Под светом Синей Звезды

Большое спасибо Смольяниновой Татьяне за помощь с редакцией книги.

Акт Первый. Пробуждение.

“Сколько себя помню, я всегда любил ветер… Мало кто об этом задумывается, но ветер – один из символов жизни. Он раскручивает лопасти мельниц, наполняет силой паруса кораблей, играет в полях золотой ржи и кронах деревьев, вынуждая их нашептывать нам свои секреты… И да, пускай ветер бывает жесток, но даже самое его суровое прикосновение всегда напоминает о том, что ты еще жив. Именно поэтому я и возненавидел Черную пустыню, как только оказался среди ее бесконечных барханов. В пустыне не было ветра. Как и жизни. Только смерть… и песчинки.”

Красный дневник

Страница первая

Мужчина очнулся с ощущением страшной сухости во рту. Шершавый язык неприятно лип к небу. В горле першило – словно песка наглотался! Первый же глубокий вдох будто по волшебству превратил мысль в реальность – рот забился ненавистным песком.

Кашляя и отплевываясь, мужчина напряг руки и перевернулся – подальше от черного полотна. Оказавшись на спине, он медленно открыл глаза, но… ничего не изменилось. Вокруг была лишь непроглядная темнота.

“Святые души… Неужели я ослеп? – подумал мужчина. – Но как? Когда? Я не смогу так жить… Клянусь стенами Лир-а-Тига, лучше сразу заколоться, чем до конца дней тонуть в этой проклятой темноте!”

Он поднял руку, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы. К неимоверному счастью перед лицом оказалась латная перчатка. А значит, чернота за ней: непроглядная, истинная, без малейшего изъяна или пятнышка… была небом? Мужчина с трудом сел и осмотрелся. Он сидел на черном песке, который был всем вокруг – куда ни кинь взгляд, одно лишь море мертвых крупиц.

Мужчина поднялся. Пошатнулся, но все же устоял на пока еще слабых ногах. Осмотрелся. Черное небо. Черные барханы. И черный песок, на чьих песчинках переливались белесые, что молоко, дорожки света. Свет! Откуда же он? Мужчина обернулся. Сначала не поверил глазам – даже зажмурился, ожидая, что это поможет скинуть морок. Но нет – все было так, как было. В непроглядно-черном небе висело такое же черное солнце, окаймленное лучами белого света. Наверное так выглядит затмение – редкое природное явление, о коем мужи ученые порой пишут в своих мудреных книгах. Но при затмении света нет. Уж точно он не белый! А этот свет не жег глаза. Был холодным и мягким. Он заливал округу, играя бликами на песке и хорошо освещая все, чего мог коснуться, придавая бесконечно черному цвету сотни, а то и тысячи оттенков.

Смотря на солнце, мужчина провел латной перчаткой по лбу и ощутил ее холод. Затем, охваченный любопытством, осмотрел себя, как мог. Крутые наплечники. Большие налокотники. Пузатый латный панцирь, переходящий в стальную юбку. Крепкие налядвенники[1] на бедрах и поножи на голенях. А на ступнях – тяжелые сабатоны[2]. Полный латный доспех. Да еще и какой! Вороненый, травленый узловатыми и витиеватыми узорами: цветами, орнаментами, письменами и символами, что покрывали отдающий в холодную синеву металл. В таком не грех и на войну пойти! И судя по вмятинам, выбитым кнопкам и потертостям, именно через нее этот доспех и прошел.

“Шлема не хватает, – подумал мужчина. – Какой же полный доспех без шлема? Может я его обронил?”

Осмотрев черный песок вокруг, мужчина пришел к выводу, что, если шлем у него когда-то и был, то оставил он его явно не здесь. А здесь – это вообще где?

“Не знаю. Никогда не слыхивал о землях, где песок похож на уголь, а черное солнце светит белыми лучами…”

За этим открытием поджидало следующее – а он, собственно, кто есть такой? Ответа, как и на прошлый вопрос, не было. Мужчина ощупал свою голову – даже латную рукавицу снял! – но повреждений или ран так и не нашел. Зато обнаружил на руках белую кожу – суховатую, уже не молодую, но не пергаментную и без старческих блях. Узловатые пальцы. И ногти – аккуратно подстриженные. Пальцы, правда, на правой руке были не все – мизинца не хватало, но обрубок уже зарос, что говорило о давности травмы. С внутренней стороны обнаружилась изрезанная линиями и усеянная мозолями ладонь. Кому бы эта рука ни принадлежала, но ее хозяин умел держать оружие – мужчина чувствовал это буквально нутром. Однако проверить сей вывод, увы, возможности не было – пояс оказался пуст. Переварив все только что полученные знания, мужчина пришел к выводу, что он, скорее всего, какой-то знатный воин. Возможно, даже рыцарь! Знать бы еще за кого он сражался… Впрочем, всему свое время – пока что пищи для размышлений было более чем достаточно.

