Под тенью змея

В промерзшем утреннем воздухе стояла настолько пронзительная тишина, что, казалось, произнеси ты шепотом хоть одно слово — и он, звеня, тотчас осыплется на землю сотнями и сотнями мелких осколков, утопив весь лес в прозрачной пыли. Даже последние листья перестали тихо шуршать на оголевших ветках, точно стараясь не выдать высокий темный силуэт, замерший в тени узловатого дерева. Был он столь неподвижен, что видом своим скорее напоминал статую, и лишь мерный стук его сердца и облачка пара, вырывающиеся изо рта, напоминали о том, что он живой.

Он выжидал.

Многие думали, что главное в бою — это медвежья сила, способная одним ударом проломить самый крепкий панцирь. Кто-то напротив уповал на ловкость и хитрые финты, некоторые — на силу духа и храбрость. И хоть без сомнения все они по-своему правы, но большинство забывали об одном редком, но не менее важном достоинстве — терпении. Могучем оружии, овладев которым ты можешь добыть победу, а пренебрегши — потерпеть поражение.

Его глаза блеснули, а ладонь стиснула рукоять меча, когда по правую руку хрустнула ветка. Звук прозвучал совсем недалеко, буквально в пятнадцати футах. Еще несколько мгновений он колебался — ведь это вполне могла быть хитроумная ловушка — но потом все же решил рискнуть. Осторожно скользнув за ствол с другой стороны, он крадучись принялся обходить кустарник, откуда раздался шорох. И, не дойдя до него и пяти шагов, скорее почувствовал, чем услышал, как позади него почти бесшумно приземлилась чья-то тень.

Почти.

Он одним движением ушел в сторону, резко обернулся и сделал широкий взмах — но лезвие меча прорубило лишь воздух. А в следующие мгновения он едва-едва успел парировать град осыпавшихся на него ударов, столь быстрых, что, казалось, последующий выпад начинался еще до того, как закончился предыдущий. Когда стих лязг стали и вокруг снова воцарилась звенящая тишина, они стояли друг напротив друга, переводя дыхание и окидывая соперника оценивающим взглядом, но как бы не старался каждый из них углядеть в другом хоть малейшую слабость, каждый понимал, что, без сомнения, противник ему попался достойный.

Стоящий напротив тонкий силуэт тряхнул волосами, выпавшими из глубокого капюшона, в черноте которого словно бы мелькнула быстрая усмешка. После он чуть склонил голову, точно приглашая оппонента первым начать следующий куплет стальной песни, и тот, поправив сползшую на ухо шляпу и перехватив меч, не преминул воспользоваться приглашением.

Думается, любой другой — кто хоть на каплю был лишен подобного мастерства — пал бы уже через несколько мгновений столь яростной атаки, но только не его враг. Тот не столько отбивал удары мечом, сколько ловко от них уклонялся, кружась вокруг, словно умелый танцор. А в самом конце, когда он уже изрядно запыхался, и рука его вела клинок не столь быстро, враг вдруг резко бросился вперед и взмахнул плащом пред собой плащом, чтобы скрыть удар. И если бы не отчаянный рывок назад, он бы, скорее всего, уже лежал на земле с раскроенным черепом.

Он выругал сам себя.

Его противник хоть и был куда легче, а его быстрые удары не отличались особой силой, но вот выносливостью и скоростью ему с ним не сравниться. Затяни он бой — и враг исколет его, точно куру, подождет, пока тот потеряет достаточно крови и закончит схватку одним метким ударом. Он вложил слишком много сил в самом начале — то ли понадеявшись на удачу, то ли на собственную мощь — но теперь преимущество было у врага, который с легкостью перехватил инициативу и теперь определял ход сражения.

Фигура в плаще перестала выдавать замысловатые пируэты и перешла к куда более простым, но действенным приемам, каждый из которых нес смерть. Чувствуя, как виски его взмокли от пота, он уже почти уперся спиной в ствол дерева, как вдруг его противник неожиданно ударил ногой по земле, взметнув в лицо противнику горсть снега, а когда тот на миг ослеп, свободной рукой ткнул ему в локоть. Зашипев от боли, он выронил меч, а его враг уже занес лезвие…

— Джейми-и-и! Гордиа-а-ан! — послышался из-за деревьев хриплый голос, а через мгновение меж стволов показался и его хозяин, который, выйдя на поляну, громко фыркнул. — Где вы, мать… А, ну, я так и думал. Опять с ранья друг за другом по лесу с мечами бегаете? Тоже мне, нашли забаву. Хорош бока друг другу мять, нам еще в седлах лиг сто наверное ехать. И, кажется, лучше поспешить — у того лысого типа скоро пар из ушей начнет валить, а орет он так, что кони со страху срутся.

Гордиан скинул капюшон, пробежался взглядом по лезвию своего клинка, кончик которого щекотал кадык Джейми, поднял на того глаза и слегка улыбнулся:

— Что ж, думаю, в этот раз мы определили победителя.

— Правда? — поднял бровь Джейми.

Проследив за его взглядом, Гордиан, озадаченно хмыкнул, увидав свой же кинжал, мгновение назад еще покоившийся в ножнах на поясе, а теперь упиравшийся ему прямо под ребра.

— Недурно, — согласился он, опустил меч и утер со лба пот. — Так значит снова ничья, фрид?

— Да, — кивнул Джейми, отдавая принцу нож. — Пока.

***

По булыжной мостовой бил крупный дождь, смывая грязь и пыль в продолговатые мутные лужи. Город уже начинал засыпать и улицы почти опустели — лишь изредка в переулке мелькала чья-то запоздавшая тень, да из ближайшей таверны доносились крики и смех пьяного плебса. Мужчина, месящий чавкающую хлябь сандалиями, оделся явно не по погоде — холодный ветер пробирал до костей, забираясь под прилипавший к спине мокрый плащ, накинутый поверх туники, а штаны, даже не закрывавшие колени, подходили скорее для неторопливой прогулки по саду, чем для путешествия в самый отдаленный уголок Визра.

