Под ногтями

Вызов пришёл в пятницу, под вечер. Виктор как раз собирался домой — спина ныла с самого утра, и он уже предвкушал, как ляжет на продавленный диван, подложит под поясницу свёрнутое полотенце и включит телевизор. Не судьба.

— Комаров, у тебя ещё один, — сказал Сергей, выглядывая из каморки, которую гордо называл офисом. — Колян уже в машине. Адрес скинул в вотсап.

Виктор вздохнул, потёр поясницу и вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, забрался под воротник старой «аляски». Ноябрь в Заозёрске был гнилой — снега почти нет, зато ветер с реки пробирает до костей. Он закурил, затянулся глубоко, глядя на обшарпанную пятиэтажку, где они сегодня уже убрали две квартиры. Одна — бабушка, умерла в своей постели, дочь вызвала клининг, чтобы не возиться самой. Вторая — алкаш, захлебнулся рвотными массами. Обычный день.

— Чего стоишь? Поехали, — Коля высунулся из окна старого «Соболя», который служил им и транспортом, и складом. — Там профессор какой-то, говорят, давно лежит. Квартира большая, наверное, часа на два работы.

Виктор молча сел в машину. Коля, как обычно, трещал без умолку — про какую-то девушку, про то, что начальник опять задерживает зарплату, про то, что надо бы валить из этой дыры в областной центр. Виктор слушал вполуха. Ему было сорок два, и он давно понял: валить некуда и незачем. Работа есть — уже хорошо. Деньги платят — ещё лучше. А остальное приложится. Или нет.

Дом профессора оказался сталинкой в центре — массивной, с высокими потолками и широкими лестничными пролётами. Лифт не работал. Поднялись на четвёртый этаж пешком. Виктор берёг спину, ступал осторожно, держась за перила. Коля скакал через ступеньку, насвистывая что-то блатное.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти — серая, с запавшими глазами, в накинутом на плечи пуховом платке.

— Вы из клининга? — спросила она тихо. — Проходите. Я соседка. Ключи у меня. Родственников нет, я в ЖЭК позвонила, они сказали — нанимайте кого-нибудь, мы трупы не вывозим.

— Сами разберёмся, — бодро сказал Коля, натягивая бахилы. — Где он?

— В спальне. Только вы это… осторожнее там. Он… странный.

— Все они странные, когда полежат, — хмыкнул Коля. — Не переживайте, нам не привыкать.

Виктор ничего не сказал. Надел перчатки, бахилы, поправил респиратор. Вошёл в квартиру.

Первое, что бросилось в глаза — запах. Вернее, его отсутствие. Обычно в квартирах, где долго лежит тело, стоит тяжёлый, сладковатый дух разложения, от которого не спасает даже респиратор. Здесь пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, но не гнилостным. Скорее, как сухие травы или прелая листва в осеннем лесу.

Второе — сама квартира. Она была забита вещами, но не бессистемно, как у барахольщиков, а с каким-то странным, непонятным порядком. Вдоль стен громоздились стеллажи с книгами и папками. На столах — карты, испещрённые пометками, с прожжёнными краями и засаленными углами. У окна стоял штатив с теодолитом — прибором, который Виктор видел только на картинках. Объектив теодолита был направлен не в окно, а в пол. Словно профессор измерял что-то под собственным паркетом.

На стенах висели геологические карты. Виктор мельком глянул на одну — «Покровское», «Чёртов Клин», «Лесной». Названия ничего ему не говорили. Он скользнул взглядом дальше.

— Глянь, чего тут, — Коля уже рылся в бумагах на столе. — Прям учёный. Карты, схемы. О, дневник.

— Не трогай, — сказал Виктор.

— Да чего там, интересно же.

Коля открыл дневник, пролистал. Хмыкнул.

— Слышь, тут какой-то бред. «Тепло. Греет. На глубине четыре метра — плюс восемнадцать. Живёт». Чё за херня?

— Положи, — повторил Виктор. — Работать иди.

Коля бросил дневник на стол, пожал плечами и пошёл в спальню. Виктор задержался у стола. Взял дневник. Почерк был старческий, дрожащий, но разборчивый. Последняя запись — та самая, про тепло и «живёт». А перед ней — несколько страниц, заполненных цифрами, графиками, какими-то формулами. Виктор ничего не понял. Положил дневник на место.

