Под лунным светом

Волшебный свет рекой омывал окружавшие меня голые деревья, разделялся в их ветвях на сотни лучиков, щекотавших моë лицо. Ночь оказалась безветренной, и приятный речной бриз доходил до меня какими-то жалкими обрывками, оттого приходилось довольствоваться обычной ранневесенней прохладой.

Я любил сидеть здесь, на этой Богом забытой застарелой каменистой набережной, где и днëм-то не водилось народу, а ночью и подавно никого не встречалось. Не могу точно сказать, почему же я, вместо того, чтобы предаться сновидениям в удобной кровати посреди маленькой, идеально прибранной, не побоюсь этого слова, кельи, уже несколько лет каждые сутки проводил почти полночи здесь, невзирая на то, что на следующий день нужно было ехать на работу в затхлую контору аж на другом конце города. Вроде как, если постараться говорить простым языком, здесь словно растворяется вся человеческая суета, и можно свободно предаться идущим из самых глубоких недр сознания размышлениям. Больше я ничего не делаю: ни пишу, ни рисую, хотя пробовал и то, и другое, только думаю; думаю о посредственностях, что происходят в моей (довольно заурядной) жизни и жизнях родных и друзей; о том, что никогда не сбудется, о невозможном и непостижимом. Разве что, такие гадости как большая политика и отношения внутри “высшего” общества обходит меня стороной. Хотя, порой, возникают и такие мысли, о которых стыдно говорить даже в “низшем” обществе. А здесь я иногда совсем забываюсь, и начинаю говорить вслух.

Но я отвлëкся. Как я ранее уточнил, люди в этом месте бывают крайне редко. Настолько, что мощëная серым камнем дорожка выглядит так, словно по ней никогда никто не ходил. И сегодняшняя моя ночь не ничем не отличалась от сотен предыдущих ночей на этой умиротворëнной набережной. Разве что, луна сегодня оказалась особенно яркой – ничего, кроме неë, на абсолютно чëрном небе я не наблюдал. Даже самые яркие, обычно мерцающие холодным светом звëзды не соизволили показаться, поэтому я наблюдал только громадный бледный диск, испещрëнный серыми пятнами кратеров, идеально отражающийся в неподвижной водной глади.

Не знаю в какой момент, но я, будто загипнотизированный, ни о чëм не думая уставился на неë.

– Красиво… – единственное, что тогда смогло вырваться из моих уст прямо перед тем, как на уровне подсознания пришло понимание – что-то определëнно не так. Древнее чувство тревоги, сопряжëнной со страхом перед неизвестностью, которая может быть как угрозой, так и благом.

– Смотрю, вам тоже нравится луна, так? Сегодня она прямо-таки волшебная, – раздался голос позади. Глубокий, малость хрипящий, определëнно старческий.

Можно было ожидать всего, чего угодно, кроме появления кого-то кроме меня в этом месте. Напуганный, я моментально вскочил с насиженного места и обернулся, готовый при необходимости даже вступить в драку с тем, кто стоял за моей спиной (а драк я всегда избегал, уж больно слабыми руками природа наградила).

Драки, благо, не случилось. Передо мной, освещëнный белëсым светом, стоял мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, одетый весьма старомодно – серый костюм-тройка с выделяющимся зеленым галстуком, серый же плащ и мягкая фетровая шляпа. Сам он резво отошëл на несколько шагов назад, поднял руки и пролепетал:

– Спокойно, дорогой, я напуган не меньше вашего, – слова прозвучали вполне искренне, в их подтверждение старик широко раскрыл ладони, показывая, что в них ничего нет, и предрекая мой следующий вопрос, продолжил: – Я просто увидел вас здесь, такого же одинокого, и подумал: “А почему бы мне не присоединиться к этому господину?”. А излишний раз нервничать нам с вами ни к чему, это мешает думать.

– Начнëм с того, кто вы вообще такой? – мой голос, что неудивительно, дрожал.

– Такой же ночной скиталец, как и вы, – губы незнакомца расплылись в какой-то блаженно-ироничной, при том беззлобной ухмылке. – Опьянëнный вечными грëзами, это всë, что я могу о себе сказать, ведь более во мне нет ничего интересного, кроме способности произносить долгие утомительные речи. Позвольте присесть? – его вычурно-интеллигентная, даже старинная манера общения не внушала доверия, но я, тем не менее, согласился, сохраняя настороженность:

– Пожалуйста.

– Спасибо, – старик аккуратно присел на каменистых дорожку, мельком глянул на Луну, перевëл взгляд на меня. – Что же вы? Садитесь тоже, не бойтесь меня, я не кусаюсь, даже если очень сильно захочу. Я, наверное, заставил вас разнервничаться своим внезапным появлением, так? Отвечайте честно, прошу.