С каждым шагом он все больше удалялся от центра — с храмами, банями, гипподромами, монументами, рынками, галереями, базарами и гильдиями — прокладывая свой путь сквозь паутину переулков и улочек, в которых теснились глиняные или деревянные домишки бедняков, перемежаемые дешевыми борделями и не менее убогими харчевнями. Большинство представляли собой всего лишь растянутый на палках тент, закрывающий несколько вертелов, или же низенькую палатку, в которой какой-нибудь молодой парень со смуглой кожей и замотанным лицом ощипывал цыплят и сразу же кидал их в бурлящий котел. Почуяв густой наваристый запах, мужчина невольно громко сглотнул слюну. Как-никак в последний раз ел он еще перед вечерней службой, да и то это были лишь фрукты и мелкие соленые рыбешки, которыми только раздразнишь аппетит, но уж никак не наешься. Он уже было подумал чутка задержаться — встреча была назначена ровно в полночь, а солнце только-только скрылось за горизонтом — однако стоило ему увидеть, как кухарь звучно высморкался себе прямо в пальцы, вытер их о штаны, а потом потянулся к следующему цыпленку, как он тут же передумал и ускорил шаг, полностью потеряв аппетит.

Наконец, пройдя по узенькому крутому мосту, нависшему над, наверное, самым широким каналом Визра, он преодолел ту невидимую границу, отделяющую всю остальную столицу от Блоши. Надо держать ухо востро — каждый шаг здесь легко может стать последним и никогда не знаешь, сколько пар внимательных глаз провожают взглядом спину незнакомца, которому хватило наглости сунуться в трущобы. Пускай он и сжимал в кармане рукоять стилета, но думается, местных любителей легкой наживы это вряд ли остановит; даже вооруженная и закованная в доспехи стража прочесывает здешние кварталы как минимум в несколько отрядов и то лишь в случае крайней необходимости.

И вот он свернул в узкий проулок, пропахший зловонием нечистот, и, упершись в тупик, остановился у небольшого строеньица — точно такого же, как и все прочие; косенького, местами осыпавшегося, с зияющими черными окнами и заколоченной дверью. Табличка, приколоченная над ней, гласила о том, что ранее здесь жили больные проказой — и немудрено, что именно этот дом был выбран для сегодняшней встречи, ведь в подобные места стерегутся залазить даже бродяги, предпочитая ночевать под открытым небом. Переминаясь с ноги на ногу, он принялся терпеливо ждать. Прошло уже довольно много времени — он успел вымокнуть до нитки, порядком замерзнуть, проголодаться, и уже было засомневался, не напутал ли он чего, как в одном из окон вдруг мелькнул и тут же погас дрожащий огонек.

Облегченно выдохнув, он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что за ним не следят, обошел дом сзади, протиснувшись сквозь щель в подгнившем заборе, прошел сквозь низенькую дверь, практически наощупь спустился по крутым ступеням и очутился в небольшом подвале — хоть с потолка и свисали гроздья паутины, но в пыли все еще виднелись следы от бочонков и ящиков, а прямо перед ним находился низкий стол с одинокой свечой, еле-еле разгоняющей царивший вокруг мрак.

Поначалу ему показалось, что в комнате кроме нет ни души — но вот, приглядевшись, он заметил очертания высокой фигуры, сидевший за столом. Судя по всему, обладатель ее был уже довольно стар — об этом говорили видневшиеся в круге света ладони; узкие и вытянутые, с пергаментной кожей, покрытой сизыми узлами вен.

Сидевшая за столом фигура взмахнула рукой, видимо, сделав ему приглашение. Усевшись напротив, он, не мешкая, достал из-за пазухи тяжелый кошель — и через мгновение на стол посыпалась горстка драгоценных камней: каждый размером не меньше перепелиного яйца цвета сочной травы, еще не обработанный руками ювелиров, с острыми гранями. Незнакомец бережно взял в руки одну из безделушек и поднес поближе к язычку пламени — мужчина не мог разглядеть выражение его лица, но без сомнения он любовался тем, как блики играют на стенках изумруда.

— Здесь все. Как мы и договаривались, — поспешно произнес он, когда молчание уже изрядно затянулось.

— Мы знаем, — скучающим тоном ответил незнакомец; голос его был до того сер и безлик, что трудно было сказать, принадлежит ли он полному сил мужу или преклонному старцу.

Аккуратно собрав камни обратно в кошель, он передал его куда-то за спину — мужчина успел увидеть лишь чью-то руку, что на краткий миг мелькнула в круге света и тотчас исчезла обратно во мрак.

— Когда они умрут? — нетерпеливо спросил мужчина.

— Не когда — если. Сначала мы должны будем спросить Его, угодно ли Ему их смерть и показать дары — а уже потом Великий Змей передаст нам свое решение, если, конечно, соблаговолит снизойти до простых смертных. Не волнуйся — если Он откажет нам или не ответит на наши молитвы, ты получишь назад все камни до единого, — все тем же будничным тоном ответил незнакомец и протянул пальцы к свече, чтобы погасить ее; видимо, этим жестом он давал понять, что их разговор окончен.

Мужчина невольно вспыхнул — такое впечатление, что он только что отдал в руки этих фанатиков не баснословное состояние, а горсть медяков!

— За такие деньги я бы мог купить целую армию, а не наемного убийцу! — прошипел он и тут же прикусил язык, мысленно выбранив самого себя за несдержанность. Ох, он уже давным-давно отвык от подобного обращения и позабыл, что многие лишались головы и за куда менее дерзкие слова. Как бы его дерзость не стала последней ошибкой в его жизни… На некоторое время в комнате стояла звенящая тишина. Мужчине вдруг почудилось, как позади него раздался какой-то звук — не так ли кинжал выскальзывает из ножен?.. Он громко сглотнул, покуда спина его покрывалась липким потом. Но, к счастью, тень, сидевшая напротив, произнесла:

— Видимо, ты думаешь, что нанял простых наемников. Всего лишь головорезов, которые, не задумываясь, убьют любого, за кого хорошо заплатят, — казалось бы, голос незнакомца все также не выражал ни единой эмоции, но все же в нем зазвучала все нарастающая с каждым словом ярость. — Но ты ошибся. Мы — не солдаты, а проводники помысла Великого Змея. Мы — лишь орудие его воли. И кому умереть, кому жить — решает только Он. А теперь ступай. Мы свяжемся с тобой, когда получим Его ответ.

