Под взором сизарей

Средь бела дня на ветерана войны упала рука атланта, державшего чей-то балкон.

«Разбирательства будут страшные», — непременно знал сын городского чиновника, Яков Коллар. А слова зевак о том, что некогда достопочтенный офицер валялся там в пьяном беспамятстве вот уже третьи сутки, к рассмотрению, само собой разумеется, приняты не будут.

Напахнуло рекой. Последний поворот, и началась одна из самых представительных улиц города. Здесь плеши в мостовой уже не ставят подножки. Недва заблаговременно заявляла о себе застойной тиной и нечистотами. От сходства с гордой тезкой из городских легенд у нее осталось одно только имя. Теперь иная слава: лишь пропахшие аммиаком и едкой гарью улицы могли составить ей конкуренцию. Запах исчерпывающе описывал город, в котором не происходило ничего доброго. Один день с ужасающим постоянством повторял другой: за одним десятком скончавшихся следовало еще два. Но сегодня произошло нечто, что заставило встрепенуться даже полумертвых жителей.

— Если хочешь знать, выглядело наисквернейше.

Яков стянул с лица марлевую маску. Не только приличия ради, но и для того, чтобы претензия в тоне прозвучала отчетливее.

— Давно ты за мной шла?

— У балкона и догнала. Ты тогда был мрачен — подумала, не лучшее время для беседы. Так что ты решил, никс? Поможешь мне спасти город?

— Я не никс, — в раздражении повторил он.

Ответ был внутренне принят Яковом еще в день их первой встречи, но в решающий момент недруг-язык дал сбой:

— Как ты собираешься спасти Брефент?

А она только на то и рассчитывала, на радостях едва держалась на шепоте:

— Нельзя обсуждать это здесь — слишком много пернатых. За мной.

Яков стушевался. Идти незнамо куда с вероятной городской сумасшедшей, разговаривать с которой довелось лишь единожды прежде, казалось ему самым настоящим безумием. Но незнакомка была настойчива:

— Идем. Здесь недалеко.

Сойдясь на том, что в его портфеле нет ничего кроме тетради, прочесть содержимое которой она все равно не сможет, Яков поддался. Да и, в конце концов, раз уж он дал шанс той чепухе, что она наговорила, возможно, он — безумец не меньше?

Три дня тому назад.

Тринадцатого октября после полудня Яков Коллар по обыкновению возвращался из школы святой Одилии. Это учебное заведение при одноименном костеле было одним из немногих, где обучали слепых. Но не всяких слепых, а из семей, жертвующих деньги на нужды церкви. Коллары были одной из них. По совести, Яков должен бы ценить родителей, которые не отказались от слепого дитя, а вложились в его будущее, но сам мечтал поскорее окончить школу и начать свой путь: устроиться подмастерьем в кожевенную лавку дедушки, однажды заменить его — одна из немногих возможностей стать слепцу самодостаточным в суровых современных реалиях. Из отрадного: этот учебный год был для него последним.

Большая часть дороги до дома проходила в трамвае. Удовольствие не из приятных: мест меньше, чем желающих, поэтому частенько доводится наслаждаться чьим-то несвежим дыханием. В этот день совсем не повезло: сидящий рядом пассажир закашлял. Больше всего Яков боялся заразиться «ухающей чумой», поэтому прикрылся шляпой для пущей защиты.

— Уважаемый, вам нужна помощь? — спросил он, но, наверное, слишком тихо, потому что кашель закончился, а ответа так и не последовало. Тогда повторил громче: — Уважаемый, с вами все хорошо?

Тот хотел было что-то ответить, но разразился еще большим кашлем.

— Э, чумной! Выметайся отсюда! — обратился неравнодушный пассажир. Ему вторили еще двое. Грубые голоса выдавали ветеранов.

Их все сторонились, и неспроста. Они вернулись с войны проигравшими империю, глубоко травмированными и очерствленными. Одни пытались забыться во хмелю, другие — найтись среди подобных. Одиночки сходились в тройки, тройки в кучки побольше, а кучки побольше, не нашедшие себе места в новом мире, этот мир без жалости разрушали, выплескивая на него весь ужас войны и множа — множа беззаконие. Но сегодня каждый прячущийся за маской гражданин был им от всей души благодарен за вышвыривание потенциального «ухающего» на остановке «Бульвара Доброй Славы».

Яков узнал бедолагу, пока тот оправдывался: «Я подавился! Напросто подавился яблоком, товарищи!» — Петер Винник, сын коллеги отца. Когда-то Винники ужинали с Колларами.