– Да, есть такое, – ответил я честно, пока старик сверлил мою душу своими очень ясными для такого возраста, большущими голубыми глазами, в зрачках которых блуждали блики лунного света.

– Не нужно лишний раз тревожится по мелочам – это вредно для здоровья. И тем более, если будете часто нервничать, то никаких нервов не останется, а это, поверьте мне, как человеку без нервов, очень плохо.

– Верю, – уже спокойнее ответил я, и уселся на некотором расстоянии от незнакомца, ибо голос разума подсказывал всë-таки сторониться этого человека, как бы он себя не презентовал.

– Вы ведь сказали, что луна «красивая», так? – нарочито не дав мне ответить, старик продолжил: – Это наилучший эпитет, которым еë можно описать. Мы с вами долго могли бы говорить, насколько это небесное тело обворожительное, сидели бы и несколько часов осыпали еë такими комплиментами, которые ни одна девушка в своей жизни не услышит от мужчины. Кстати, девушки уж всяко лучше мужчин могут очаровывать словами. А вы сказали максимально просто и лаконично – «красивая». Большего и не требуется.

Ответа я не нашëл, впрочем, ему он, кажется, не требовался – он завороженно осматривал тëмное небо с гигантским белым диском посреди него. В этом человеке, не смотря на пожилой возраст, крылось какое-то несоизмеримое количество жизненной энергии, которой он стремился поделиться со мной.

– Вы… Часто здесь бываете? – всë-таки выдавил я после минуты напряжëнного молчания.

– Не сказал бы, что сильно часто. Здесь, конечно, красиво и уютно, в особенности сегодняшней ночью, но мне куда предпочтительнее необъятные просторы лугов и полей вдали от города, где единственное, что способно побеспокоить – назойливые насекомые, если я прихожу туда летом, и внезапно поднявшийся ветер. В таких местах на меня накатывают такие странные и неописуемый чувства, что хочется навсегда спрятаться от всех людей, от этого, знаете, обрыва на бурном водопаде жизни, заставляющего нас всë грести, грести, и грести против течения, дабы не упасть в пропасть, на дне которой будут ждать лишь острые камни.

Я, по-правде говоря, с трудом воспринимал то, что он так воодушевлëнно говорил. Уже успел расслабиться, – промелькнула тревожащая мысль. И действительно, за такой короткий промежуток времени мой мозг успел погрузиться в релаксационное, близкое к полусну состояние. Уж про то, насколько утомительны его речи, старик не соврал.

– Тоже любите побыть в одиночестве? – всë-таки нашëл я в себе силы заговорить, пусть вопрос и был глупым, ибо ответ на него я получил гораздо раньше. – Я сам, как-то, прячусь последние годы.

– От чего вы прячетесь? От гадкого противного социума? От абсурдного в каждом проявлении мира? – слова сопороводила безобидная ироническая усмешка.

– Наверное, да. Не то, чтобы, «гадкого», просто… Не моë это всë, как будто. Хочу убежать куда-нибудь, а бежать некуда.

– И всë-таки вы убегаете, убегаете сюда, тëмными бессонными ночами, – старик ткнул пальцем меж плиток, где из сырой земли пробивались заверенные пожелтевшие травинки. – Ну а почему бы и нет, если вам это нравится? В конце концов, вы обретаете здесь покой, которого так не хватает в нашей вечно бегущей жизни, так?

– Ну, не то что бы. Просто хочется разгрузить голову после тяжëлого дня. А спать не хочу ложиться, потому что быстро проснусь, и вот он – новый день с новыми проблемами, а меня всë старые докучают, даже если они давно решены.

– Знаете, дорогой, то, что кажется вам проблемами, зачастую оказывается лишь поправимыми временными трудностями, из-за которых вы лишний раз тревожитесь и доводите себя до нервного срыва, а это, поверьте мне, очень нехорошо, – его лицо сделалось максимально сьрьëзным, улыбка сошла на нет.

– Не всегда эти трудности поправимы.

– Тем более! Все эти моменты переживаются один раз, и пусть они оставляют в нашей душе глубокий след, не стоит тащить их за собой всю жизнь. Только дурак будет ругать себя за то, что он не в состоянии был предотвратить, – старик снова загадочно улыбнулся.

– Ваши слова не имеют смысл, но я предпочитаю помнить всë, что произошло со мной хотя бы ради того, чтобы это не повторилось снова.

– Справедливо, справедливо. Вы не хотите совершать ошибок, только вот вы будете их совершить, всегда и везде, – он снова помрачнел. – Крайне редко ситуация, когда с первого раза всë получается наилучшим образом, и обычно это сопряжено с великой удачей конкретного человека; в своей сути чистой случайностью, которую вселенная решила даровать именно этой персоне.