Выбравшись на улицу, мужчина невольно оглянулся на проход в подвал — но, конечно же, не увидел ничего, кроме кромешного мрака. Дождь уже почти закончился, тучи рассеялись, и начинало светать — так что мужчина поспешил обратно, пока никто не успел заметить его отсутствия.

***

Быстрые шаги Маркела отзывались гулким эхом в длинном коридоре, который освещала лишь тусклая масляная лампа в его руке. Было уже глубоко за полночь, и весь Алый Оплот давным-давно забылся бы крепким сном, если бы Маркел не повелел собрать всех обитателей замка в самом большом зале, который, как правило, большую часть времени пустовал и использовался лишь во время крупных празднеств и церемоний. Но, увы, причиной столь спешного ночного созыва Мечей было ни то, ни другое; напротив, Маркел нес соратникам дурную весть, которую, тем не менее, должны были услышать все.

И сделать свой выбор.

Войдя в огромный зал, Маркел огляделся и невольно выдохнул. Помнится, когда-то давным-давно, много лет назад именно здесь он принес клятву ордена — тогда помещение было забито до отказа, еле-еле умещая братьев и гостей, приехавших на церемонию. Сейчас же за длинным столом, пододвинутым поближе к весело трещащему очагу, восседали лишь несколько магистров, братья-рыцари, главы канцелярий, духовники и прочие высшие чины ордена. На скамьях, расположенных по кругу, располагались прочие Мечи, ну, а полубратья и слуги топтались за их спинами, переминаясь с ноги на ногу.

Те, кто не удостоился чести носить алый плащ, робко посматривали на магистров и Мечей, перешептываясь друг с другом — еще бы. Обычно в собраниях — за исключением особых случаев, разумеется — принимали участие только полноправные члены Святых Мечей, но Маркел повелел собрать всех, кто находился в замке, за исключением хворых и часовых.

Едва Маркел переступил порог, как гул разговоров мгновенно утих, а все взгляды устремились прямо на него. Пройдя сквозь ряды полубратьев, расступившихся, словно колоски под тяжелыми сапогами, Маркел занял свое место во главе стола, и с благодарностью принял из рук подоспевшего прислужника бокал с подогретым вином, что приятно обожгло желудок, согревая нутро.

— Наконец-то господин Тома почтил нас своим присутствием! — протянул Годрик, один из братьев-рыцарей, нарушив звенящую тишину; то был высокий кряжистый мужчина с тремя пальцами на левой руке, прочие же он потерял в битве с грюлом и с тех пор стал еще более невыносим. — Я уж думал, мы собрались здесь поболтать на сон грядущий, да выпить стакан-другой. Быть может, командор, вы сообщите, откуда такая срочность?

Ничего не ответив, Маркел обвел глазами присутствующих, которые, как один, смотрели только на него — с немым вопросом во взгляде, удивлением, любопытством и даже раздражением; шутка ли, ведь большую часть из них подняли из собственных постелей, невзирая на то, что многие Мечи провели предыдущий день на ногах. Молчание уже слегка затянулось и средь собравшихся начал разгораться ропот, когда один из магистров с шумом прочистил горло.

— Господин командор. Я, конечно, все понимаю, но неужели ваша весть не могла дотерпеть до утра? Между прочим…

— Амадиу Тома, великий магистр ордена Святых Мечей — мертв, — перебил его Маркел, повысив голос, дабы каждый собравшийся его услышал, но в этом не было нужды; высокий каменный свод разнес его слова над залой не хуже гонцов. На миг вокруг повисла тишина, которая после треснула дружным гомоном.

— Что случилось? — могучий голос Меча по имени Боссэ, служившего в Оплоте главным оружейником, легко перекрыл весь прочий шум. — Неужто холера? Боги милостивые…

— Увы, но нет, — покачал головой Маркел. — Мой дядя пал жертвой не менее коварной и черной болезни — предательства. Его и еще нескольких наших братьев убили в Мьезе по приказу Матиаса Моро.

После этих слов по залу пронеслась волна удивленных вздохов. Святые Мечи, полубратья и прислуга обменивалась меж собой недоверчивыми взглядами, точно решив, что Маркел решил их разыграть. Ах, если бы то действительно была лишь чья-то злая шутка…

— Бред! — фыркнул Годрик. — Все мы прекрасно знаем о ваших симпатиях к так называемому сыну Лоренса, но обвинять действующего короля в убийстве…

— Есть свидетели, — перебил его Маркел. — Несколько Мечей, прибывшие в Мьезу вместе с Амадиу. Наших соратников чуть не растерзала обезумевшая толпа, науськанная иноземцем, который лично признался Амадиу, что действует от лица короны. Провокаторы из свиты чужеземца спровоцировали толпу. Один из Мечей, защищаясь, зарубил какого-то бюргера. А когда великий магистр вместе с другими братьями попытался укрыться в ближайшем доме, горожане подожгли его и мой дядя вместе с еще прочими несчастными сгорели заживо.

— Каким же образом кому-то удалось выжить? — недоверчиво протянул кто-то за его спиной; кажется, то был голос Фебия, угрюмого старика, не доверявшего, кажется, даже собственной тени. Впрочем, быть может, именно эта черта характера и позволила ему дожить до столь преклонного возраста.

— Братья успели выскочить через заднюю дверь, украсть одежду, смешаться с местными и украдкой покинуть город, покуда власти были заняты тушением пожара и разгоном беснующейся толпы, — ответил Маркел. — В Алый Оплот уцелевшие Мечи прибудут не позднее завтрашнего вечера и смогут подтвердить свои слова любыми клятвами. В том числе пред Отцом и Матерью.