«Болен или нет, надо сообщить об этом отцу», — подумал и хотел было уйти от заразы подальше, как вдруг на «чумное» место кто-то опустился.

Полагая, что пассажир только зашел и не застал всей перепалки, Яков поспешил просветить:

— До вас здесь сидел гражданин с сильным кашлем.

Но, вопреки здравому смыслу, эта информация нисколько того не спугнула.

— Что это на тебе надето, никс? — Неизвестный оказался еще и девушкой.

Яков сперва не обратил внимание на странное прозвище, смущенный укором. Бывали случаи, когда слепец надевал кардиган наизнанку. Однако, пригладив вещь, внутренних швов не обнаружил.

— А в чем проблема, уважаемая?

Бестактная попутчица взялась за заплатку на локте — рука непроизвольно дернулась.

— Что вы делаете?! — уже возмутился он.

— Я думала, никсы не носят такую теплую одежду. Еще и в такую погоду. Не жарко?

— Кто, простите?

— Никсы. Ты из них, я сразу поняла. У меня для вас кое-что есть. Представишь меня своему королю?

«Тронутая», — быстро смекнул Яков. Еще одна душевнобольная Брефента — не в новинку.

«Площадь Опол… Кхм! Площадь Марии Светлоглавой!» — как нельзя кстати объявил кондуктор.

— Моя остановка. Пожалуйста, пропустите.

Яков поспешил на выход, пока лопасти состава его не зажевали. Препятствовать, благо, попутчица не стала — мирной оказалась — повезло, а то припадки полоумных иной раз бывают страшнее цыгана.

Рано было радоваться. Сбежать не получилось.

— Можешь не притворяться, никс, — продолжила она гнуть свою линию. — У меня есть то, что точно понравится всем вашим.

«Что сегодня за день такой?..»

— Оставьте свои шуточки. Вы, вероятно, не поняли, что я… — Из-за спешки ботинок угодил в одну из ямок разбитой мостовой (уже не впервые на этом месте, между прочим). Якову едва удалось удержаться на ногах и то благодаря тому, что преследовательница вовремя подхватила под руку.

— Слепой, — закончила за него она. — Как и все никсы.

Тогда уж он и вовсе потерял дар речи, застыв как истукан. Не из-за ее догадливости: трость и очки ни от кого этого факта не скрывали — из-за ее непоколебимой уверенности в своих россказнях. А ей все было мало.

— Я изучала ваш народ: живете в прудах; когда еда заканчивается, выходите на поверхность в телах утопленников, но в таком случае становитесь слепыми. Вам повезло, никс, я нашла решение получше.

Она, судя по всему, ожидала восторгов, но, не получив их, попыток убедить в своей чуши не оставила:

— Понимаю, вы не особо доверяете людям, но вместе мы сможем спасти этот город.

— Спасти этот город… — вздохнул Яков.

Спасти этот город… Это был город, где купить опиум было так же просто, как и первые рукописи признанного писателя прошлого века. Здесь нарочитая вежливость граничила с полнейшим равнодушием к умирающему, а к аромату сливовых деревьев был примешан приторный смрад гниющих тел. Здесь чтобы не умереть с голоду в условиях страшного дефицита, прямо во дворах средь пустующих фонтанов разводили кур и свиней. Здесь к смерти привыкшие разуверили в Бога, погрязнув в пучине легкодоступного греха. Это был один из сотен крошечных городов центральной Европы. Это был город Брефент.

Яков вернулся к своему хорошо знакомому пути.

— Спасти Брефент способно только чудо, а вам следует навестить доктора.

— Так я о том и говорю! — приподнято откликнулась фантазерка.

Затем зашуршала по карманам, брякнула цепочкой часов, щелкнула. Стрелка шла плавно, без характерного тика, что непривычно баловало слух.

— О, нет… Мне пора уходить, никс, но я тебя еще найду.

— Что значит «найдете»? Будете докучать, имейте в виду: доложу о вас городскому коменданту!

Успели эти угрозы дойти до адресата или нет, Яков так и не узнал, потому что исчезла чудачка так же быстро, как и появилась.

Тогда он твердо решил, что незнакомка слаба рассудком и больше с ней заговаривать не стоит. Однако кое-что никак не выходило у него из головы: «Откуда бы у городской сумасшедшей взяться добротным карманным часам?»