– Человеческий опыт тоже имеет важность! – я слегка повысил голос. Мыслительный процесс старика, выливающийся в пространные ответы, оказался непосильной загадкой. Да чего он вообще пристал ко мне? Зачем я разговариваю с ним? – вертелись в голове мысли.

– А я этого и не отрицаю. Вот мы с вами сейчас сидим здесь, потому что знаем, что тут спокойно, что вот-вот начавшаяся весна не пугает нас своим холодом, что здесь открывается отличный вид на реку и госпожу Луну, – он восторженно взмахнул рукой, затем провëл ей по тëмно-жëлтым травинкам. Так аккуратно, словно гладил новорожденного котëнка. – Мы не просто знаем, а ещë можем догадываться, где нам будет хорошо, а где плохо, что принесëт радость, а что будет горем. Знаем, куда мы можем убежать и спрятаться.

– Попробуйте ещë спрячьтесь от этого мира. Он всегда находит и заставляет возвращаться в него. В места, полные фальши и претенциозных людей. Я просто не понимаю, как они могут наслаждаться всеми этими… этими… увлечениями, когда вокруг происходит такой абсурд! – моя собственная манера речи вдруг сделалась излишне высокопарной и неестественной.

– Вы про что конкретно, позвольте узнать?

– Да про всë! Я не понимаю, с чего это вдруг люди должны в чëм-то соревноваться друг с другом, иногда даже в самых... тупых вещах! Я не понимаю, почему мы не можем сделать так, чтобы каждый жил своей равномерной жизнью? – Что-то я разошëлся, да ещë и при незнакомце. Но что сказано – то сказано, и я ещë не договорил. – И я не имею ввиду «Отстать друг от друга» как говорят некоторые люди, не хлебнувшие настоящей жизни, я говорю как раз про то, что все наши социальные отношения – это абсурд! Понапридумывали себе тысячи обязательств, которые сами же не соблюдают, делят друг друга по категориям, совсем не ценят блага вокруг нас. Извратили и изгадили даже самые простые вещи. Я, вот, даже сразу не могу сказать, чем именно недоволен, всë общество как-будто абсурдно! Поэтому я сижу здесь и перевариваю всë это каждую ночь.

Я посмотрел в глаза старику – он внимательно слушал меня, улавливая каждое слово, помолчал несколько секунд, и звонко захохотал, будто и не было ему пятидесяти (Или сколько ему там), затем резко оборвал смех, сохранив на лице улыбку.

– Конечно, мир абсурден. Я бы даже сказал, что отвратительно абсурден! – голос его стал слегка более хриплым и тихим. – Но в этом и заключается его очарование. Какие бы якобы неприемлимые действия мы не совершали, всегда важно помнить: неприемлимы они только для достаточно узкого пласта людей; всегда найдутся те, кто поддержат нас и помогут. Поэтому, покамест вы молодой и энергичный, творите всë, что пожелаете! Всë в рамках приличия, адекватности и встроенной в нас моральной программы, конечно, – старик подмигнул. – А люди, поверьте мне, бывают хорошими. Хороших людей очень много, и они прекрасно понимают, насколько абсурден мир вокруг. Они ищут таких же единомышленников, и поэтому сами потянулся к вашему сверкающему гению, а при необходимости помогут в трудную минуту советом.

– Я бы так не полагался на незнакомцев, а уж тем более на их советы, какими бы хорошими они не казались. Советовать каждый может, а как доходит до дела – люди сразу пропадают.

– Всë верно, никто не хочет совершать ошибку, как я раньше говорил. Люди, в большинстве своëм, хотят учиться на чужих ошибках; осуждать их за это будет глупо, потому что мы сами – я имею ввиду вас и себя, хотим, чтобы всë получалось с первого раза и наилучшим образом, так? Так. Ах да, я уже говорил это, простите, старость – не радость, – он развëл руками. – Тяжело, когда забываешь элементарные вещи под давлением времени, но что уж тут поделать.

– Не повезло нам родиться в такое время, – я глубоко, тяжело вздохнул, подогнул колени и положил на них голову. – Старым, молодым, детям – никому не легко. Сам сколько лет уже пытаюсь найти себя, а выходит всë так, что я оказываюсь здесь почти каждую ночь, смотрю на реку, тëмное небо и понимаю, что в какой-то момент просто забуду всë, чему научился, и сгину в бездне. В тëмной, бесконечной бездне, так и не узнав, кто я на самом деле и в чëм моë предназначение.

