Под светом красной звезды

Посвящается моему деду И.М. - за тёплые

сказки у костра в которые мы верили...

Жара стояла густая. Солнце пекло немилосердно, выжимая последние капли пота из каждой поры. Над скошенной травой висело марево, дрожащее и зыбкое. Слепни с назойливым, злым жужжанием атаковали открытые участки кожи – шею, руки, лоб. Илья чувствовал их укусы сквозь пропитанную солью и пылью рубаху, но не останавливался. Ритм.

Раз-два. Раз-два. Тяжёлая литовка, старая, но верная, с глухим "ш-ш-шх" рассекала густые заросли дудника и мышиного горошка. Струя горячего воздуха, смешанного с мельчайшей пыльцой и запахом свежескошенных трав – горьковатым, пьянящим, – била в лицо. Он дышал этим, втягивая полной грудью. Работа. Знакомая, тяжелая, почти медитативная работа. Единственное, что заглушало тишину, кроме жужжания слепней да звона в ушах от жары. И этот ритм: шаг, замах, "ш-ш-шх". Шаг, замах, "ш-ш-шх".

На краю поляны, под сенью разлапистой ели, стоял его мотоцикл «Урал». Старый, видавший виды, в пятнах масла и ржавчины. От него тянуло бензином и нагретым металлом. Рядом прислонённый к дереву, стоял карабин. Охотничий, с потёртым прикладом. Привычка. Как и шалаш.

Илья окинул его взглядом, переводя дух. Нехитрое сооружение из жердей, плотно укрытых еловым лапником. Крыша чуть кособокая, но надежная. А на самом верху, над входом, прибита звезда. Аккуратно вырезанная из жестяной банки, выкрашенная в ярко-красный. Краска облупилась по краям, но сердцевина все ещё горела, как уголёк, даже в этом ослепительном свете. Его звезда.

Илья наклонился, чтобы снова взяться за рукоять косы. В этот миг его пронзила мысль: Тишина не та. Абсолютная. Звенящая. Как будто гигантский колокол накрыл поляну стеклянным колпаком. Даже слепни замолчали.

Он замер. Инстинкт сработал раньше мысли. Тело само пригнулось, резко рвануло в сторону, в ещё нескошенную траву. Он упал на колено, прижавшись к земле, сердце вдруг забилось тяжело и гулко. Ожидание знакомого грохота разрывов, свиста пуль, того хаоса, что врезался в подкорку навсегда.

Но вместо разрывов пришёл удар. Будто гигантская кувалда ударила где-то очень близко, за холмом. Земля под коленями дрогнула ощутимо, как живая. И следом – гул. Низкий, басовитый, вибрационный. Он длился несколько секунд, нарастая, а потом оборвался так же внезапно, как начался.

Илья медленно поднял голову. Слепни снова зажужжали, но как-то неуверенно. Он встал. Взгляд сам потянулся к линии леса за недокошенным краем поляны. Туда, где начинался подъем на дальний холм, заросший густым буреломом. Над верхушками сосен, чуть левее от вершины, поднималось… что-то сизое, тяжёлое, с металлическим отливом. Дым.

Рука сама нащупала холодный, знакомый металл приклада карабина. Вес оружия в руке был якорем в этом внезапно поплывшем мире. Ракета? Наша? Упала? – пронеслось в голове. Чужая? Своя?

Он отставил косу. Осторожно, пригибаясь, используя каждую кочку, каждый куст черники как укрытие, Илья двинулся вперёд. Знакомая звериная тропка вилась вверх, к гребню холма. Он шёл бесшумно, как когда-то в разведке, став частью леса, частью тишины. Шаг. Пауза. Прислушался. Шаг. Каждое движение отточенное, экономное.

Вот и гребень. Последние метры он прополз по-пластунски, затаив дыхание, и медленно приподнялся за стволом старой, корявой сосны.

На небольшой прогалине, среди примятой травы и молодой поросли, в клубах оседающего сизого пара лежало Оно.

Тёмный, матовый объект, не отражающий слепящее солнце. Формы – плавные, обтекаемые, но чуждые глазу. Ни крыльев, ни стабилизаторов, ни привычных сопел. Что-то вроде приплюснутого эллипсоида, размером с грузовик, но словно выточенное из единого куска. Один бок был смят, как жестяная банка. Из глубокой вмятины сочилось что-то жидкое и серебристое, похожее на ртуть. Никаких опознавательных знаков. Никаких люков.

Холодок страха, настоящего, первобытного, сковал Илью сильнее военных воспоминаний. Он вжался в кору сосны, чувствуя её шершавость под ладонью, сжимая холодный приклад карабина. Мир сузился до этой прогалины, до сизого пара и тёмного, чужеродного силуэта на земле.