В спальне Коля уже приступил к осмотру. Тело профессора лежало на кровати, укрытое одеялом до подбородка. На первый взгляд — обычный покойник. Но когда Виктор откинул одеяло, стало видно: что-то не так.

Профессор умер давно. Неделю, может, две назад. Но тело почти не разложилось. Оно высохло. Кожа натянулась на костях, приобрела желтовато-коричневый оттенок, как старый пергамент. Глаза ввалились в глазницы, губы ссохлись, обнажив зубы в жутковатой ухмылке. Руки были сложены на груди, пальцы скрючены, ногти — длинные, жёлтые — впились в ладони.

— Мумия, — присвистнул Коля. — Как в Египте. Чё с ним случилось-то?

— Холодно в квартире, — сказал Виктор. — Отопление еле тёплое. Сквозняк из окна. Высох.

Он говорил спокойно, но внутри что-то царапнуло. Он видел мумифицированные трупы и раньше — в сухих, хорошо проветриваемых помещениях такое бывает. Но здесь было что-то ещё. От тела не пахло смертью. Пахло той же сухой сладостью, что и во всей квартире. И ещё — землёй. Влажной, тёплой землёй, как на грядке весной.

Виктор наклонился ближе. Из ноздри профессора, из левой, торчала тонкая белая нить. Она тянулась к подушке, исчезая в складках наволочки. Виктор машинально взял её двумя пальцами, потянул. Нить вышла легко, без усилия. Длинная, сантиметров десять, полупрозрачная, с едва заметными утолщениями на конце. Похоже на корешок. Виктор повертел её в пальцах, брезгливо поморщился и бросил в мусорный пакет.

— Чё там? — спросил Коля, который уже натягивал защитный костюм.

— Ничего. Паутина.

Они приступили к работе. Упаковали тело в специальный мешок, заклеили швы скотчем. Коля, как обычно, халтурил — мешок завязал кое-как, скотч налепил криво. Виктор поправил, затянул потуже. Потом начали уборку. Протёрли поверхности, собрали мусор, вынесли из квартиры всё, что подлежало утилизации. Работа заняла около двух часов.

Когда закончили, Коля стянул перчатки и потянулся.

— Ну чё, по домам? Я завтра с утра на другой объект, а ты?

— Не знаю, — сказал Виктор. — Как позвонят.

Они вышли на лестничную клетку. Виктор запер дверь, отдал ключи соседке. Та молча взяла, кивнула и закрылась изнутри на два замка.

На улице стемнело. Ветер усилился, гнал по асфальту сухую снежную крупку. Виктор достал термос, налил чай в крышку, сделал глоток. Чай был горячий, сладкий. Он протянул термос Коле. Тот отхлебнул прямо из горла, поморщился.

— Слышь, Вить, а странный дед был. Карты эти, записи. Ты читал, чё он писал? Про корни какие-то. «Корневая система на глубине трёх-четырёх метров, аномальная температура почвы». Ты представляешь? У него тут целое исследование было.

— Учёный, — пожал плечами Виктор. — Им положено странное изучать.

— Ага, изучать. — Коля сплюнул на землю. — Ладно, поехали. Мне ещё в магазин надо.

В машине Коля снова трещал, но Виктор не слушал. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые дома, голые деревья, редких прохожих. Что-то не давало ему покоя. Не тело, не дневник, не карты. Запах. Сладковатый, едва уловимый запах, который он чувствовал в квартире профессора. Он преследовал его до сих пор. Словно въелся в одежду. Или в кожу.

Дома Виктор сразу пошёл в душ. Долго стоял под горячей водой, тёр тело мочалкой до красноты. Потом надел чистую футболку, лёг на диван, включил телевизор. Новости, футбол, какое-то ток-шоу. Он не вникал. Мысли возвращались к профессору. К его высохшему телу. К тонкой белой нити, которую он выбросил в мусор.

Он заснул под бормотание телевизора. Снилась ему тёплая, влажная земля, из которой тянулись вверх бледные, полупрозрачные ростки. Они шевелились, извивались, тянулись к нему. И пахли сладким.

Утром он проснулся с тяжёлой головой и неприятным привкусом во рту. На работу не позвонили. Он провалялся в кровати до обеда, потом встал, сварил пельмени, поел. День прошёл впустую. Вечером снова лёг.