— А что Амадиу вообще забыл в Мьезе? — нахмурил брови Годрик; звучал он уже куда менее уверенно, но слова Маркела все же не до конца разбили его недоверие. — Да еще и не один? Если мне не изменяет память, это провинциальный городок, насквозь пропахший рыбой, где сроду не происходило ничего интересного.

— В Мьезе хозяйничали стрыги, которые успели убить несколько человек, — ответил Маркел; перешепот вокруг стал громче, но оно и понятно. Порождения бездны прямо посреди города?.. Неслыханно! — Последним письмом дядя сообщил, что дело оказалось много хуже, чем он мог представить на первый взгляд. После в город приехал человек Моро. А затем мой дядя погиб. Подозреваю, что это все взаимосвязано — быть может, Амадиу смог узнать нечто такое, что Матиас желал бы скрыть от сторонних ушей.

Сидевшие вокруг магистры мрачно переглянулись. Маркел не бросал прямых обвинений, однако только дурак мог не понять, что командор чуть ли не обвиняет короля в черной магии. И если убийство великого магистра еще могло сойти за политические дрязги — что, разумеется, не умаляет вины Моро — то вот чернокнижие — весомый довод заставить церковь потребовать монарха отречься от престола и предстать пред судом.

— Завтра же утром отправлю письмо Сирилю, — уверенно заявил Боссэ, оглядывая собратьев, будто бы ища у них поддержки. — Уверен, это просто какое-то недоразумение и мой троюродный кузен обязательно все выяснит. Пока что предлагаю…

Его перебил грохот дверей, что раскрылись, точно в них ударили тараном. Через пару ударов сердца перед Маркелом предстал полубрат, с ног до головы заляпанный грязью; волосы парня, мокрые от пота, прилипали ко лбу и вискам, сам же он, точно рыба, выброшенная на берег жестокой волной, беззвучно хватал ртом воздух.

— Господин… командор… — пропыхтел он, склонившись в поклоне. — Прошу… прощения… что ворвался… без приглашения… вести… из столицы… Амадиу… Король… мы все…

Маркел взмахнул рукой, заставив гонца умолкнуть и повелел принести кувшин воды. С благодарностью приняв глиняный сосуд, парен надолго припал к узкому горлышку, а после утер рот тыльной стороной ладони и смог выражаться более-менее ясно:

— Амадиу Тома был объявлен предателем, который помог Черному Принцу организовать покушение на Матиаса Моро, а все Мечи — даже полубратья и слуги! — признаны вне закона. Прямо сейчас сюда движется целое войско во главе с Бруно Гереном, намереваясь взять Алый Оплот штурмом!

На какое-то время в зале повисла звонкая тишина, прерываемая лишь перекличем часовых да ржанием коней снаружи, но вот стены едва ли не задрожали от звуков сотни глоток, которые кричали, спорили, ругались, проклинали корону и осыпали командора градом вопросов. Маркелу пришлось приложить немало усилий, дабы призвать Мечей к порядку.

— Так получается это значит, — послышался дрожащий голос Боссэ, который не сполз на пол лишь благодаря прислуге, успевшей подхватить его под руки, — что отныне мы… преступники?!

— Нет, это значит, — Маркел обвел глазами братьев, ловящих каждое его слово, — что пора показать Моро, кому он решил бросить вызов. Когда-то самых сорвиголов бросало дрожь, стоило им лишь увидеть вдали алый плащ. Кажется, пришло время показать, чего на самом деле стоит наш Орден.

Говорил он властно и уверенно и многие подхватили его призыв радостным кличем, но были и те, на чьих лицах явно читалось сомнение. Трудно винить их в этом: даже собери Маркел всех до единого Мечей, кто еще мог и умел держать оружие, их хватит лишь для защиты бастионов и укреплений ордена, не больше. Однако Годрик одним махом осушил бокал в своей руке, громко крякнул и с шумом поставил стакан на стол, едва не расколотив посуду вдребрезги:

— Никогда не доверял этому ублюдку Моро! Он действительно хочет войны?! Он ее получит! Свет рассеет тьму, братья мои, ведь…

— … тьма не вечна! — грянул под потолок дружный рев сотни глоток.

***

Низкорослая лошадка по имени Быстрая лениво передвигала копытами, волоча по изрытой колеями дороге поскрипывающую тележку. Многие умудренные опытом конюхи уверяют, что имя для коня — ничуть не менее важная штука, чем хорошее седло или мастерство всадника. Назовешь скакуна Ветер — и мчаться он будет так, что даже сокол не догонит. Наречешь мерина Демоном, пустишь галопом — и из-под копыт чуть ли не искры полетят, а людей он цапать будет не хуже цепной дворняги. Что ж, либо все эти люди безбожно врали, либо Быстрая была редким исключением, так как упрямая лошадь плевать хотела на все приметы и, наверное, не ускорила бы шаг, даже если вдруг позади нее разверзлась сама бездна.

Кобылка, которая изредка сердито фыркала, отмахиваясь хвостом от надоедливых мух, чем-то походила на своего хозяина — плотника по имени Рене. Оба низкорослые, кряжистые, привыкшие гнуть спину за лишний кусок вареной репы; с длинным чубом, спадающим на глаза, врожденной ленцой и довольно сомнительной родословной. А еще ни хозяин, ни уж тем более его зверь никуда не спешили — повозка их выехала в дорогу ранним утром, но едва ли успела преодолеть хотя бы три лиги. Впрочем, развалившийся на козлах Рене и не думал подгонять скотинку. Да и к чему? Для спешки не было ни причин, ни настроения.