******

Внутри Ильи бушевала война инстинктов. Каждый нерв кричал: Беги! Беги сейчас же! Ноги сами готовы были рвануть вниз, к «Уралу», к косе, к привычному, к безопасному. Разум цеплялся за логику: Доложить. Обязательно доложить куда следует. В райком, в милицию, в военкомат… Но тут же возникал ледяной ком в желудке: Начнётся. Приедут люди в штатском или в форме. С вопросами. С обысками. Затопчут поляну. Разберут шалаш. Отнимут тишину. Его последнее убежище. А ему – поверят? Или сочтут старым, тронутым войной дураком? Или… хуже? Шпионаж? Диверсия? Мысль о внимании властей пугала больше, чем сам объект.

Но сильнее страха и расчётов было любопытство. Осторожное, звериное, но неудержимое. Что там? Кто там? Может нужна помощь? Она важнее формы, цвета кожи… или чешуи? Война научила видеть в первую очередь страдание, а не форму ушей. Эта мысль пронзила туман страха.

Он сделал шаг. Травы по колено. Каждый шаг давался с усилием, будто он шёл по дну болота. Сердце колотилось, отдаваясь глухим гулом в ушах. Рука с карабином дрожала. Он подходил к неизвестности. Абсолютной. Он был в десяти метрах. Восьми. Пяти…

Скрип.

Резкий, пронзительный, как крик в тишине. Звук рвущегося металла. Илья замер, едва не вскинув карабин. На гладком, темном боку объекта, там, где не было видно швов, внезапно обозначился прямоугольник. Он сдвинулся вбок, всего на ладонь, с жутким скрежетом, будто что-то внутри заклинило, и замер. Из тёмной щели вырвался густой клуб пара, шипя и растворяясь в воздухе.

И показалась… рука.

Илья ахнул, сдавленно, как будто его ударили под дых. Нечеловеческая рука. Длинная и тонкая, словно лишённая костей. Пальцев – три. Длинные, суставчатые, с острыми, темными наконечниками, похожими на когти. Покрыта она была не кожей, а чем-то вроде плотной, серой ткани или мелкой, гибкой чешуи, переливавшейся слабо в косых лучах солнца. Кисть была поцарапана, на сгибе виднелась рваная рана, из которой сочилась та же серебристая жидкость, густая и медленная.

Илья стоял, не дыша. Веки дрожали. Страх сжал горло. Чужое. Совсем чужое. Опасное? Но вид этой израненной, беспомощной конечности перевешивал ужас незнакомого. Он наклонился. Положил карабин в траву, аккуратно, прикладом вниз. Отодвинул его ногой чуть в сторону. Символический жест. Оружие больше не было между ним и тем, кто был в объекте.

Он сделал последние шаги. Осторожно. Медленно. Подошёл почти вплотную к корпусу. Он поднял глаза к щели люка. Темнота внутри казалась бездонной.

И тогда он увидел Глаза.

Они появились в глубине тёмного прямоугольника. Два огромных, миндалевидных пятна. Без белка. Без зрачка, как у человека. Просто чёрная, глубокая гладь, отражающая клочок неба и его, Ильи, перекошенное от напряжения лицо. В них была только боль. Глубокая, изматывающая. И вопрос. Немой, но кричащий. Взгляд, который проникал сквозь кожу, сквозь кости, прямо в душу.

Илья всё понял так же ясно, как когда-то понимал немой крик раненого товарища. Энергия этого взгляда, смесь страдания и надежды, ударила в него сильнее любого слова.

Он кивнул. Коротко, резко. Показал рукой на себя, потом на флягу, висевшую у него на поясе. Сделал древний, универсальный жест: поднёс согнутые пальцы ко рту, наклонил голову. Пить. Вода.

Глаза в темноте не мигнули. Казалось, они впитывали каждый его жест, каждую морщину на его лице. Но напряжение в них чуть ослабло. Что-то вроде… признания? Принятия?

Илья резко развернулся и побежал вниз, к шалашу, к ручью. Ноги подкашивались, дыхание сбилось. Абсурдность ситуации обрушилась на него: Несу воду! Марсианину! Или кто он там… Но под этим – твёрдая, как камень, ответственность. Он дал понять, что поможет. И он поможет. Мысль пронеслась, быстрая и тревожная: А если их двое? А если… тот, кто смотрит, не может выбраться? Он бежал быстрее, спотыкаясь о корни, не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки. Тишина леса, нарушенная только его тяжёлым дыханием и стуком сердца, снова сгущалась, звеня в ушах.