А через два дня позвонил Коля.

*****

Звонок раздался в среду, ближе к обеду. Виктор как раз разогревал вчерашние макароны на плите — плита старая, конфорка грела через раз, и он стоял, придерживая сковороду, чтобы не кренилась. Телефон завибрировал в кармане. Он глянул на экран: «Колян».

— Да, — сказал Виктор, зажимая трубку плечом.

— Вить, привет. Слышь, я чёт приболел. Температура, горло дерёт, голова чугунная. Ты это… если мимо поедешь, закинь аспирина, а? А то у меня в аптечке только зелёнка и бинт просроченный.

Голос у Коли был сиплый, но не тревожный. Обычный голос простуженного человека, который уверен, что через пару дней встанет на ноги. Виктор перевернул макароны лопаткой, подумал.

— Скорую вызови.

— Да ну, нафиг. Чего я, умираю, что ли? Просто простуда. Отлежусь. Так заедешь?

Виктор молчал. Ему не хотелось никуда ехать. Спина с утра опять давала о себе знать — тупая, ноющая боль в пояснице, которая то затихала, то напоминала о себе при любом неловком движении. Да и Коля… Коля был взрослым мужиком, сам мог дойти до аптеки или вызвать врача. Но что-то в его голосе — не испуг, нет, скорее какая-то непривычная вялость — заставило Виктора кивнуть самому себе.

— Завтра заеду. Или послезавтра.

— Давай, Вить. Спасибо. Жду.

Коля отключился. Виктор сунул телефон обратно в карман, снял сковороду с плиты, сел за стол. Ел быстро, не чувствуя вкуса. Думал о чём-то, сам не понимая о чём. В голове было пусто и немного тревожно, как перед грозой.

На следующий день он не поехал. Спина разболелась сильнее, он натёр её согревающей мазью, лежал пластом до вечера. Звонил Сергей — орал про какой-то срочный заказ. Виктор сбросил. Потом написал смс: «Заболел. Не могу». Сергей прислал в ответ несколько непечатных слов и отстал.

В пятницу утром Виктор проснулся с ощущением, что надо ехать. Прямо сейчас. Он натянул старые джинсы, свитер, куртку, закинул в карман упаковку аспирина и пару пакетиков «Терафлю» — всё, что нашлось дома. На улице было пасмурно, моросил мелкий дождь вперемешку со снегом. Машины у Виктора не было — он продал свою «девятку» год назад, когда понадобились деньги на лечение спины. Пришлось ехать на автобусе.

Коля жил на другом конце города, в хрущёвке на первом этаже. Виктор вышел на нужной остановке, поёжился от сырого ветра, закурил. Пока шёл к дому, заметил, что окна Колиной квартиры тёмные, хотя уже смеркалось. Странно. Коля обычно включал свет во всей квартире, даже когда спал — говорил, что в темноте ему неуютно.

Подъезд встретил запахом кошачьей мочи и сырости. Виктор подошёл к двери, нажал на кнопку звонка. Тишина. Подождал, нажал ещё раз — длинно, настойчиво. Никто не открыл. Он достал телефон, набрал Колю. Где-то в глубине квартиры затрезвонил мобильник — весёлая, дурацкая мелодия, которую Коля поставил себе на вызов. Телефон надрывался минуту, потом умолк. Виктор выругался про себя, подёргал ручку.

Дверь подалась.

Она была не заперта. Просто прикрыта, и язычок замка едва держался в пазу. Виктор замер. В висках застучало. Он толкнул дверь, и она медленно, с тихим скрипом, отворилась внутрь квартиры.

В прихожей было темно и тихо. Только откуда-то из глубины доносился едва слышный звук — мерное, ритмичное капанье воды. Кап. Кап. Кап. И больше ничего.

— Коля? — позвал Виктор.

Никто не ответил. Он сделал шаг вперёд, нашарил на стене выключатель. Свет зажёгся тусклый, жёлтый, от лампочки без плафона. Прихожая была пуста. На вешалке висела Колина куртка, на полу стояли ботинки — стоптанные, с налипшей грязью. Значит, дома.

Виктор прошёл в комнату. Там было темно, шторы задёрнуты. Он включил свет. Кровать не заправлена, одеяло скомкано. На тумбочке — кружка с недопитым чаем, на поверхности чая плавала белёсая плёнка. Виктор машинально отметил это, но не задержался взглядом. Он искал Колю.

