Под сенью кипарисовых аллей

Дон Ринальдо

За небольшим столом таверны сидели двое мужчин: обоим было хорошо за тридцать, о чем свидетельствовала легкая седина в волосах и солидная манера держаться: то были не говорливые юнцы — за весь вечер они едва ли перебросились двумя дюжинами фраз. Дон Ринальдо Монтанари — управляющий конным заводом князя Сант-Анна и его друг Луиджи Бьянконе, которого он знал с пеленок, успели прикончить бутыль вина и сейчас принимались за второй. Почти нетронутыми остались тарелки с уже заветренным сыром, ветчиной и хлебом. Луиджи — молчаливый добряк подлил вина, отломил маленький кусочек от лепешки и, проглотив его, провозгласил краткий и неизменный тост:

— Выпьем и будем здоровы.

Дон Ринальдо кивнул и отхлебнул вина. Внутренне Луиджи не изменился, оставаясь тем же честным малым, как в дни их отрочества: неспособным на умные разговоры, однако, надежным, как скала. Внешне же он превратился в дородного здоровяка с пухлыми щеками и немаленьким животом, чему был обязан жене, вернее, ее отменной стряпне.

Легчайшая тень зависти к счастливому семьянину мелькнула в сознании захмелевшего дона, он встряхнул головой и сунул в рот сыр. В таверну вошли дети Луиджи: Никола, мальчик-подросток, и Алессия, девочка лет десяти, на их лицах читалось замешательство — гомон, наполнявший тускло освещенный зал, и пары вина явно не прибавляли им храбрости. Ринальдо указал на них товарищу, и тот окликнул детей, живо устремившихся к ним.

— Отец, матушка обыскалась вас.

— Сейчас-сейчас, дорогие, — Луиджи развел руками, извиняясь перед Ринальдо.

— Дружище, негоже доставлять беспокойство семье. Передай мое почтение и извинись за меня перед донной Кьярой, - успокоил его синьор Монтанари.

— Непременно, друг мой, — ответствовал синьор Бьянконе, встав, он сделал последний глоток.

Ринальдо остался наедине с початым бутылем вина.

***

«Такая беззащитная и такая прекрасная» — перед глазами возник образ османки, щеки налились краской, он медленно вдохнул, успокаивая сердцебиение.

— Дон Ринальдо отчего-то грустит? — приятный женский голос заставил его обернуться.

К нему подошла хозяйка таверны, Беатриче, продолжившая вести дело после кончины мужа, дона Базиле, около десяти лет назад. Они с Ринальдо были почти ровесниками, но она выглядела намного свежее — смоляные волосы еще не знали седины, в черных глазах плясали смешинки, а полная фигура дышала здоровьем. Когда-то между ними установилось что-то похожее на близкие отношения — в конце концов, она была недурна собой, а он был нестарым мужчиной с своими потребностями и, в целом, все могло бы привести к свадьбе, не будь он доном Ринальдо.

Так, в начале их сближения он недвусмысленно заявил, что не имеет целью создание семьи, что было излишним, к тому моменту все в Лукке знали, о его нежелании жениться на ком бы то ни было. Постепенно их связь сошла на нет, и недавно деловая донна вышла замуж за зажиточного горожанина почтенного возраста — дона Филиппе.

Ни обиды, ни ревности от этого он не испытал, напротив, принял ее резоны и нисколько не винил. Хотя сегодня Ринальдо с какой-то тоской подумал о том, что зря упустил возможность.

— Добрый вечер, донна Беатриче.

— Здравствуй. У тебя все хорошо? — в голосе Беатриче звучало дружеское участие и сомнение. — Обычно ты не напиваешься.

— Все очень, очень хорошо, — медленно проговорил Ринальдо, разглядывая бордовое вино в стакане.

— Прекрасно, дай знать, если что-то понадобится, — произнесла хозяйка перед тем как удалиться, видя, что гость не расположен к беседе.

***

«Очаровательна и нежна» — глупые слова, они вновь появились в его отнюдь не ясном сознании. Говорил ли он когда-нибудь такое о Лючии?

Дон скрипнул зубами и прогнал воспоминание. За соседним столом веселилась молодежь — то и дело таверну оглашали взрывы хохота, сопровождавшие шутки остряков. Он с горечью и даже некой завистью пригляделся — молодые парни, лет двадцати двух, не более, загорелые, безбородые, с черными вихрами кудрей. Сильные, красивые в своей юной поре, беспечно веселые — такие не думают о себе в уничижительном ключе, они довольны собой и жизнью. Такие подкупают своей открытостью и вызывают симпатию, особенно они нравятся женщинам.

А каков он? Немолодой, угрюмый и неспособный подобрать слова, чтобы поддержать обычный разговор! Он раздраженно потер заросшие щетиной щеки. Сегодня он, как дурак, простоял в молчании четверть часа, не в силах выдавить из себя пары жалких, ничего не значащих вежливых фраз! Она, словно, ангел, спустившийся на землю, терпеливо и молча стояла — трогательная в полной кротости и беззащитности, а он сгорал, страдая от своей неотесанности.