******

Он действовал методично. Достал из холщовой сумки чистую тряпицу, подошел к ручью, смочил ее в холодной воде. Вернулся к люку. Глаза в темноте следили за каждым его движением. Илья осторожно, медленно протянул мокрую тряпку к свисающей израненной руке. Пальцы существа не отдёрнулись. Илья коснулся. Чешуя или ткань под пальцами была прохладной, сухой, неожиданно гладкой. Он начал осторожно смывать серебристые подтеки вокруг раны. «Кровь» была холодной, вязкой, липла к тряпке. Существо внутри издало короткий, шипящий звук – не крик, скорее, вздох. Илья не знал, больно ли ему, но продолжал, стараясь быть нежным.

Потом – вода. Он поднёс флягу к щели. Длинные, тонкие пальцы незнакомца обхватили её с удивительной ловкостью. Послышалось странное втягивающее звучание, не похожее на человеческое питье. Фляга опустела быстро. Илья кивнул, удовлетворенно. Жажда утолена.

Еда. Он достал из сумки картошку в мундире, ещё тёплую, разломил пополам, протянул к люку. Движение внутри. Темная фигура в глубине чуть подалась вперед. Огромные глаза скользнули по картофелине, потом – на него. Лёгкое движение головы – отказ. Безразличие. Илья поморщился. Что им есть? Его взгляд упал на куст спелой лесной земляники у подножия холма. Он сорвал несколько ягод, вернулся, протянул на ладони. Пауза. Пальцы незнакомца осторожно, почти невесомо коснулись ягод, взяли одну. Исчезли в темноте. Послышалось едва уловимое хрумканье. Потом рука снова появилась, взяла ещё горсть. Илья невольно улыбнулся уголком губ.

Стемнело. Он развёл костёр, и сел лицом к объекту. Существо внутри наблюдало. Илья почувствовал, как его изучают. Этот взгляд скользил по его стоптанным сапогам, заношенной рубахе, морщинистому лицу, седым вискам, останавливаясь на глазах. Без осуждения, без страха – с интересом. Как он сам изучал бы незнакомое, но неопасное животное. Илья вдруг понял: он для них такой же диковинный, как они для него. Эта мысль была одновременно и унизительной, и удивительной.

Тогда он взял сухую палку. Разровнял землю перед костром. Начал рисовать. Просто, схематично. Квадрат – его дом в деревне. Рядом – схематичный мотоцикл. Стрелка – сюда, в лес. Круг – поляна. Четыре палки с лапником – шалаш. И над ним – звезда. Он ткнул палкой в нарисованную звезду, потом указал пальцем на реальную, красную, едва видимую в сгущающихся сумерках на крыше шалаша.

Существо внутри замерло. Потом его рука протянулась из люка. Длинные пальцы взяли другую палку. Оно нарисовало на земле несколько кривых линий – возможно, холмы? Потом ткнуло палкой в небо, усеянное первыми звездами. Потом нарисовало символы. Странные, угловатые, непохожие ни на какие буквы, что знал Илья. Значки, соединённые линиями. Карта? Координаты? Потом палка указала на символы, потом на грудь существа внутри, потом снова – на звезды. Илья смотрел, вглядываясь. Он не понимал значков. Но жест был ясен как день: Мой дом. Там. Среди звёзд. Илья кивнул. Существо хотело домой.

Ночь окончательно вступила в свои права. Костёр потрескивал, отбрасывая танцующие тени на тёмный корпус объекта и на лица – человеческое и нечеловеческое. Илья сидел, подбрасывая хворост. Существо внутри люка тоже замерло, его огромные глаза отражали огонь. Молчание было уже не напряжённым, а созерцательным. Илья смотрел на звезды, такие яркие вдали от деревни. Он видел Млечный Путь – мутную, светящуюся реку через все небо. Там, среди этих точек, их дом. Мысль была грандиозной, почти неподъемной. Он – маленький человек на маленькой поляне. Они – гости из невообразимых далей.

И вдруг его пронзило: А что, если у них тоже есть война? Там, среди звезд? Он вспомнил глаза пришельца, полные боли и усталости. Ощущение одиночества во Вселенной смешалось с новой, неожиданной солидарностью. Он сидел у костра с существом, чей мир был ему непостижим, но чья усталость и желание вернуться домой были так понятны. Как солдату на чужой земле. Мир внезапно стал огромным и тесным одновременно.

******

Рассвет подкрался по-воровски, размывая черноту неба до холодного, свинцово-серого, а потом до бледно-розового по краям. Роса серебрилась на примятой траве у подножия объекта. Илья проснулся от холода, свёдшего спину – он задремал, прикорнув у почти догоревшего костра, завернувшись в свою куртку. Первое, что он увидел, открыв глаза – силуэт в темном прямоугольнике люка. Тот бодрствовал. Его огромные глаза, казалось, вбирали первые лучи рассвета.

Тишина была другой. Ожидающей. Илья почувствовал это кожей. Звуки изнутри объекта – уверенные, деловитые щелчки, мягкое гудение – говорили сами за себя. Работа кипела. Он уходил. Сегодня. Сейчас.