Полуденное солнышко старательно прогревало землю, даруя людям возможность насладиться последними теплыми деньками, в родной городок он бы и на своих двоих, наверное, добрел еще до вечера, карман приятно тяготил увесистый кошель, на чье содержимое Рене работал с начала весны, а желудок — сытная куриная похлебка, которую он отведал в трактире перед тем, как попрощаться с хозяином и пуститься в путь. Поэтому он, пребывая в превосходнейшем расположении духа, попросту радовался жизни, насвистывал мотив какой-то заудалой песенки, как-то услышанной на городской ярмарке, катал во рту длинную травинку и размышлял, до чего же славно будет провести зиму под крепкой крышей в окружении семьи. Сынишка-то его старший уже пятую зиму встречает — по весне можно и в помощники с собой в город забрать; малец смышленый и шустрый не по возрасту, глядишь, через пару годков удастся его в какой-нибудь цех подмастерьем пристроить. Вырастет, ремесло освоит, может даже деньжат наскребет на какую-никакую лавчонку, коль пить не будет — и заживет важным бюргером, а там и девку себе хорошую подыщет, детишек вместе с ней нарожает…

Под колесо попался особо крупный камень, телегу тряхнуло, выкинув Рене из сладких объятий мечтательной полудремы — и только сейчас он заметил крупную сгорбленную фигуру, прихрамывающую вдоль дороги в том же самом направлении. В этот момент внутри Рене разгорелась нешуточная борьба. Ему на оба плеча будто бы уселось по невидимому человечку, которые разом принялись нашептывать каждый свое.

Один взвывал к его совести и добродетели: нельзя же просто проехать мимо, как ни в чем не бывало! Нужно обязательно предложить путнику помощь — смотри-ка, он ведь вообще еле-еле ноги передвигает. А вдруг незнакомец ранен или болен? «Вот именно! — ввязался в беседу второй голос. — Не хватало еще какую-нибудь заразу подхватить для пущего счастья. Помнишь, что тебе свояк в последний раз рассказывал? В деревушку одну возле Брилля мужик с заработков вернулся, а пред тем напоследок в бордель заглянул с молодухой какой-нибудь покувыркаться, покуда жинка дома дитев караулит. Ну, что сказать, покувыркался власть — вскоре после возвращения как слег с какой-то холерой, так больше и не встал. А потом вся семья его полегла и еще четыре двора по соседству — едва полдеревни не померло, даже знахарь приезжий не помог…».

Тем временем до чужака оставалось всего ничего, голоса все не унимались, яростно споря друг с другом, а Рене так и не мог выбрать, чью же сторону ему принять. И тот и другой звучали достаточно убедительно, и он было начал склоняться к тому, чтобы просто продолжить путь — тем более что незнакомец, которого он уже успел порядком обогнать, даже не взглянул в сторону телеги — однако он тут вдруг вспомнил историю, которую очень любил рассказывать его покойный дед.

Произошла она столько лет назад, что страшно и вспомнить. Дед тогда еще был зеленым юнцом, бабка только-только носила под сердцем первенца — который через три десятка лет станет отцом Рене — и решили они в соседнюю деревню поехать. Тамошняя повитухам, по слухам, до того была мастерица, что у нее еще ни один ребятенок не помер, даже самых слабых заговорами и травками выхаживала. Сказано — сделано.

Да только по дороге у повозки колесо отскочило, аккурат на полпути. Покуда дед в придорожной грязи возился, солнце сесть успело — и тут из чащи неподалеку тварина какая-то подбираться к телеге стала. Глазами горящими зыркает, слюной капает, зубищами клацает — то ль оборотень, то ль вурдалак, то ль еще хер пойми что. И, наверное, не узнал бы Рене никогда об этой истории — покойники, как известно, сказки рассказывать не любят — да вдруг откуда ни возьмись путник вооруженный взялся, прям рыцарь настоящий, ни дать ни взять. Чудище стрелой отогнал, костер развел, телегу подлатать помог, а наутро еще и проводил до деревеньки нужной, при том и монетки не взяв. Конечно, бродяге, стоящему на дороге, скорее всего лишь мозоли кровавые угрожают — но ведь и Рене обычный работяга, а не воин. «Помогай ближнему своему по мере сил своих; и да воздадут каждому по трудам его», помнится, говорилось в толковании от Манон.

Изрядно пристыженный, Рене привычно втянул голову в плечи, будто бы ожидая дедовского тумака — а дед его покойный, будучи единственным кузнецом на всю округу, щелбаном мог взрослого мужика на землю уронить — и натянул поводья, заставив кобылку, которая в недоумении оглянулась на хозяина, сбавить шаг. И вот, когда калечный незнакомец поравнялся с повозкой, Рене произнес:

— Хорошего денечка добрым путникам! Куда путь держите?

Ответом ему послужило только угрюмое молчание. То ли незнакомец был глух, то ли умело притворялся, так как и глазом не повел — знай ковыляет себе вперед как ни в чем не бывало. Но если уж Рене решился сегодня сотворить доброе дело, просто так он уже не отстанет, нет. Добру быть — и точка. В независимости от желания того, кому эта благодетель предназначена.

— Я говорю — здравия вам и вашим деткам, господин хороший! — проорал Рене, свесившись с козел.

Тут незнакомец, наконец, остановился, двумя руками оперившись на свою клюку, и медленно повернул к Рене голову — тот лишь невольно вздрогнул, громко сглотнул и пожалел о том, что не послушался второго голоса, который теперь ехидно повторял: «А я говорил…». Лицо мужчины — которому на вид легко можно было дать как лет тридцать, так и шестой десяток — вдоль и поперек пересекали длинные уродливые шрамы, делающие его физию похожей на плохо сшитую маску. Верхняя губа отсутствовала, обнажая крупные зубы; один глаз поблескивал холодным стальным блеском, а заместо второго зияла черная впадина.

— Чего надо?.. — голос у чужака был под стать харе; хриплый и низкий, а при каждом втором слове в горле его что-то клокотало, словно бы закипающий на огне чайник.

— Так это… — как бы ни хотелось Рене, но давать попятную было бы уже как минимум невежливо. — Я на юг до развилки еду, а там налево поверну. Коль по пути — садитесь, чего зазря пятки сбивать. Вдвоем и веселее и безопасней…

Внимательно оглядев Рене с головы до пят, незнакомец закинул в повозку посох и зацепился за нее обеими руками — телега заметно качнулось, и вот уже через миг он восседал рядом с Рене. Тот же, стараясь дышать ртом — воняло от его нового знакомого хуже, чем от сточной канавы — тряхнул поводьями и кобылка вновь не спеша потрусила по узкой дороге. Ехали они молча. Незнакомец за все время не произнес ни звука, да и у Рене как-то само собой отпало желание трепаться.

