Под нездешним небом

Кларнёв проснулся, выловил себя из воскового воздуха и поднял глаза. Над стебельками прядей волос нависали стебельки сухой суданки, над ними — старый утёс, выше всех — войлок нездешних небес. Облаков не видать. Смуглое марево. Жара.

Подле Кларнёва дремала женщина, прикрывавшая одной рукой лоб и протянувшая другую к нему. Тонкая, белая, нагая, покрытая пеной песка. Только б смотреть. Вдали кричали чайки, шептали волны.

Наклонившись, Кларнёв поцеловал женщину в лоб, поднялся. Пот полз по вискам подобно парафину по свече. Переступив сухую камку, Кларнёв потихоньку вошёл в воду по пояс, затем погрузился целиком. На далёком холодном дне дрожали диковинные водоросли, и белел всё тот же песок, покоились раковины. Нашарив одну побольше, Кларнёв перевернулся, с силой взмахнул руками и спустя несколько секунд поднялся к солнцу, смахнул капли с глаз, огляделся.

Женщина сидела на подстилке, где недавно спала, и, прикрываясь от ярких лучей, смотрела ему в глаза. Он подошёл, и они сблизились, обнялись. Кларнёв сел вплотную, окружив своей рукой её тонкие плечи, и надолго они, точно сухие стволы, оцепенели.

Прокатились сверху рокочущим грохотом колёсные диски товарного поезда, мигнула крыльями жёлтая бабочка — минул полдень, а они всё сидели. Раковина высохла и будто уменьшилась. Каждый вспоминал, вздыхая; каждый, вспоминая, вздыхал. Тогда было утро, апрель, мягкий ветер млел вверху, и колкие иглы ломались под ногами. Тогда, четыре месяца назад, закончилась их радость без жизни и наступила жизнь без радости.

И меж золотистых кедров звенели зеленоватые лучи. Янтарные звёзды росы забирались в беспорядочные причёски. Двое брели путями, проложенными не для них. Точно дикие звери, стенали над ними стволы. Между ними не было сказано много слов. Она спросила:

— Отправил письмо?

Он отвечал:

— Отослал.

Она смотрела в его большие, как море, глаза, он отрешённо окидывал ими даль.

Волны накатывались стройными рядами, как роты солдат.

— Когда это началось? С чего? — женщина смотрела на волны, будто уже тонула в них.

— Теперь уже поздно думать об этом, — Кларнёв смотрел в широкое небо и, расставив пальцы, погружал их в песок. Стебли суданки совсем стихли.

Письмо в защиту арестованного за письмо в газете оборачивается арестом. Кларнёв вырвал пальцы из песка и, выпрямив спину, швырнул горстью в неизменно накатывающие волны.

— Разве это не восхитительно? — вдруг почти крикнул он и вскочил.

— Только своим ужасом, — женщина поднялась следом, но быстро села в растущей тени утёса.

— Да, им, — Кларнёв вглядывался в бездонно синюю даль, вдруг обмяк и опрокинулся навзничь. Женщина осталась сидеть, сгорбив спину.

Просторы непосильно тесной квартиры из двух комнат и одного нескладно узкого окна казались теперь необъятными. Сколько ненужных раньше вещей теперь были совершенно необходимы! Нет места в чемоданах. Не было, впрочем, и неизбежной при бегстве спешки. Медленно, уподобясь то ли цаплям, то ли журавлям, двое передвигались меж неубранных постелей и несобранных вещей, то и дело подбирая одной рукой очередную безделицу и вмиг замирая, точно под гипнозом. Кларнёв смотрел на далёкую, как тихий сон, фотографию, повешенную под потолком. Большая и бестолковая, она лучилась счастливыми улыбками супругов Кошкиных, вдвоём обнимающих с разных сторон вековую сосну.

— Елена, — позвал Кларнёв.

Она подошла, покачивая томиком Мандельштама.

— Что с ней? — он кивнул в сторону блестящей рамки.

Елена покачала головой и отвернулась. Кларнёв вздохнул, только теперь прикидывая цену подписи жены под прошением освободить её мужа, написанным его, Кларнёва, рукой. Она могла остаться и беречь дом, беречь себя. Кларнёв обернулся и, увидев, что Елена вышла, пробормотал: «Но ведь это и был единственный способ спасения». И именно в этот момент во вездесущей тишине квартиры 34 взлетел взвинченный временем дверной звонок.