И вот: спустя три дня он уже шел за безумной незнамо куда. Точнее, сначала он знал куда: вышли к площади, прошли по проспекту направо до конца квартала, в начале следующего квартала свернули со строгих улиц в хаотичные, петляющие, живущие по своим правилам переулки. На все расспросы проводница внятной информации не давала, шикала или в лучшем случае успокаивала: «Мы уже близко». Может, ей и было близко, но ему, не привыкшему к большим прогулкам, было совсем недосуг блуждать средь пьяниц и жуликов, так и норовящих обобрать. Кроме того, в любой момент на голову мог свалиться кусок штукатурки или балкона, ведь риск обрушений на узких улицах в разы возрастал.

С Божьим благословением и ввиду непозднего часа они без происшествий преодолели этот тернистый путь. Потом пришлось подождать неизвестно чего на углу улицы. Там было людно и шумно, но в гаме порой пролетала высокая музыка — похоже, недалеко от оперы. Яков отвлекся меньше, чем на минуту, а его уже подгоняли. Сначала «пошустрее» заскочить в один из домов, затем так же впопыхах преодолеть четыре лестничных пролета.

— Мое скромное пристанище, — наконец представила она. — Здесь безопасно: окно витражное — сизари ничего не увидят, а барстуков нынче мало. Присаживайся, если хочешь.

Почему голуби не должны их увидеть и кто такие «барстуки», Яков так и не узнал, отвлекшись на запах места. В ее доме пахло так, как будто здесь давно никто не жил: сухими половицами, пылью, старой мебелью. Нащупав кресло и сев в него, он еще больше в том убедился: обивку в некоторых местах объела моль, а покатые деревянные ручки были сплошь в мелких царапинах. Все это и напряженность девушки подтолкнули спросить напрямую:

— Это ведь чужая квартира, не так ли?

— Не переживай, сюда никто из обыкновенных не сунется. Они думают, в доме всего четыре этажа, — хохотнула она. — Можешь себе представить? Хотя чему удивляться, они не видят ничего странного, даже когда сизари врезаются в их окна.

Когда нет возможности ориентироваться по номерам и внешнему виду дверей, вырабатывается хорошая привычка считать пройденные пролеты. Яков запомнил, что их было четыре.

— Мы и так на четвертом этаже. Держишь меня за дурака?

— Этажи начинаются с нулевого. Четвертый — последний, но фактически он — пятый. Поэтому я и сказала, что, по мнению обыкновенных, этажей всего четыре. Для них последний — это третий, а не четвертый. Но они в это ни за что не поверят, потому что их взгляду доступно меньше этажей, чем есть в действительности.

Яков запутался в ее расчетах, но большого значения не придал. Кроме того, она забила его голову стопкой других вопросов.

— Кого ты имеешь в виду под «обыкновенными»?

«Здоровых?»

— Здешних, конечно.

— Но я тоже «здешний».

— Не по месту обитания — по происхождению. Ты — никс. — Яков открыл рот, чтобы в несчетный раз возразить, но был перебит: — Или потомок никса. Ты знаешь своих родителей?

— Знаю, и они уж точно никакие не «никсы».

— Я имею в виду настоящих родителей. Может, тебя усыновили?

— Поверь, они не те люди, что станут заниматься благотворительностью.

— А что насчет твоего отца? Считаешь, ты похож на него?

— Разумеется! — жестко отрезал он откровенное хамство.

Это хоть немного ее урезонило.

— Ладно-ладно, поняла: ты не из никсов. Тем не менее, ты похож на никса, а значит, с тобой водные духи с большей охотой выслушают меня.

От этого вздора терпению пришел конец: Яков вернул шляпу на голову и встал.

— Довольно! Знаешь, что я думаю? Все это — полнейшая чушь. Ты не живешь здесь, ты не пахнешь и не говоришь как бездомная. Бьюсь об заклад, ты — избалованное дитя богачей, которое от безделья глумится над порядочными людьми. Если ты надеялась, что из-за своей слепоты я поверю россказням человека, даже имени которого не знаю, то ты здорово ошиблась.

Он был настроен решительно, но не дав и шагу ступить, она выпалила:

— Линн!

Яков как-то даже растерялся и переспросил:

— Линн?

— Линнея, — вяло раскрывала свою личность новая знакомая, — из Орсы, королевства на северо-западе от Брефента. Павшего королевства.

Никогда прежде Яков не слышал о таком государстве.

— Из Орсы? Оно появилось после войны?

Та с сожалением вздохнула.