Вернув перчатку на место, новоявленный рыцарь еще раз осмотрелся, но никаких ориентиров не увидел и поэтому решил идти на солнце – оно уже клонилось к земле, а значит, это был верный путь на запад. Почему именно туда? А почему бы и нет? В пути без цели сгодится любое направление – и это, пожалуй, единственная прелесть неизвестности.

Под ногами поскрипывал черный песок. Над головой светило негреющее черное солнце, но благо, холода рыцарь не чувствовал. Как и тепла. Единственное, что его донимало, так это жажда – и с каждым пройденным шагом, нехватка воды ощущалась все сильнее. Увы, в этом смысле все пустыни одинаковы – что черные, что белые.

Бескрайний горизонт, несмотря на все старания путника, не приближался. Впереди, как и сзади, и в любом другом направлении, не было ничего, кроме бесконечной пустыни. Стараясь не думать о цветущих оазисах, рыцарь вдруг понял, что за все это время он не слышал ни звука. Даже ветер – и тот не решался побеспокоить покой мертвого моря песчинок. Перебирая ногами, мужчина задумался о том, каким может быть его собственный голос? Высоким или низким? Хрипловатым? Или шелковисто-бархатным? Глубоким и пробивающим или невзрачным и тихим? Выяснить это путник не решился – засевшая внутри тревога не позволяла нарушить мертвой тишины.

Казалось, путник брел уже целую вечность и будет еще столько же брести, прежде чем упадет бездыханным на черный песок, когда он что-то увидел. Далеко впереди, на крутом бархане, стояла одинокая серая точка. Возможно, всего лишь мираж, но рыцарь почему-то был уверен, что это кто-то живой. Кто-то, кто стоял на горе песка и чего-то ждал. Вскоре точка начала обретать формы и превратилась в фигуру человека. Путник из последних сил прибавил скорости, но прежде чем успел добраться до бархана, неизвестный ушел вперед и скрылся из вида.

Полный решимости догнать незнакомца, рыцарь начал долгий подъем на бархан. Черный песок выскальзывал из-под пальцев и лениво засасывал стальные ботинки, но путник упрямо продолжал взбираться, пока не достиг вершины. По следам на песке он определил направление и вскоре заметил удаляющуюся фигуру. Незнакомец прилично ушел вперед и рыцарь последовал за ним. Хотелось крикнуть, попросить остановиться, и в то же время было боязно. Кто знает, что в голове у одиноких пустынных бродяг? С другой стороны, он был единственным живым существом в этой пустыне, а значит поговорить с ним было необходимо. И все же лучше лицом к лицу – мало ли, еще сбежит!

Кем бы ни был этот человек, но шел он медленно, поэтому рыцарь вскоре его нагнал и, переводя дух, сбавил скорость, желая рассмотреть незнакомца. Тот был закутан в видавший лучшие дни серый плащ с рваными краями, а голову его скрывал глубокий капюшон. Выяснить имелось ли у него оружие из-за плаща было невозможно. Однако, даже если имелось, судя по раскачивающейся походке, опасности человек не представлял – казалось, он едва переставлял ноги и в любое мгновение мог упасть.

Рыцарь, отставая на каких-то десять шагов, наконец, собрался с силами и окликнул незнакомца. Тут-то жажда и дала о себе знать – из горла вырвался предательский хрип, но незнакомец, кажется, все равно его услышал и остановился. Рыцарь тоже застыл в нерешительности и попытался повторить оклик, но горло лишь обожгло огнем, а человек так и не обернулся. Он просто стоял на месте и едва заметно покачивался.

