоновых кислот медленно преодолевает расстояние от яркого огонька к его основанию, вверх. Лежу распластавшись на кровати в позе звезды, свесив голову вниз, отчего волосы под силой гравитации падают вниз. Кровь болезненно прилила к мозгу и щекам, голова гудит от раздутых сосудов на висках, но я не меняю положение, продолжая наблюдать за свечкой. Обычная свеча, неприметный воск цвета сырного соуса к картошке фри, яркое, маленькое, но такое чудесное пламя. Ничего необычного, но если посмотреть вверх ногами... Интересно, она так делает?

Холодные лучи блеклого солнца проникают сквозь грязное от разводов, не видевшее мыла последние лет пять, широкое окно. Свет падает на лицо, голую, бедную, худую грудь с выступающими ребрами, на скомканную возле меня простыню. Снова проспал, снова нужно будет оправдываться: «Многоуважаемый, гениальный, богоподобный мистер Босс самой великой пиццерии на свете, простите мою грешную, искажённую пороками и грехами душу, да смилуйтесь. Посмотрите на меня, жалкое подобие Homo sapiens, взгляните в мои чудовищно пустые глаза, оттяните синие мешки век и посмотрите внутрь, на содержимое моего потерянного сознания, и поймите, что я не виноват, что родился идиотом!». Глухо фыркаю над своими же мыслями, делая затяжку тонкой сигареты, зажатой между двумя пожелтевшими от табака пальцами. Выпускаю дым и забываю, о чем думал, рассматривая белые клубни, рассеивающиеся в воздухе.

Слишком большая, рабочая, серая рубашка, когда-то, много трудолюбивых людей до меня, будучи белой, свисает с плеч бесформенным мешком. Наверное, со стороны я похож на больного. Не психически, наверное, а физически скорее. Может, кто-то даже подумает: «Вот черт, у него что, рак толстой кишки? Посмотрите на эти кости!». Мысли снова проносятся против воли, пока краем сознания я улавливаю крики великодушного, самого доброго на свете босса пиццерии «Uncomplicated». Ну что за уродское название? Пиццей здесь никогда никто не наслаждался. Ей лишь восполняют количество углеводов офисные клерки из здания напротив, желающие дожить до конца рабочей смены, не потеряв сознание. Ужасно толстое тесто, покрытое жирным, отвратительным маслом, почти прозрачные кусочки колбасы, через которые можно смотреть на мир под призмой «розовых очков», просроченные огурцы, вымоченные в уксусе, дешёвый сыр.

Пощечина.

В моих мёртвых глазах на мгновение, может, полсекунды, а то и меньше, проносится удивление, или что-то похожее, только словно сквозь толщу воды. Зрачки расширяются, включается симпатическая нервная система, сердце бьется сильнее, давление повышается, адреналин... Заткнись, Внутренний-неудачник-медик-позор-семьи-Джо. Просто заткнись. Левую щеку щиплет. Это возвращает к жизни. Интересно, если я попрошу его ударить меня еще раз, он вызовет психушку или просто уволит?... Неужели он научился читать мысли? Этот смуглокожий, жирный, лысеющий мужчина с отвратительными золотыми зубами и густыми бровями, напоминающими две щетки для обуви. Или просто на моем лице всё было написано?

Мою загаженные людьми столы. Ощущение, что убираюсь на скотском дворе, как можно есть мимо рта настолько, что из-под крошек не видно коричневого деревянного стола? Новые заказы, разбитые тарелки.

Пощечина.

В следующий раз уроню что-нибудь специально, чтобы меня посильнее огрели. Приятное ощущение на фоне вечного ничего.

После работы запихиваю в карман поношенной синей куртки огрызки пиццы. Точнее, сплошного теста. Мой КБЖУ давно превратился в УН, то есть углеводы и никотин.

Шаркаю ногами по грязному чёрному снегу, напоминающему нефть больше, чем землю вперемешку с растаявшей водой. Хлопья снега, тонкие, прохладные, падают на отросшие на затылке волосы, нос, ресницы. Я даже не смахиваю, это требует лишних действий, а мне еще нужно дожить до дома в консервной маршрутке. Тёплое дыхание всё равно заставляет их таять, оставляя на лице капли влаги. Можно считать, что я умылся?