— Не бойся. Они не заразны, — вдруг произнес его новый спутник; а в ответ на недоуменный взгляд Рене добавил: — Я про шрамы. Я же вижу, как ты на них пялишься. Это не проказа, не чума и даже не оспа.

— Да что вы! Их и не видно вовсе! — чересчур бодрым тоном ответил тот и залился неестественным смехом, который, впрочем, довольно быстро сошел на нет под тяжелым взглядом незнакомца; закашлявшись в рукав, он попытался сгладить ситуацию. — Меня кстати Рене кличут, а вы кем будете?..

— Ты хочешь знать имя, которое дали мне при рождении, то, кем мне написано было стать на роду или тот путь, что я выбрал в итоге?

— Э-э-э… я…

С каждым мгновением этот разговор нравился Рене все меньше и меньше. Он уже успел проклясть свою невовремя проснувшуюся совесть — и где же ты была, зараза, когда Рене с братцем по чужим садам сливы тырил?! тогда-то ты что-то и не пискнула! — и недобрым словом помянуть своего деда, который не мог рассказывать внучатам раз за разом какую-нибудь другую байку и даже ленивицу Быструю — с нормальным конем он бы этого юродивого даже и не заметил в пыли из-под копыт. Сомнений не было — у его нового знакомого не только с рожей худо, но и с головой, а такие люди еще опаснее разбойников будут. Те-то хоть просто бока намнут, кошель отымут, башмаки снимут и отпустят, коль ты из себя героя строить не будешь, а вот кто знает, что там сумасшедшему на ум взбредет…

— Можешь звать меня Жак, — буркнул незнакомец, очевидно соврав. Даже Рене, всю жизнь проживший в родной деревне, и в ближайший городок выбирающийся лишь на заработки да по большим праздникам, слыхивал о том, что каждый второй бандит нынче Жаком представляется в случае надобности, чтоб родным именем не светить. Дескать и запомнить легко и выговорит каждый дурак хоть спьяну, а если вдруг искать будут — поди сыщи прохвоста, в толпу десять раз плюнь — в девять Жаков попадешь.

— Ты сам-то откуда? — полюбопытствовал лже-Жак.

— Из К-колышек, госп-подин, — ответил Рене, отчего-то начав немного заикаться. — Эт деревня моя — всю жисть т-там живу… От Двух Рек не так далече — лиг десять может или дюжину, не б-больше. Домой вот еду…

— Угу. Знавал я, кстати, одного паренька из ваших краев — Джеромом звали. Длинный и тонкий как хлыст, косил на левый глаз, а пил за десятерых. Может знаешь?

— Конечно! — кивнул Рене с таким видом, точно с этим Джеромом он из одной сиськи молоко пил. — Был такой, да… неплохой паренек вроде.

— Неплохой, — кивнул Жак. — Вот только кончил плохо. Мы с парнями его Танцором прозвали. Знаешь почему?

— И почему же? — само собой вырвалось у Рене, который просто нутром чуял, что пожалеет о своем неуемном любопытстве; и совсем скоро убедился, что оказался как никогда прав.

— В общем, Джером страсть как любил деньжата, пойло и баб. А вот работать ему на все это не шибко нравилось. Так что вместо того, чтобы за гроши спину гнуть, прибился он к отряду лихих ребят…

«Банде головорезов» — мысленно поправил Рене, слушая неторопливый говор Жака.

— … которые, скажем так, выполняли различные щекотливые поручения для любого, кто заплатит…

«Насильничали, разбойничали и убивали».

— … и после очередного дельца Джером, возомнивший вдруг, что достоин большей доли, решил своих новых приятелей с носом оставить…

«Не поделил награбленное с другими бандитами и решил нагреть подельничков».

— … отправился он к барону одному и сказал: дескать так и так, слыхал я, господин хороший, что на землях ваших молодцы одни безобразничают. А я как раз совершенно случайно знаю, где эти мерзавцы добычу прячут и между набегами дрыхнут. Вы мне — кошель серебра, а я вас прямиком на их логово и выведу. Да вот только не знал Джером, что тот самый богатей, перед которым он так расшаркивается, самолично этих ребят и нанял, чтоб слишком своевольных купцов прижучить. Мелкий ублюдок в отряде не прижился еще, так что его в курс дела пока вводить не стали — и правильно сделали. Барон для вида покивал, повелел тому на ночь в одной из гостевых спален постелить, а сам к ребяткам своего человека отправил. Явились они под утро и «дружка» своего закадычного прям тепленького из постели вытащили — ох и вопил он…

Жак умолк, глядя куда-то вдаль, а на лице его заблуждала странная улыбка, точно бы он вспоминал нечто очень приятное.

— Так… почему Танцор-то, господин? — осмелился задать вопрос Рене, решивший, что какая бы история не была, до конца ее не дослушать — что кашей без масла давиться.

— Мы его отпустить пообещали, если он босыми ногами на углях плясать будет до обеда, — ухмыльнулся Жак, похоже даже не заметив, как сам собой перестал делать вид, точно рассказывает о ком-то другом. — Только перед тем пятки ему слегка подрезали, чтоб веселее было — так делают в… Не важно. В общем, запах стоял — у всех ажно слюнки потекли, а с хутора ближайшего мигом свора собак примчалась. Ну, мы им как потеха закончилась то, что от Танцора осталось и отдали — у скотин блохастых просто пир был. Ты представь — псы сожрали суку, ха!..