Рыцарь преодолел последние шаги и, собрав мужество в кулак, протянул руку. За мгновение до того, как латная рукавица коснулась плеча, незнакомец обернулся. Под капюшоном оказалось изможденное, все в морщинах и обтянутое серой кожей лицо со впалой дырой на месте носа. Но испугало рыцаря вовсе не оно. А глаза. Горящие ярко-синим светом.

– Ахххшшшшш, – зашипел незнакомец, оскалив желтые зубы.

– Кхаа! – поперхнулся рыцарь, пытаясь отогнать жуткое видение.

И вдруг худой человек неожиданно проворно на него прыгнул. Костлявые пальцы сомкнулись на горле, и оба рухнули на песок. Враг оказался удивительно силен и придавил путника своим весом. Тот, извиваясь, попытался разжать хватку обидчика, но не тут-то было!

В синих глазах, таких ярких и одновременно пустых, горела тупая животная ярость. Безгубый рот застыл в сардонической улыбке. Пальцы сжимались все сильнее. Рыцарь ударил стальным кулаком врага по ребрам – раз, другой, но эта тупая скотина будто ничего не чувствовала! Легкие горели огнем, горло пылало от боли. Придавленный – хрипел, придавивший – шипел. Взметая ногами песок, рыцарь лягался и пытался спихнуть синеглазого, когда нащупал на его поясе что-то, похожее на рукоять. Не раздумывая, он дернул ее, а затем ударил снизу вверх. Длинный кинжал с широким лезвием вошел врагу под челюсть по самую рукоять. Синий свет в глазах моментально потух, и убитый навалился на мужчину всем своим весом.

Кашляя и хватая ртом воздух, путник разжал ослабевшие пальцы и скинул убитого. Какое-то время рыцарь просто лежал, переводя дух и потерянно глядя на черное небо без облаков и звезд.

“Проклятые земли, – подумал он, – с проклятыми ублюдками, что бродят по ним! Эх… И угораздило же меня здесь оказаться.”

Рыцарь сел, скинул латные рукавицы и ощупал горло. Пульсирующая боль пронизывала гортань, но вроде бы ничего не было сломано. Пальцы вдруг ощутили тонкую цепочку и вытянули из под панциря круглый медальон. Найдя замочек, рыцарь раскрыл его и увидел внутри по изображению на каждой из частей.

На левой половинке был портрет молодой девушки: раскосые глаза, длинный и прямой нос, тонкие губы сложены в легкий намек на улыбку, а прекрасное лицо окаймляла грива локонов, что дождем рассыпались по обнаженным плечам. Высокий лоб украшала диадема с драгоценным камнем. На правой половинке медальона оказался малыш – пухлощекому карапузу едва ли исполнился год, но художник все равно постарался придать его большим глазам осмысленности, а губки изобразил сложенными в тонкую линию, что добавляло детскому личику взрослой серьезности. Оба портрета были выполнены золотом в технике хрисографии – когда краску наносили на стекло тонкими штрихами, а затем прикрывали изображение вторым стеклом, сплавляя их. Кем бы ни был художник, создавший эти произведения искусства, он мастерски владел своим делом – портреты выглядели настолько живыми, что создавалось ощущение, будто они вот-вот наполнятся красками и вылезут из рамок медальона.

Рыцарь не знал этих людей. Но расцветшие в груди тепло и нежность подсказали ему, что он их любил. В этом не было никаких сомнений – даже не помня имен, он все равно ощущал острую тоску по незнакомой женщине и ее ребенку. Его ребенку… Как же ему, одинокому, сейчас хотелось увидеть их, обнять, расцеловать обоих и прижать к груди. На глаза навернулись слезы и рыцарь тихо всхлипнул, проведя мозолистым пальцем по гладкому стеклу, сквозь которое на него смотрели родные лица.

– Я вернусь к вам, – прошептал он сквозь спазм и сухость в горле. – Клянусь сердцем Итлисса, я вернусь, и мы никогда больше не расстанемся! Вы поможете мне вспомнить… Я люблю вас, мои дорогие. Вы только дождитесь.

Вытерев глаза, рыцарь поцеловал портреты девушки и малыша, а затем спрятал их под панцирь – туда, где сердце. Кем бы он ни был и где бы ни оказался, но путник точно знал, что ему есть ради кого идти дальше. И бороться.

