Под Стрипом на нулях

Алексей Андреевич Соколов пил культурно.

Это было принципиально. Вокруг него люди из московского офиса уже танцевали что-то неприличное под Моргенштерна, Верочка из бухгалтерии плакала в туалете по неизвестной причине, а Дмитрий Олегович Фадеев, вице-президент по стратегическому развитию, объяснял официантке своё видение геополитики. Официантка кивала с профессиональным лицом человека который слышал и не такое.

Соколов сидел у окна с бокалом виски и смотрел на Неву.

Банкетный зал «Астории». Огни. Люди в костюмах за стеклом. Всё как всегда на 23 февраля — праздник мужчин которые давно забыли зачем его праздновали.

Он налил ещё.

Виски был хороший. Macallan 18, заказывал лично, потому что корпоративный бюджет позволял, а пить дрянь он не умел с двадцати лет. Это было одно из немногих правил которые он не нарушал никогда: хорошая обувь, хороший виски, хорошие книги. Остальное договорное.

— Лёш, ты чего один сидишь?

Это был Серёга Павлов, начальник отдела логистики Северо-Западного филиала, давний друг и человек с удивительным талантом появляться в неподходящий момент.

— Думаю.

— О чём думаешь?

— О Довлатове.

Серёга сел рядом, взял со стола чужой бокал с шампанским, посмотрел на него с сомнением и поставил обратно.

— Это который писатель?

— Он самый.

— И что о нём думаешь?

Соколов помолчал. За окном прошёл речной трамвайчик, огни отразились в воде и растворились.

— Он уехал в Америку. Писал там про маленьких людей. Очень хорошо писал. Я всегда думал что понимаю о чём он. Теперь думаю что не понимал ничего.

Серёга некоторое время переваривал это.

— Лёш, ты сколько выпил?

— Культурно.

— Ладно. Катерина звонила?

— Нет.

— Данила как?

Соколов поставил бокал на стол. Данила. Тринадцать лет через две недели, двенадцатого марта. Звонил в воскресенье, рассказывал про какую-то игру, долго и с подробностями, а Соколов слушал вполуха потому что параллельно читал отчёт по четвёртому кварталу. Потом сказал «молодец, сынок» и попрощался.

Данила сказал «пока, пап» голосом человека которого перебили на самом интересном месте.

— Нормально, — сказал Соколов. — Растёт.

— Ты ему позвонишь на день рождения?

— Серёга.

— Что?

— Ты сейчас как моя мама.

Серёга засмеялся. Взял всё-таки чужое шампанское, выпил, поморщился.

— Дрянь. Пойдём танцевать что ли.

— С тобой чтоли. Иди. Я посижу.

Серёга ушёл в сторону танцпола где Фадеев уже переключился с официантки на молодого аналитика из Москвы и рассказывал ему то же самое про геополитику. Круговорот мудрости в природе.

Соколов долил виски.

Он думал про Данилу. Про то как сын в десять лет нашёл в ящике стола старую тетрадку и спросил: «Папа, ты писал стихи?» Соколов тогда засмеялся и сказал: «Это давно было, ерунда». Тетрадку убрал. Данила смотрел с таким лицом словно хотел ещё что-то спросить, но не спросил.

Соколов тогда не заметил этого лица. Сейчас вспомнил.

За окном Нева несла куда-то своё чёрное равнодушное зеркало. Красиво. Питер в феврале красив той злой красотой которую не умеют снимать туристы — они приезжают летом когда всё открыточное и понятно – хотят наворовать этот город хотя бы кадрами на телефонах, а он стоит сейчас – настоящий город: мокрый асфальт, белые ночи закончились полгода назад, ветер с залива – холодный, и ты сидишь у окна с хорошим виски и думаешь о том что собирался сделать потом.

Потом когда закроют сделку.

Потом когда сдадут квартал.

Потом когда Данила подрастёт и можно будет говорить с ним нормально.

Потом.

* * *

В начале первого он взял ключи от машины и вышел.

На улице было минус восемь и пусто. Он постоял на ступеньках, подышал холодным воздухом, почувствовал что виски в нём сидит крепче чем казалось в тепле зала. Надо было взять такси. Он это знал.

Он сел в машину.

Завёл двигатель. Mercedes тихо тронулся с места. Фонари Каменноостровского плыли мимо знакомо и успокоительно. Он ехал этой дорогой тысячу раз. Пятнадцать минут до дома. Всё нормально.

На перекрёстке у Петропавловки жёлтый свет сменился красным. Он притормозил. Посмотрел на крепость. Золотой шпиль ангела над чёрным силуэтом стены. Красиво. Он жил в рядом от этого вида восемь лет и каждый раз когда видел его ночью думал: хорошо живу.

Свет стал зелёным.

Потом был звук. Очень громкий и очень короткий.

Потом не было ничего.