– А по-моему вы уже нашли себя. Вы – мечтатель! Самый настоящий мечтатель, который мечтает о преобразовании мира, мечтает о любви и людской доброте душевной, мечтает о вечности, в которой все заживут счастливо! Проблема только лишь в том, что вы ничего не делаете для этого, и я не могу вас осуждать. Большинство людей не поймëт, ведь никто не хочет встречаться с проблемами лицом к лицу, и люди сейчас хотят убежать сами от себя, оттого бесконечно исследуют Землю и стремятся в тëмные глубины космоса, к самым ярким звëздам, внутри которых заключены элизиумные мечты.

– Мечтатель… Интересное предположение. Во всяком случае, мы с вами родились слишком поздно, чтобы исследовать Землю, и слишком рано, чтобы бороздить космические просторы, поэтому нам остаëтся только мечтать, – уголки моих губ непроизвольно изогнулись в бессильной улыбке. По-крайней мере, я вообще улыбнулся, впервые за последнюю неделю.

– Зато у нас есть бесконечные просторы человеческого разума! Люди иногда бывают столь гениальны, что просто поражешься. Вот вы не раз, пусть и ненапрямую сказали, мол: «Люди в основной массе плохие и ненастоящие». Так вот, здесь хочется вам возразить: люди просто разучились чувствовать. Нас с самого детства учат, что искренность – проявление слабости, а слабость легко подметят наши враги и используют против нас. А что же это за враги такие? Ни разу не видел настоящего врага в буквальном, семантическом значении слова, всегда то оказывались лишь соперники в интеллектуальных играх. И даже это соперничество иногда столь искусственно и навязано, что в своей сути глупо и… абсурдно. Да, абсурдно, так и скажу. Это соперничество, между прочим, подавляет всякий людской гений.

– А в чëм, собственно, выражается этот ваш «гений»? – справедливо поинтересовался я, совершенно не желая задеть моего собеседника.

– Ну это же просто: в способности осознать собственную никчëмность, и обернуть еë на свою пользу! Вот вы так поняли, что ничего не способны изменить в этой жизни, и стали мечтателем, чьи идеи могут дать толчок чьим-то действиям по изменению мира в лучшую сторону, что бы под этим не подразумевалось. Поэтому скажу: мечтайте! О лучшем мире, о лучших людях, обо всëм.

– А каков ваш гений? – я посмотрел старику прямо в глаза, но его это совершенно не смутило, теперь уже он пронизывал прямо в душу своим взглядом.

– Сидеть здесь, под лунным светом, и разговаривать с вами, – полупрошептал он, и посмотрел на громадный диск луны посреди уже не такого тëмного неба; близится рассвет. – Хорошо сейчас, правда? Скоро станет совсем тепло, гордо воспрянут подснежники, деревья окутает зелëный бархат, – он вырвал из земли жухлую травинку. Родится столько новых жизней. Следом знойное лето, когда огонь солнца растопит даже самые заледеневшие сердца, – последние слова он произнëс так мечтательно и тихо, что мне пришлось напрячься, чтоб расслышать их.

– Не люблю лето. Жара, насекомые – не мое это. Зимой спокойнее всего, и в людях словно просыпается что-то такое… чувственное, не знаю, как сказать.

– А мне, знаете ли, не нравится зима в этих краях. Мало того, что холодно, так ещë меня самого охватывает какая-то тяжëсть вкупе с беспокойством. На все три месяца, представляете? Только декабрьские и январские праздники снижают мою тоску, самую малость. Но и летом по-своему тяжело, и я не про жару с насекомыми, а про усиливающуюся суету в головах людей. Сами, наверное, замечали кашу в своей голове? И почему только жизнь преподносит нам такие интересные инциденты…

– Такова наша доля, – сам не ожидая, выпалил я.

– Что? – мой собеседник ошарашено уставился на меня, словно я озвучил самую морально недопустимую и табуированную мысль на свете.

– Жить эту жизнь, – откровенно говоря, я сам не до конца не понял, что имел ввиду. Складывалось ощущение, что мне попросту не хватило гибкости ума, чтобы описать свою мысль, если человеческий разум вообще был способен еë описать. – Именно так: жить эту жизнь, мечтать, и любить.

На меня вдруг нахлынуло такое спокойствие, какое случается только у совсем отчаявшихся людей, коим безразличны дальнейшие события. Но мне спокойствие ощущалось сродни просветлению, только вот я, иронично, не понимал, что же я только что понял.

Я глянул на своего ночного собеседника, хотел что-то сказать, да не смог. Вскочил, оглядел весь мост, протëр глаза, но ситуация никак не поменялась.

Никого, кроме меня, на набережной не было.

Небо стремительно светлело, а Луна всë так же смотрела на меня извечно-холодным взором.