Жак залился булькающим смехом, покуда Рене старательно пытался не думать о дворнягах, раздирающих на части покойника, и вот меж ними уже вновь повисло неловкое молчание, которое нарушали лишь крики птицы да фырканье Быстрой. Эх, а ведь Рене думал, что они обсудят погоду и последний урожай, который выдался на редкость скудным. Посудачат об огромных налогах, поругают жадюг церковников, которые рвут из их рук последние крохи. Подивятся последними слухами — дескать король-то наш совсем со скуки сбрендил и купил себе за морем какого-то фокусника арраканского. Рене расскажет пару-тройку баек, пожалуется на жену, что чуть что — сразу за скалку, похвалится сыном, а после они пойдут каждый своей дорогой и не вспомнят об этой встрече до конца дней своих.

Однако вместо этого Рене услышал самую, наверное, мерзкую и ужасную историю в своей жизни, которая — он отчего-то был в этом совершенно уверен — еще долго будет сниться ему в ночных кошмарах… Если он, конечно, доживет до сегодняшнего вечера, в чем он уже не был бы так сильно уверен, ведь Жак пугал его просто до усрачки и он не сомневался, что этому полоумному человека убить — что под куст сходить, если не того легче.

— Ты знаешь как выехать на Соленый Тракт? — тем временем произнес тот как ни в чем не бывало.

— Конечно, господин! — с облегчением выдохнул Рене; до распутья оставалось всего ничего и там, наконец, их пути разойдутся. — Только вот боюсь, расстанемся мы скоро — я на запад двинусь, а вам дальше на юг топать. Лиг пять пройдете и прямиком на Тракт выйдете.

— Благодарю за помощь. Как бы мне тебя отблагодарить… — Жак на миг нахмурил брови, но потом лицо его прояснилось. — Знаю! У тебя случайно монетки не завалялось?

— Найдется парочка, — произнес Рене и тут же прикусил язык, выругав сам себя последними словами; ты что, совсем дурной?! Ты б еще из тайного отделения на дне повоза кошель достал и перед этой рожей бандитской им потряс, дурень!

Жак молча протянул ему ладонь, так что идти на попятную было глупо. Порывшись за пазухой, Рене достал чуть погнутый медный пятак. Получив монету, Жак медленно покатал ее меж пальцев, взглянул через нее на солнце, а потом сжал в кулаке и спросил:

— Король или вензель?

— Я… должен выбрать?

— Именно. Король или вензель?

— Так мы играем? Но на что? — окончательно растерялся Рене.

— На все, — нетерпеливо произнес Жак. — Ты можешь выиграть абсолютно все, что имеешь — включая собственную жизнь. А можешь вмиг все потерять… Но тебе нужно выбрать. Я не могу сделать это за тебя. Повторяю в последний раз: король или вензель?

— Ну, тогда… наверное… король? — неуверенно сказал Рене.

Спустя миг монетка взлетела в воздух и, проделав несколько полных оборотов, упала обратно. Следующие несколько ударов сердца растянулись для Рене в целую вечность. Но вот Жак медленно разжал пальцы — и они оба уставились на неровное изображение короны.

— Повезло, — хмыкнул Жак и протянул Рене монетку. — Забирай. Стой!

Рене, который уже почти положил пятак обратно, вздрогнул и замер с рукой, засунутой за пазуху.

— Не в карман, — сказал Жак тоном, не предполагающим пререкания. — Не мешай свою удачу с другими монетами — иначе она превратится в совершенно обычный кусок металла. Впрочем, чем оно на деле и является. Понимаешь?

Громко сглотнув, Рене замотал головой и как раз в этот самый момент они доехали до перекрестка, где Жак ловко спрыгнул с телеги и, не попрощавшись, зашагал на юг. Рене, подождав, пока его широкая спина скроется из виду, произнес молитву и с облегчением выдохнул. После же, сделав привал, он нашел вблизи дороги увесистую корягу и положил ее рядом с собой. Следующий бродяга скорее получит дубинкой по затылку, чем сядет в его повозку. Решено. С добрыми делами покончено минимум на год вперед, не меньше.

***

Море ревело, кипело котлом и шипело озлобленным змеем, снова и снова бросая крутые волны на прибрежные скалы, точно надеясь искрошить их в мелкие осколки и унести с собой в глубину, а вторил ему льющий с раннего утра дождь, разбивавшийся крупными маслянистыми каплями о грязную землю; ночное небо же полностью застелили клубившиеся духами черные тучи, точно укрывая от взора богов пять крохотных силуэтов, что спешили под гору, ступая по затерявшейся средь скрюченных деревьев тропке.

Один из них — принадлежащий щуплой девушке, одетой в не по росту длинный плащ, чьи плечи мелко-мелко подрагивали не то от холода, не то от страха пред тем, что ей предстоит сделать — вдруг застыл на месте при очередном ударе грома, после которого небеса озарила молния; подняв голову ввысь, она невольно скинула глубокий капюшон, обнажив вьющиеся ниже плеч черные локоны и подставив под дождь острое осунувшееся лицо. Но шедший впереди мужчина — возвышающийся над всеми остальными почти на полторы головы с идеально ровным станом и твердой поступью, хоть и будучи старше своих спутников самое малое вдвое — оглянулся назад и что-то коротко рявкнул; одна из фигур, шедшая подле девушки настойчиво потянула ее за рукав, проговорив ей на ухо несколько слов и та пускай и нехотя, но все же продолжила путь.

Подойдя к знакомым валунам, что казалось, представляли собой сплошную каменную стену, покрытую мхом, старик приблизился и медленно шаг за шагом принялся ощупывать каждый фут — и наконец, найдя нужную выемку, махнул рукой. Все прочие — даже девушка — тут же бросились к полукруглому камню, напрягая свои жилы так, словно от этого зависели их жизни.

Когда же валун сдвинулся на несколько шагов, открыв узкую щель в скалах, в которую с трудом можно было протиснуться даже ребенку, старик привычным движением нырнул прямо в нее, а следом за ним двинулись и прочие, пускай и не так ловко, обдирая бока и стукаясь лбами о выступы. Замыкала их процессию девушка — в самый последний миг она вдруг замерла на месте и оглянулась, точно раздумывая, не повернуть ли ей назад, но потом лишь стиснула зубы и полезла вслед за остальными.