Первым делом он не без труда вытянул кинжал из головы трупа и обнаружил на нем темно-синюю кровь. Осмотр тела вместо ответов породил еще больше вопросов, ибо убитый был ужасен: жутко худой, с ослабшими мышцами, выпирающими костями, серовато-синей кожей, усеянной темными пятнами и длинными, почерневшими ногтями на руках и ногах. На вид он весил не больше пяти, может шести стоунов[3] и в таком физическом состоянии едва ли мог ходить – не то что сражаться с крепким противником.

“Такая сила в таком теле просто невозможна, – подумал мужчина разглядывая труп. – Клянусь прахом Алинтана, здесь точно не обошлось без проклятой магии…”

Перевернув тело, путник обнаружил под плащом пояс, на котором висели ножны, кожаная сума хорошей работы, а также – о чудо! – фляга. Не подумав, рыцарь резко открутил крышку и жадно приник к горлышку. Когда в рот хлынула странная прохладная жидкость с привкусом грязи, мужчина закашлялся, но все равно продолжил пить. Опустошив тару наполовину, он все же заставил себя остановиться. Рыцарь плеснул содержимое на ладонь и увидел мутновато-серую жижу, напоминавшую смешанную с глиной воду. Испугавшись отравления, он какое-то время сидел в тревожном ожидании и прислушивался к своим ощущениям, но вскоре понял, что, кроме насыщения, ничего больше не чувствует. Боль в горле постепенно ослабевала, сухость во рту прошла, а получившее драгоценную влагу тело наполнилось силой.

Забрав пояс и все сопутствующее, рыцарь вложил в ножны оружие, надел рукавицы и почувствовал себя гораздо увереннее. Теперь, по крайней мере, у него было чем защищаться. Уже собравшись оставить труп пустыне, путник вдруг заметил, что от тела отделяются какие-то странные серые чешуйки, уплывая вверх и растворяясь прямо в воздухе. Приглядевшись, он понял, что чешуйки были… пеплом. Убитый, будто охваченный невидимым огнем, на глазах таял и распадался на серые лепестки, уносимые несуществующим ветром. Вскоре от тела не осталось ничего, кроме нескольких кучек золы. Рыцарь осенил себя треугольным символом и только после подумал о том, что совершенно не представлял ни его значения, ни названия.

Черное солнце, казалось, так и не сдвинулось с места, поэтому путник продолжил двигаться в прежнем направлении. Он не знал, сколько уже прошел, когда начал замечать фигуры в пустыне. Почти все они были так далеко, что казались лишь крохотными точками, но рыцарь был уверен – это другие синеглазые. В основном они бродили в одиночку, но пару раз встречались и небольшие группы по два-три человека. Синеглазые медленно шли разными направлениями, из-за чего мужчина пришел к выводу, что общей цели у них нет. При каждой такой встрече путник старался как можно быстрее удалиться от синеглазых и менял свой маршрут так, чтобы не приближаться к ним.

Горизонт по прежнему оставался пустым, когда рыцарь, спустившись с очередного бархана, почувствовал, что ноги увязают сильнее обычного. Сделав еще несколько шагов, он неожиданно понял, что едва ли может поднять ногу, которая завязла уже по колено. В панике осмотревшись, рыцарь увидел, что оказался в углублении, куда скатывался остальной песок. Воронка вокруг него быстро расширялась, а песок поднимался все выше.

– Нет! – воскликнул мужчина, пытаясь выбраться. – Нет, я не могу… Только не так. Давай же, ну!

Ему удалось продвинуться еще на пару шагов, когда левая нога провалилась еще глубже, а за ней и правая. В ужасе рыцарь попытался схватиться хоть за что-нибудь, но проклятые песчинки проскальзывали между пальцев, а ничего другого вокруг больше не было. Воронка расширилась уже на десяток ярдов и он был прямо в ее центре. Песок, скатываясь по склону, поднимался все выше и доставал уже до груди. Когда его засыпало по плечи, рыцарь осознал, что выбраться ему не удастся.

– Будь ты проклята! – закричал он в бессильной ярости. – Я не согласен… Не могу я так умереть!

А затем ноги провалились еще глубже, песок накрыл его с головой и Черная пустыня всосала очередную жертву в свое холодное и зыбучее чрево.

[1] Налядвенник – часть доспехов в виде железных пластин, защищавших бедро от пояса до колена.

[2] Сабатон – латный ботинок.

[3] 1 стоун равен примерно 6.3 килограмм.