***

Два года назад. Дворец Хюмайунабад.

Они с помощниками прибыли в Константинополь вечером, разместили скакунов в конюшне, после чего их провели в большой павильон с баней, чтобы снять напряжение долгого утомительного пути. Благодать омовения сменилось удовольствием плотного ужина, после которого осталось лишь единственное желание — спать.

После пробуждения он вышел на улицу и понял, что проспал почти сутки, поскольку солнце следующего дня уже клонилось к закату. Ринальдо употребил крепкое ругательство — необходимо было спешить: он проспал всю работу в конюшне. Местная охрана, состоящая из османов, знала его как одного из приближенных к господину людей, а потому пропустила идти через сад, срезая путь к конюшням.

Торопливо шагая, он боялся одного — заблудиться среди великолепия клумб и аллей. Время от времени он останавливался, пытаясь вспомнить, в какую сторону держать путь. Слух его уловил звук похожий на тренькание кифары или лютни, он осмотрелся и заметил впереди беседку. Проходя мимо, все еще занятый заботами о лошадях, он зачем-то бросил взгляд в беседку. И остановился.

***

Он стоял перед беседкой, увенчанной затейливо украшенным куполом, откуда ему открывалась чудесная картина — девушка волшебной прелести задумчиво перебирала струны, наигрывая тягучую мелодию. Она была одета в причудливый костюм, каких он не видывал ранее — в отличие от жительниц Лукки на ней были свободные штаны, впрочем, ткань была настолько тонкой, что не скрывала женственных изгибов, сверху на ней была чудная коротенькая сорочка, едва доходящая до талии. Фигура ее была пышной, но одновременно изящной, такое сочетание может быть только у редких красавиц. Пальчики пощипывали струны, тогда как глаза ее смотрели вдаль. И какие глаза! — прекраснее он не видел, светло-карие с томной поволокой, в тени длинных ресниц. Он замер, затаив дыхание, опасаясь обнаружить себя перед красавицей.

***

Таверна донны Беатриче

Ринальдо глотнул еще вина. Вспомнил прошедший день: обычное утро с рабочей рутиной, легкий намек на возбуждение, с которым он просыпался в последнее время, удалось усыпить каждодневными заботами.

Месяц назад до него дошел слух, что князь привез из Константинополя прислугу. Однако он совершенно не подумал о той османке, по его мнению, она никак не могла появиться в его мире. И он бы предпочел, чтобы она так и осталась в фантазиях, порожденным волшебным садом. К тому же, ему еще в Бебеке стало известно о слепоте обитательницы восточного дворца, вследствие чего он рассудил, что она не могла быть пригодна к работе.

Как ни странно, но правда о ее недуге не отвратила его, напротив, осознание ее уязвимости всколыхнуло в нем не только сострадание, но и желание приблизиться и уберечь от возможной опасности. Потому вечером перед отъездом из Хюмайунабада он долго гулял у той беседке в надежде увидать ее.

Открытие того, что она на вилле, случилось примерно за неделю до возвращения князя и княгини с Сицилии. Он случайно встретил ее, после разговора с Джакомо, управляющим поместья на время отсутствия господина. Он как раз вышел на крыльцо дворца и кинул взгляд на открывавшийся вид, солнце почти спряталось за кромкой деревьев, жара отступила.

Она шла по парковой дорожке, держа за руку девушку. Красавица из Хюмайунабада, чье имя до сих пор оставалось для него неизвестным, была одета в платье с накинутой на плечи тонкой шалью. Он протер веки, надеясь, что обман зрения развеется, и одновременно не желая этого. Но напрасно: обе османки продолжили неспешное движение к ближайшей беседке…

И в тот миг, когда стремление догнать и увидеть ее вблизи почти победило, он пресек его. Глупости. Глупости! Он отвернулся и зашагал восвояси. Но с тех пор мысль о встрече с ней время от времени волновали его.

***

А сегодня они встретились. Госпожа Марианна доверила ему свою подругу. Этого он не ожидал, но как бы он ни был не готов, его молчание, перешедшее в невежливость, казалось ему позорным, но в ту минуту язык его словно прилип к нёбу, отказываясь повиноваться. Он не просто упустил шанс познакомиться с нею, скорее всего, он оскорбил ее. Трус и невежа — он даже не поздоровался!

Дон Ринальдо залпом осушил стакан и потянулся к бутылю.

***

Вилла Сант-Анна. Август 1817г.Годже.

Госпожа Марианна подвела ее к какому-то человеку и, извинившись, отлучилась на несколько минут. Было немного тревожно стоять посреди неизвестного ей места, хотя она знала, что они пришли к конюшням господина, что подтверждалось звуками и запахами, витавшими в воздухе.

Стоявший рядом человек, местный работник, молчал. Годже смутилась, предположив, что, возможно, она мешает ему. Прогулка с госпожой Марианной, так хорошо начавшаяся, имела не особенно приятное продолжение. Ощущая неловкость, она нервно потерла ладони. Мужчина не двигался, Годже сделала осторожный шаг назад, не желая ему докучать.