Очутившись перед крутыми ступенями, выдолбленными прямо в скале, что сбегали к бушующему перед ними морю, все пятеро на несколько мгновений застыли в нерешительности — даже их предводитель молча пялился в черную бездну, неслышно шевеля губами, будто бы воздавая водному гиганту не то молитвы, не то просьбы; но вот он стряхнул оцепенении и первым принялся за спуск, осторожно ступая по мокрым ступеням, каждый миг рискуя сорваться вниз и свернуть себе шею.

Через короткое время они очутились на вытянутой полузатопленной площадке, окруженной камнями причудливой формы. В другое время места здесь хватило бы и на несколько десятков людей, но в прилив большая часть ритуального круга, включая алтарь, оказалась под водой. Высокий мужчина оглянулся и коротко кивнул — один из его спутников, низкорослый и полный, достал трясущимися руками из-за пазухи костяной рог и, собравшись с духом, дунул так сильно, насколько этот позволяли сделать его легкие; и в то же мгновение над морем пронесся низкий протяжный звук, исчезнувший в шуме волн, реве ветра и стуке дождя, а все пятеро принялись терпеливо ждать.

Сложно сказать, сколько прошло времени; для них каждый стук сердца томительного ожидания тянулся вечностью, но вот послышался тихий вплеск — женщина тихо вскрикнула и попятилась назад, увидав несколько крупных теней, что вышли из воды, возвышаясь над стоящими напротив них людьми чуть ли не на локоть. Мужчины нервно переглянулись, а самый старший из них сделал шаг вперед и рухнул на колени, преклонив спину, без устали бормоча слова на наречии, что последние сотни лет можно было услышать лишь в богами забытых уголках земли, там, где еще хранили память о них. Там, где то, что они собирались сделать, было не в летах исчезнувшим мифом, покрытым песком времени, но обыденностью.

Закончив, старик замер, а после, поднявшись на ноги, попятился назад, все еще склонив голову, и, ухватив девушку за локоть, резко толкнул ее вперед. Та сделала шаг, за ним другой — оглянувшись, она попыталась поймать взгляд одного из своих спутников, стоявшего позади всех, но тот лишь отвернул голову; а после, коротко всхлипнув, женщина скинула плащ и подошла вплотную к неподвижным, словно статуи созданиям, застывшим перед ними. Тот самый мужчина, который, казалось, не желал смотреть на то, что должно свершиться, вдруг рванул вперед, услышав ее протяжный крик и увидав под вспышкой молнии крупные тела, покрытые чешуей, с коих на камни стекала вода и слизь. Но двое прочих крепко ухватили его за руки, не давая подступить ближе, и тому оставалось лишь потупить взор, дабы скрыться от сего зрелища.

Закончили они лишь тогда, когда первые лучи солнца начали пробиваться из-за горизонта, на котором все еще щитом стояли бурлящие тучи. Существа исчезли также быстро и бесшумно, как и появились, и о присутствии их напоминали лишь кучки водорослей, лежавших то тут, то там, кусочки чешуи да зеленовато-белая слизь.

И хоть все следы их появления к утру исчезнут, будучи смыты волнами, но думается, никто из присутствовавших здесь никогда в жизни не забудет те моменты, когда молнии освещали все то, что происходило на этом месте, и в ушах их еще долго будут стоять крики девушки и хлюпающие звуки, издаваемые тварями.

Пока мужчины пытались привести в чувство женщину, что без сознания лежала прямо на камнях в разорванных одеждах, вся покрытая синяками, порезами да ссадинами, глаза старика алчно блеснули, когда он увидал горку тины, лежавшую прямо у кромки воды, которая, казалось, вот-вот заберет ее обратно.

Приблизившись, он склонился и принялся судорожно очищать принесенные созданиями украшения от ила — в его карманах исчезали замысловатые кольца и браслеты, пара амулетов и несколько брошей, кои с трудом мог бы опознать даже самый опытный ювелир. А закончив, старик кинул взгляд на выбившееся из-под туч солнце, развернулся и направился обратно к ступеням.

Девушка так и не пришла в себя, так что мужчинам пришлось взвалить ее на плечи, прежде чем начать осторожный подъем, их главный же, пропустив их вперед, оглянулся на единственного оставшегося на площадке. Парень все еще пристально смотрел в воду, точно чего-то ожидая. Старик окликнул его раз, другой, третий — а не получив ответа, повысил голос. Парень резко обернулся и прошипел несколько слов — но старик лишь усмехнулся, услыхав столь дерзкие слова, и покачал головой. Засунув руку за пазуху, он достал из внутреннего кармана тяжелую и все еще мокрую подвеску, бросил ее своему спутнику и ступил на ступени.

Поймав украшение, мужчина вгляделся в массивный черепаший панцирь, каждая чешуйка которого была исполнена так аккуратно и старательно, что казалось, животное вот-вот спрячет голову. Взглянул на два синих камня, что были на месте глаз и пробежал пальцами по массивной золотой цепи, а потом вздрогнул, увидав подсохшие следы той жижи, что оставлял за собой эти твари. Из глаз парня вдруг брызнули злые слезы, он прошептал про себя несколько проклятий, сжал кулак, что есть силы размахнулся, и…

Вся четверка терпеливо ожидала его подле скрытого прохода. Подождав, пока их спутник, упрямо смотревший на собственные сапоги, выберется, они закрыли щель обратно валуном и принялись в путь. Все они хранили молчание — лишь старик мурлыкал себе под нос какую-то песенку, которую помнил, наверное, только он, да все еще пребывавшие без сознания девушка иногда издавала тихий стон или всхлипывала.

Парень, шагавший позади всех, иногда ловил на себе короткие взгляды приятелей, но спустя миг каждый тут же опускал глаза куда-то себе под ноги, точно чувствуя себя виновным в том, что произошло. Однако им не за что было просить прощения. Он и сам понимал, что выбора нет ни у кого из них — и хоть карман его тяготило золото, но вот душу отяжеляло нечто куда более серьезное. И хвала всевышним силам, что эта кошмарная ночь осталась позади.

Во всяком случае, до следующего прилива.