В груди Ильи что-то дрогнуло. Смесь облегчения и непонятной, щемящей грусти. Он встал, размяв затёкшие конечности. Надо было сделать что-то напоследок. Проводить...

Он подошёл к потухшему кострищу, разгрёб золу, нашёл тлеющие угольки, подбросил хворосту. Огонёк ожил, затанцевал, отгоняя утренний холодок. Потом Илья полез в сумку. Достал завёрнутый в тряпицу кусок чёрного хлеба, крупную щепоть серой соли в бумажке. Простота. Основа. То, что есть у него. Хлеб-соль. Древнейший знак мира и приятия гостя, даже если гость – из иных звёзд.

Он поднес скромную трапезу к люку. Разломил хлеб пополам. Посолил. Протянул внутрь. Пальцы незнакомца осторожно взяли хлеб. Огромные глаза скользнули по соли – равнодушно, без интереса. Существо внутри что-то тихо прошипело. Он ел хлеб медленно, будто пробуя, анализируя. Илья стоял рядом, глядя, как розовеет восток.

Существо внутри протянуло руку. В тонких, гибких пальцах, чуть дрожавших от усталости или волнения, зажато было Нечто.

Илья замер. Это был камень. Небольшой, размером с куриное яйцо. Гладкий, отполированный до зеркального блеска, словно галька, пролежавшая в горном потоке. Цвет – глубокий, бархатисто-черный, поглощающий свет. Но не это поразило. Он был тёплым. Тепло шло изнутри, ровное, пульсирующее слабым, едва уловимым ритмом, как далёкое сердцебиение. И если приглядеться, в самой его глубине, казалось, мерцала крошечная, невидимая глазу искорка. Словно свет далёкой звезды, пойманный и заточенный в камне. Вес его был неожиданно лёгким для размера.

Существо протягивало его Илье. Молча. Глаза смотрели пристально, без угрозы. С благодарностью? С признанием? С надеждой? Илья не знал. Но жест был ясен: Возьми. Это тебе.

Рука Ильи дрогнула, когда он принял дар. Он сжал его в кулаке. Ощущение было странным – память, связь, тихое обещание чего-то доброго. Он кивнул, не находя слов. Спасибо.

Потом случилось главное. Существо внутри медленно повернуло голову. Его взгляд скользнул по поляне, и остановился на красной звезде. Она висела над входом в шалаш, освещённая первыми лучами солнца, и горела, как маленький маяк.

Существо подняло руку. К звезде. Длинный, тонкий палец с тёмным уплощенным когтем указал прямо на неё. Потом рука плавно опустилась. И ладонь, та самая, что только что держала камень, прижалась к груди существа. Туда, где под серой чешуёй или тканью могло биться сердце, или что-то его заменяющее. Жест был медленным, торжественным. Полным глубочайшего уважения.

Это был салют. Высшая форма признания. Благодарность за убежище. За звезду. За то, что она значила – и для Ильи, и, видимо, для них самих, видевших в ней знак силы, стойкости, дома. Комок встал в горле. Для него, старого солдата, это значило больше любых слов, больше самого камня. Он выпрямился, по-военному, насколько позволяла усталость. Кивнул. И произнёс вслух, тихо, хрипло, глядя в огромные, понимающие глаза:

– Удачно долететь!

Люк зашипел. Тёмный прямоугольник начал медленно, со скрежетом, но уже увереннее, сдвигаться, закрывая проем. Объект стал цельным, непроницаемым, как скала.

Илья быстро собрал свои нехитрые пожитки – флягу, тряпки, сумку. Отступил далеко назад, к опушке леса.

Тишина снова сгустилась. Даже птицы умолкли. Потом – едва уловимая вибрация. Сначала в воздухе, потом передалась земле под ногами Ильи. Объект не издал ни звука. Просто… оторвался от земли. Плавно, как пушинка на ветру, но с нарастающей уверенностью. Поднялся на метр. На два. На пять. Замер в воздухе на мгновение, едва покачиваясь.

Илья задрал голову. Солнце, поднявшееся над деревьями, ослепило его. Он щурился, пытаясь разглядеть. Объект рванул вверх. Стремительно, беззвучно, как тень. Один миг – он висел над поляной. Следующий – был лишь стремительно уменьшающейся тёмной точкой в пронзительной синеве утреннего неба. Ещё миг – и пустота. Только синее небо да ослепительное солнце. Как будто ничего и не было. Ни гула, ни сизого дыма, ни серебристой крови. Никаких следов в небе.

Илья стоял, задрав голову, пока точка не растворилась в бескрайней вышине. Он медленно опустил голову. Вот и всё. Повернулся и пошёл вниз, к шалашу, к недокошенной траве, к своей обычной жизни, которая уже никогда не будет прежней.