Плюхаюсь на деревянную скамейку, морщась от боли в забитых от ходьбы ногах и неприятных ощущений в заднице, где кости таза норовят протереть седалищные мышцы и кожу. Хочется снять со стёртых до мозолей и крови ног ботинки и опустить их в холодный снег. Только эта мысль проносится, как краем глаза замечаю подходящую к остановке девушку. Красная шапка, красный шарф, зелёная куртка. Что за светофор такой? Наверное, мои брови нахмурились. Но я ничего не могу поделать, слишком яркое пятно для улицы, напоминающей картинки из черно-белых фильмов. Она здесь неестественна, абсурдна.

Отведи глаза, придурок, напугаешь человека.

Глаза не слушаются, видимо, мозг, перегруженный за день, цепляется за единственное пятно красок в пейзаже. И не зря. Вот мгновение, неосторожный шаг. Девушка летит вниз с такой скоростью, что её одежда сливается в мазок краски художников-импрессионистов. Ван Гогу бы понравилось. Глухой удар, тихий стон, судорога по телу. Я всё сижу, не скрывая своего удивления. Надо что-то сделать? Она пытается приподняться на локтях, и я вижу на её лице грязь, перемешанную с такой же красной жидкостью, что и её шапка с шарфом. Кровь? Конечно, кровь, или ты думал, это безтелесный ангел? Ангелы не падают плашмя на землю, разбивая носы. Точнее, падают, но потом становятся теми еще чертями, которые давно отвели мне котёл в аду. Надеюсь, она всё же не ангел, потому что, если станет дьяволом, я не против, чтобы она пытала меня каждую ночь.

Ты плохой человек. Скажи что-нибудь.

Открываю и закрываю рот, как рыба на суше. Собираюсь с мыслями и встаю со скамьи, нагретой под моей задницей. Делаю шаг вперед, ещё один. Сажусь на корточки, под сопровождением вечной симфонии «хруст в коленях». Пялюсь на неё, но, слава богу, она не видит. Взгляд рассеянный, видимо, потемнело от боли. Сглатываю и хрипло, чуть перейдя на фальцет от странной тревоги, спрашиваю:

— Вам нужна помощь? Может, скорую вызвать?

Прекрасно. Ты просто гений. Ей же не нужна помощь, полежит, кровью истечет, да побежит разукрашивать бледный мир своей чертовой курткой цвета листа салата «Айсберг», что я так люблю в чизбургерах, оставляя после себя красные пятна крови, словно раздавленные сапогами ягоды вишни.

Помогаю ей сесть на колени. Достаю телефон, включаю фонарик и вожу перед глазами, проверяя реакцию зрачков. Ну а что еще сделать в такой ситуации? Зрачки реагируют нормально. Глаза у неё широко раскрыты, то ли от шока и боли, то ли от моих действий и вопросов дегенерата. Нужно что-то сказать.

— Вы по поводу носа не переживайте. Если кто-то спросит, что с носом, смело говорите: «Первое правило “Бойцовского клуба” — ничего не говорить о “Бойцовском клубе”»...

Я ожидаю пощечину. Третью за день. Она моргает, отчего по щекам катятся скопившиеся в уголках глаз слезы, размывая кроваво-шоколадное месиво на лице. Что ты несешь? Какой «Бойцовский клуб»? А если она не читала Чака Паланика? Ты выглядишь как псих, быстро отпусти её плечи!

Секунда. Мысленно готовлюсь к крикам, истерикам, ударам, потере сознания.

Громкий смех, истеричный, заливистый, вперемешку с рыданиями, отчего в её рот затекают грязные солёные слезы и металлического вкуса кровь. Чувствую этот запах железа, хотя нахожусь на расстоянии вытянутой руки.

На лице появляется идиотская улыбка, потрескавшиеся губы болезненно растягиваются, но я уже ничего не замечаю.

Так я познакомился с ней.