Под омелой

Под омелой

Знаете, на Мальте большинство жителей – католики, и для них Рождество – не просто праздник, а один из самых главных дней в календарном году.

Мы с моей женой живём на Мальте почти год, и до Рождества Христова остался всего один день. Атмосфера праздника ощущается в воздухе, которым мы дышим, и, не смотря на то, что Марьяша беременна, а может быть, именно потому, что мы ждем скорого прибавления в нашей семье, мне хочется позвать ее на Рождественский Бал.

Остров с каждой минутой преображается, и легко верится, что мы попали в сказку.

— Марьяша, до Бального Зала от нашей квартиры всего полчаса пешком... Прогуляемся, или мне вызвать нам такси?

— Пойдем пешком, будущим мамочкам нужно много гулять.

Пока мы идем, я держу жену под руку, все время поглядываю на нее, и вспоминаю тот вечер, когда я увидел ее впервые.

Это было семь лет назад, она тогда еще не познакомилась с тем, кто бесстыдно хотел воспользоваться ее телом и душой, и та встреча произвела на меня неизгладимое впечатление.

Я шёл с работы, подавленный, уставший, потухший, словно когда-то внутри горел огонь, а потом быт стал тушить его, но не водой даже, а песком. Огонек моей души будто засыпали и забивали, мешками с песком, грязными тряпками, и от него не осталось даже тлеющий углей, когда внезапно в толпе я увидел ее. Не зная ни ее имени, ни возраста, ни профессии, ничего о ней не зная, я не мог отвести от нее взгляд. Будто отдельно от моего тела и духа, по улице шагало пламя моей души. Мне понадобилось всего несколько секунд на то, чтобы осознать, что в этой женщине – вся моя жизнь.

Она шла лицом мне на встречу, и, поравнявшись, прошла мимо, не повернув в мою сторону своей прекрасной головки.

Ее каштановые волосы ниспадали на ее плечи словно мерцающий на солнце водопад, и мне показалось, что, если бы я смог подставить лицо и руки под эти струи, они даровали бы мне облегчение, смыли с меня всю бесполезную, липкую суету моего бессмысленного бытия.

А потом она неожиданно повернула голову влево, и на миг мы встретились глазами. Глаза болотного цвета сияли словно драгоценные камни, и казалось, что они зовут меня погрузиться в их омут, обещали мне утешение, гармонию, любовь и счастье.

Длинные пушистые темные ресницы оставляли небольшую тень на ее щеках, на которых играл легкий румянец, а кожа, казалось, ранила тайну, к разгадке которой невыносимо хотелось прикоснуться.

Она свернула на оживленную, людную улицу, ее фигура, далекая от модельной, казалась мне воплощением женственности. Аккуратная попочка, изящные ноги в сапожках на небольшом каблучке, талия, ровная, красивая спина, лебединая шея, руки, волосы... Всё в ней медленно, но верно оживляло меня. До встречи с ней я даже не осозновал, что душа моя постепенно угасала, умирала, таяла, расстворяясь в небытие.

Теперь же на меня обрушилось бытие, словно тропический ливень смыл всю грязь с моего тела и души, и огонь в груди запылал с новой силой.

Я шёл за ней следом, мечтая о том, чтобы рассмотреть ее лицо, поцеловать глазами губы, лишь только представляя себе их сладость. Да, ее губы манили меня также сильно, как горький шоколад. С детства я любил именно это лакомство, и тогда вкус ее губ ассоциировался в моем воображении только с ним.

Я узнал ее имя только на следующий день, решившись подойти к ней как раз тогда, когда моя душа рано по утру собиралась на работу (накануне я шел за ней до самого ее дома).

Подарив ей букет из вереска и полевых колокольчиков, я представился ей. Она приняла букет достаточно благосклонно, и голосом, полным и звучным, как церковный орган, восторгавший и зачаровавший меня в юности, когда я частенько заходил в храм, послушать музыку, пропела:

— Меня зовут Марьяна.

С тех пор она поселилась в моей душе, не словно гостья, а как полноправная хозяйка, которая выходила погулять, а потом вернулась к себе домой.

А потом появился он... разрушитель. Он делал ее несчастной, а это сводило меня с ума. Я решил остановить его... Какой ценой? Любой, или почти любой. Следуя за ним словно его второе "я", делал фотографии его с другими женщинами. Когда их стало много, передал их Марьяне. Лично. В день их помолвки. Она проклинала меня и плакала, а я готов был лечь у ее ног, и позволить топтать себя, лишь бы это осушило ее глаза.

Я всё твердил ей, что ее глаза не должны плакать, только смеяться.

И год назад, поговорив с Егором, пригрозив ему, она убежала, а я... я взял исполнение ее плана на себя. Ее любимые руки должны были остаться чисты, как и ее душа.

В том бальном зале, о котором она вспоминала недавно, не было омелы... Ведь это было под Новый Год, не на Рождество... А я так мечтал поцеловать ее хоть раз под омелой.

Неожиданно она повернулась ко мне и спросила:

— Юрочка, а там, куда мы идем, там будет висеть омела?

— Будет...

— И мы с тобой будем целоваться... под омелой?

— Если ты этого хочешь.

— А ты?

— Кроме того, чтобы иметь от тебя детей и прожить с тобою всю жизнь, я больше всего на свете этого хочу.

И вот мы на месте, входим в зал, и я вижу омелу буквально в двух шагах от входа.

Продолжая придерживать свою награду за локоток, я подвожу жену к нужному месту, и вот мы стоим прямо под омелой.

Легко опустившись перед ней на одно колено, я целую ее пальцы, а она второй рукой гладит меня по щеке. Такое простое прикосновение почти сражает наповал. Будь мы дома, я бы лёг перед нею на спину, демонстрируя ей свое доверие, как делают коты. Но мы не дома, и я просто льну лицом к ее ладони, к тыльной ее стороне, потом начинаю ласкать ее ладонь губами.

Когда я поднимаю на нее глаза, она касается их своими губами, и я слышу тихий смех, словно мелодию журчащего ручейка, ласкающий мой слух так, как журчание ручья ласкало бы слух путника, умиравшего в пустыне от жажды. Для него то был бы звук надежды, как впрочем и для меня ее смех – звук, столь же чарующий, сколь дарящий мне счастье.

А потом ее нежные, горько-сладкие губы прильнули к моим губам, тепло, ласково, словно крылья райской бабочки погладили меня, благославляя, спасая, являясь доказательством безусловной любви.