— Можно и так сказать, но не совсем. Орса жила, не вмешиваясь в дела здешних. Ее красота была им неведома, потому что не была видна их взорам, а развитость недоступна их умам. Там тысячелетия не было войн, нищеты и болезней. У нас все жили в мире. Но этого места нет. Моего дома больше нет.

Вряд ли скорбь, которую он слышал, могла быть фальшью.

— А теперь здесь происходит то же самое… Но я не позволю этому случиться. Хочешь — уходи. Я не сдамся: я спасу хотя бы это королевство.

Противоречия не давали Якову покоя: то тянули на выход, то, наливая ноги свинцом, не позволяли ступить и шагу. В итоге он выдохнул и, взявшись за уже помятые поля шляпы, снова снял ее.

— Мое имя — Яков. Мне жаль, но пойми: все, что ты говоришь в корне разнится с тем, что знаю я.

— Ты знаешь лишь то, что тебе рассказывали обыкновенные. Они не способны познать это. Но ты-ы-ы… Прямо сейчас ты стоишь на этаже, которого в плане здания даже не упоминается — значит, ты способен поверить.

— Хватит, пожалуйста, — настоял он. Голова и так, казалось, вот-вот взорвется, а ее слова еще больше сводили с ума. — Я хочу тебе помочь, хотя и смутно представляю, что может помочь этому городу. — Пока она снова не завела свою шарманку, оборвал: — И сейчас не хочу знать. Мне нужно время. Хотя бы день. Чтобы обдумать все это и решить, стоит ли тебе доверять. Пока я не могу.

— Хорошо. Только ни с кем не обсуждай меня. У врагов уши повсюду. Как и глаза. Особенно у пернатых, — добавила шепотом. Было заметно ее огорчение, хотя она и пыталась его скрыть.

Линнея подошла, но Яков рукой отказался от сопровождения.

— Мне не особо понравился наш путь. Я пернатых не боюсь, поэтому, пожалуй, дойду сам. Не подскажешь улицу?

— Базилидес. Слева Проспект Изящных Искусств.

«Почти угадал», — про себя отметил он. Эмоции опять подло отразились на его физиономии, потому что она, очевидно, истолковав все неверно, попрощалась в приподнятом расположении духа:

— Встретимся завтра, Яков!

— Встретимся завтра.

Всю дорогу он корил себя за то, что обнадежил чудачку. Стоило выйти на родные улицы, как безумие сказанного ею становилось несомненным. Как могло хоть одно в мире королевство просуществовать без войн тысячелетия? Разве смог бы Брефент стать таким же мирным? Но даже если существовала хотя бы малейшая возможность, Яков никогда не был тем, кому доверили бы спасение целого города. Он твердо решил, что завтра вежливо откажется и посоветует поискать кого-нибудь похожего на «никса» среди своих одноклассников — авось, и потеха из всего этого выйдет.

В былые времена, когда на ужин к Колларам приходили важные коллеги отца, мать семейства не упускала возможности подчеркнуть историческую ценность дома, построенного, как и все здания на Волокитной, век назад. До квартиры достаточно было преодолеть один лестничный пролет, а не четыре, но Яков стоял на площадке, словно на распутье. В голове крепко засело безумное предположение: а что, если и этот старый дом на самом деле имеет четвертый этаж, о котором никто не знает?

Но слабый стук трости по ступени отвадил его от затеи. Характерный звук непременно привлек бы внимание любопытных соседей и повлек за собой разговор с пристрастием о причинах внезапной прогулки слепого. Поэтому, не преодолев и одной ступени, он вернулся к двери и потянул за веревку колокольчика.

— Габор! А, это ты… — не успев толком обрадоваться, поник брат.

— Как дела в школе, Винс?

Вопрос остался без ответа, зато весь дом узнал о прибытии второго сына Колларов.

— Яков пришел!

— Яков, наконец-то! Подойди ко мне, пожалуйста, — незамедлительно раздалось из гостиной. Он и разуться не успел, только шляпу на крючок повесил.

По дому расползались пробуждающие аппетит ароматы предстоящего ужина. Якова они не радовали: позднее возвращение вызывало лишние вопросы. Дабы миновать их, как вошел в комнату, спросил первым:

— Чем вам помочь, мама?

Деревянная гладильная доска вовсю скрипела.

— На диване салфетки и кольца. Сложи их как следует.

Он уже было понадеялся сбежать в другую комнату — как Эрика и Винс, занятые накрытием стола. Судя по возгласам брата за стенкой, занимался этим он один, а сестра, хотя и была всего на год младше, снова только мешалась. С этой стороны, скручивать салфетки не так уж и плохо.

