Под обожжённым сердцем

Ни хруста битых окон, ни осыпавшихся стен — коридоры стояли чистые, ухоженные, будто место всё ещё жилое. Запах медицинского спирта въелся в бетон, висел тяжёлым туманом. Лишь слой пыли и смятые бумаги, гоняемые сквозняком, выдавали, что здесь давно никого нет.

Гул ламп над головой давил, скрип шагов в пустоте резал слух.

Фигура впереди вела за собой нескольких человек. По дрожи в руках было видно — никто не хотел здесь находиться.

Они полезли в углы, гремели ящиками, вытряхивали бумаги на пол. Листы хрустели в руках, пачкались грязью с ботинок и всё равно не имели цены. Хотя, по правде, ценности здесь не видел никто.

Скользили глазами по строчкам, швыряли документы в сумки, ухмылялись. Слишком нелепым казалось написанное — будто сценарий дешёвого сериала, а не серьёзные записи. В конце концов, это реальный мир, а не телешоу.

***

[Документ №A-17/42]

Конфиденциально. Только для внутреннего пользования.

Дата: 14.03.2031

Объект исследования: Образец №KX-221 («Субъект β»)

Отдел: Лаборатория прикладной патологии

Ход наблюдений:

Зафиксированы устойчивые мутации в структуре белков, ранее не идентифицированные. Скорость репликации клеток превышает норму. Субъект демонстрирует высокий уровень агрессии при внешней стимуляции.

Заключение:

Рекомендовано немедленно прекратить дальнейшие испытания на активных носителях. Вероятность неконтролируемого распространения выше допустимых 0,7%.

Подписи:

Dr. Marcus Hale

Dr. Clara Jensen

Dr. Adrian Keller

[штамп: RESTRICTED]

[фрагменты: REDACTED]

Дополнения: Контроль невозможен. Утилизация обязательна. Зафиксирована быстрая деградация отделов головного мозга.

***

[Документ №C-14/89]

Тема: Субклинические маркеры заражения KX-221

– вспышки агрессии;

– бледность, серый оттенок кожи;

– мутность радужки, расширенные зрачки;

– спутанность речи;

– жалобы на бессонницу и сладковатый запах изо рта.

Заключение: отличить инфицированных от истощённых невозможно.

***

— Блядь, да они фантастику снимали, — проворчал один, листая бумаги. — Сцена для кинотеатра, не иначе.

Он захохотал, скомкал лист и сунул его в сумку.

— Хватит, на первый раз им этого хватит. Захотят больше — припасы пусть несут.

Сумки ушли на плечи, шаги ускорились. Атмосфера подвала давила и подгоняла убраться прочь.

***

— Это все документы?

— А чего ещё ждали? Чтобы мы вам всю контору вынесли? — ухмыльнулся один, отворачиваясь. — Платите копейки, а хотите полмира в кармане.

Язвительный тон сам прорывался наружу.

— И вы ещё называете себя «правительством»? Какое, нахер, правительство? Всё сдохло вместе с вашими законами. Бумага осталась — и то прогнила. Вы же и загнали всех в это дерьмо.

— Следите за языком, — голос напротив оставался холодным.

— Да пошёл ты. У вас хавки — с гулькин хер, вы покупаете нас за хлеб ради этих бумажек. Думаете, спасёте человечество? Да вы сами его и добиваете.

Не успев договорить, он обрывается на полуслове. Слова застревают в горле, будто в нём набили вату. Взгляд цепляется за движение руки напротив — блеск металла режет глаза, пистолет поднимается. Всё вокруг вязнет, будто его засосало в густую смолу.

Сердце колотит в бешеном ритме, словно готово разорвать грудь. Грудная клетка сводит судорогой, дыхание рвётся на клочья. Но тело не слушается. Оно каменеет, будто чужое. В голове вой, мысли бьются, разрывают череп изнутри: «Двигайся! Встань! Ударь! Спасайся!» — а мышцы будто скованы ржавыми цепями. Ни шагу. Ни вдоха.

Пальцы дрожат так, что костяшки белеют. Ноги подламываются, стул под ним предательски скрипит. Ладони мокрые, липкий пот течёт по спине, по вискам, по шее. Он чувствует, как хлюпает в ботинках. Хочет вскочить, но сидит, вросший в кресло, как в могилу.

Дуло смотрит прямо в лицо. Холодное, чёрное, бесконечное. Глаза расширяются до боли, будто сейчас вывалятся из орбит. Внутри всё сжимается в точку. Каждая секунда тянется, как вечность.

В последний миг остаток воли подталкивает тело. Он пытается дёрнуться вперёд, наклониться, увернуться — сделать хоть что-то, любую мелочь, чтобы выжить. Но слишком поздно.

Щелчок. Выстрел разрывает тишину, как кнут по сырому мясу.

Пуля врывается в глазницу, ломая кость, выбивая тёплую кровь и слизь. Мир рушится в один миг. Голова падает на стол с глухим, мясным хрустом. Воздух сразу наполняется сладким, липким духом, будто сама смерть выдохнула в комнату.

Под телом растекается багровая лужа. Капли стучат по полу — медленно, гулко, будто молотком по наковальне. Каждая капля звучит громче, чем его последние слова.

Он больше не двигается. Никаких слов, никаких мыслей, никаких попыток.

Фигура напротив опускает оружие, поворачивается и беззвучно закрывает дверь.

В кресле остаётся только мёртвое тело. Плоть, брошенная в четырёх стенах, без мысли и силы, без будущего. Некогда человек - теперь лишь туша, обречённая гнить в этой комнате, пока стены не станут его могилой, а потолок небом.