На кухне никого. В ванной дверь приоткрыта. Оттуда и доносился звук капели.

Виктор подошёл, толкнул дверь. Она упёрлась во что-то мягкое, но подалась. Он протиснулся внутрь.

Коля сидел на полу, привалившись спиной к унитазу. Голова его была запрокинута и упиралась затылком в край сиденья, так что подбородок торчал вверх, обнажая бледное, в синеватых прожилках горло. Глаза открыты. Рот приоткрыт. Он не двигался.

Из ноздрей, из уголков губ, из-под век — отовсюду тянулись тонкие белые нити. Они были полупрозрачные, влажные, блестящие в тусклом свете лампочки. Нити тянулись вниз, к кафельному полу, к стенам, к ободку унитаза, исчезали в сливном отверстии раковины. Они оплетали его лицо, шею, руки, лежащие на коленях. Как паутина. Или как корни.

Виктор застыл на пороге. Сердце бухнуло в груди, потом замерло, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Он смотрел и не мог отвести взгляд. В голове было пусто, ни одной мысли. Только эта картинка — Коля, вросший в кафель, опутанный белыми нитями, похожий на муху в паутине.

Кап. Кап. Кап. Вода из неплотно закрученного крана падала в раковину. И прямо под струёй, в сливном отверстии, шевелился бледный росток. Впитывал влагу, пульсировал, рос на глазах.

Виктор сделал шаг назад. Потом ещё один. Он не кричал. Не звал на помощь. Он просто вышел из ванной, аккуратно прикрыл за собой дверь — плотно, до щелчка. Прошёл в прихожую, сел на корточки, прислонившись спиной к стене. Руки дрожали. Он достал сигарету, сунул в рот, попытался прикурить. Зажигалка выскользнула из пальцев, упала на пол. Он поднял её, прикурил, глубоко затянулся. Дым обжёг горло, но он даже не почувствовал.

В голове билась одна мысль: «Надо вызвать скорую. Полицию. Кого-нибудь». Он достал телефон, уставился на экран. Палец завис над кнопкой вызова. И замер.

Что он скажет? «Мой напарник врос в унитаз, приезжайте»? Приедут. Начнут задавать вопросы. Где работаете? «Чистый лист». Договор есть? Лицензия? Нет? Ага. А что вы делали в квартире профессора? Почему не сообщили о странном трупе? А раньше? А другие объекты?

Виктор представил, как его ведут в отделение, как допрашивают, как выясняют, что он работал нелегально, без трудовой, без отчислений. Как приплетают статью за незаконное предпринимательство, за сокрытие, за что-то ещё. И посадят. Или в дурку. И никто не поможет. Ни Коле, ни ему.

Он смотрел на экран телефона, пока тот не погас. Потом убрал его в карман. Встал. Ноги были ватные, но держали. Он оглядел прихожую. На вешалке — куртка Коли. На полу — ботинки. Всё, как всегда. Будто ничего не случилось.

Виктор вышел в подъезд, аккуратно прикрыл за собой дверь — так, чтобы замок защёлкнулся. Спустился по лестнице, вышел на улицу. Моросил дождь. Он закурил вторую сигарету, стоя под козырьком подъезда, и смотрел, как капли падают в грязные лужи.

Потом пошёл на остановку. Автобус пришёл через десять минут. Виктор сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу. В салоне было почти пусто — только старуха с сумкой-тележкой да парень в наушниках. Виктор смотрел на проплывающие мимо дома, голые деревья, серое небо. И ничего не чувствовал.

Дома он сразу пошёл в душ. Стоял под горячей водой, пока не кончился бойлер. Потом вытерся, надел чистую футболку, сел на диван. Включил телевизор — какое-то ток-шоу про измены. Смотрел в экран, не видя. В голове крутилось одно и то же: белые нити, открытые глаза Коли, мерное капанье воды.

Он просидел так до ночи. Потом лёг и долго не мог уснуть. А когда уснул, ему снова снилась тёплая, влажная земля и бледные ростки, которые тянулись к нему из темноты. Только теперь у ростков были лица. Лицо Коли. Лицо профессора. И ещё чьё-то — смутно знакомое, но неуловимое.

Утром он проснулся с температурой.