За делом Яков обыденно поинтересовался:

— Мама, а вы знаете, кто такие «никсы»?

— «Никсы»? — в удивлении и некотором недовольстве переспросила она. — В школе услышал? Почему бы тебе не обратиться с этим вопросом к сестре Софии?

— В трамвае говорили… — было первым, что пришло на ум.

Клара Коллар не любила вопросы, на которые не знала ответа. Тем не менее, ее острая реакция подтолкнула к смелому:

— Ответьте, пожалуйста, мама: а могу ли я быть «никсом»?

Не подтверждения или отрицания он ждал — сама реакция была бы достаточна.

А реакции не было. Ничего не было. Даже гладильная доска замолкла. Вмиг Яков почувствовал себя полнейшим олухом и точно бы сгорел со стыда, если бы тишину не облегчали препирания из столовой: «Ай! Мама, Эрика ткнула в меня вилкой!»

— Это что, какое-то новое движение? — После затишья в голосе матери сгустился упрек.

— Нет…

Идти на попятную было уже поздно. Госпожа Коллар разошлась в тираде:

— Левые снова грызут обглоданные кости? Что они тебе наговорили? Пообещали золотые горы? Вечную славу? Это не твоя война, Яков. Слышал, что говорил отец? Их цель — наговорить сказок юным умам о лучшей жизни, а потом бросить их на рожон!

Пытаться перебить и объяснить, что «никсы» — это вовсе не молодежное объединение, а какой-то там «народ из прудов», в этой семье было бесполезно, коли разговор зашел не в то русло.

— Разумеется. Я и не думал…

Если бы не звон дверного колокольчика и в восторгах бегущий через гостиную Винс: «Габор! Папа!», он бы так просто не отделался.

— Даже не помышляй, Яков, — строго сказала мать, отобрав корзинку с салфетками.

Когда старший сын Колларов переступал порог, квартира раздувалась: места в ней становилось раза в два, а то и в три больше. Вероятно, это происходило потому, что вся семья сосредотачивалась вокруг одной фигуры. Якову оно было только на руку: никто не докучал и не допытывался о прошедшем дне. Главное — пережить ужин. От природы большим аппетитом он не обладал, поэтому уже минут десять царапал деревянную перекладину под скатертью. Так бывало часто, когда утомительные разговоры затягивались. Сегодня, как водится, беседа вертелась вокруг гостя: его выгодной помолвке с немолодой, но обеспеченной Розой Штернберг и нелегком продвижении по карьерной лестнице в транспортном департаменте.

— …Спрашивается, откуда у нас деньги на новые трамваи?..

— Я сегодня встретил Петера Винника в трамвае, — вклинился в беседу Яков.

Все тут же умолкли, совершенно того не ожидая от немногословного члена семьи.

— Он сильно кашлял. Сказал, что поперхнулся яблоком, но кто знает.

— Господин Винник больше с нами не работает, — ответил отец, лениво бренча ложкой в глубокой тарелке. — Одна морковь, Клара…

— Что я могу поделать? — вздохнула та. — Говядина нынче в дефиците даже у старика Фаркаша. Даже для повода. — И перевела внимание на среднего сына: — Это Петер тебя надоумил вступить в этот… «Никс»?

— Что?.. — он не сразу понял. Зато отец напрягся сразу:

— Что это, «Никс»?

— Очередной красный прыщ нашего города, как я понимаю! Твой сын сказал мне, что хочет стать одним из них!

— Нет, я не… — Яков пытался все опровергнуть, но родители и слова не давали вставить.

— Красные, белые — я даже не хочу знать, кто! — взвинтился отец. — Хочешь доказать нам с матерью свою независимость? В тебе сейчас бьется дух бунтарства, Яков, я прекрасно это понимаю, но именно на это они и рассчитывают. Находят юношей таких, как ты: безрассудных, жаждущих справедливости; обещают им лучший мир, а в итоге все всегда заканчивается одинаково: молодые в могилах, старые толстосумы во власти.

— Я ему то же самое говорю!

Когда речь касалась политики, отца было не остановить, — Яков это хорошо усвоил, поэтому никогда не пытался что-то доказать. Лишь устало внимал.

— Тебе кажется, что Петер такой же, как и ты, но он вовсе не такой же…

Помолчав какое-то время, он негромко озвучил то, что раскрывать до настоящего времени не спешил:

— Его отца расстреляют через неделю.

Повисла неприятная пауза; сидящие за столом об этой новости не знали.

— Господина Винника? Его задержали? — опешил Габор.

Отец снисходительно обратился к еще молодому и потому наивному сыну:

— Разумеется, задержали, Габор. Увели сразу, как только власть сменилась. Стоило того ожидать — все как в прошлый раз. Он на меня еще так посмотрел тогда… как на последнего подлеца… А что, я должен был гордо идти вместе с ним в клетку? Большая рыба маленькую глотает целиком. Красные — белые, левые — правые… Я, знаете ли, работал на эту страну и до коммунистов, и до демократов! Правительства сменяются быстрее воротничков, а семью мне нужно кормить каждый день! — В конце своей громкой речи отец без жадности хлебнул вина.

Госпожа Коллар всегда придерживалась позиции своего мужа, какой бы она ни была.

— Правильно говоришь, Ласло, все так.

— А что же будет с Петером? — спросил Яков.

— Что будет с Петером? То же, что и со всеми детьми репрессированных: он станет изгоем общества. — Отец чуть помолчал и добавил: — Если, конечно, власть снова не сменится. Тогда мучеником. Понимаешь, к чему я веду, Яков? Петеру это жизненно необходимо, поэтому он пойдет на все.

Петер всегда казался Якову инфантильным и беззлобным, но спорить он не стал.

— Из тебя не выйдет, сынок, ни бойца, ни агитатора. Спрашивается, зачем ты им тогда? А я тебе объясню, зачем: им нужны сведения, которыми я располагаю. Хотят добраться до них через тебя.

Яков никогда не вникал, какими важными сведениями мог обладать отец, работая в канцелярии, но тот не упускал случая напомнить о серьезности своей скромной должности.

— Мне жаль, если ты надеялся на что-то, но вот он, таков наш мир во всей своей красе. Так что не нужно больше заговаривать с Петером. Ты меня услышал, Яков?

— Да, папа.

— Вот и хорошо, не глупи с этим. У меня сейчас и без того дел невпроворот. Вы все, должно быть, уже слышали об обрушении канефоры на офицера?

— Атланта… — поправил Яков, вновь переводя на себя все внимание. — Прохожие говорили, что упала рука атланта.

— Не столь важно. Важно, что мэр зол до жути, а с ним и вся мэрия. Если не найдут виновника, то снова начнутся беспорядки, и один черт знает, чем это кончится.

— А кто виноват, что городская казна пуста? Кого винить? — риторически спросила жена, хотя ответ у него имелся:

— Владельца квартиры, разве что. По документам он несет ответственность за балкон. Остается лишь уповать, что он не окажется слишком важным.

— Кто-то же должен понести ответственность.

Убедить госпожа Коллар пыталась не только себя, но и всех за столом, однако тишина продолжала тянуться. Она вздохнула.

— С этой стороны, хорошо, что у нас нет балкона. Ну, будет о работе. Эрика, Винс, что у вас нового? Надеюсь, хоть вас никуда не ангажировали?

И разговор снова перетек из напряженного в беззаботный. Сестра с набитым ртом рассказала о своих успехах в школе (очевидно врала), а брат с гордостью делился похвалой госпожи Фехер, преподавательницы игры на цитре. Ужин наполнился смехом и болтовней. За столом семейство Колларов походило на воплощение идеальной семьи. Разумеется, если исключить Якова. Он и сам это понимал, поэтому никогда не встревал и, предаваясь своим мрачным мыслям, молча стирал лак на перекладине стола.

Габор резко поперхнулся от очередной едкой шутки отца:

— Кх-х!.. Кх-х!.. Кх-ху!.. КХ-ХУ! — В его кашле послышалось всех стращающее «уханье».

— С тобой все в порядке, милый?

— Да-да, мама, не тревожьтесь, обычная мокрота — осень же.

В тот момент Яков был несказанно рад тому, что сидел на противоположном углу от брата. Чумная болезнь убивала далеко не каждого, но отчего-то Яков был убежден, что если семья, не дай Бог, заразится, выживут все, кроме него.

— Осень еще сухая, — сетовала мать. — Дождь бы прошел да хоть смыл всю эту заразу.

— Со дня на день должен быть, — праздно сказал отец. — Тучи и духота уже десятый день держатся.

И вдруг прямо за затылком Якова что-то глухо ударилось. Раздраженный тревогой, он вздрогнул. Эрика восторженно взвыла.

— Что это?..

— Голубь… — в отвращении ответил Винс. — В окно врезался. Насмерть.