Подарок старшей сестры

Балтика в ноябре — это не вода. Её поверхность похожа на жидкое олово, а небо, покрытое тяжёлыми низкими тучами, безостановочно изливает потоки воды на землю.

Ветер здесь не дул — он бил наотмашь мокрым полотенцем, пахнущим йодом, гнилыми водорослями и рыбьей чешуей. Чайки не кричали — они хрипло кашляли, сидя на черных, осклизлых камнях, и смотрели на мир злыми глазками-бусинками.

Моргана любила это место. Оно было честным. Оно идеально резонировало с тем, во что превратилась её душа: серый камень, соль и холод.

Она сидела в верхней комнате башни, похожей на келью сумасшедшего монаха. Под потолком висели пучки сушеной полыни и чертополоха, шелестящие от сквозняков, словно шепот мертвецов. Оконные проемы, узкие, как ножевые раны, впускали внутрь лишь сумерки и рев прибоя, который методично, удар за ударом, пытался подточить основание скалы.

Моргана не чувствовала холода, хотя её пальцы были ледяными. Подол её тёмного платья неподвижно лежал на каменных плитах. Она сама казалась частью этой архитектуры, статуей, забытой строителями.

Всё её внимание было приковано к зеркалу. Это был осколок вулканической ночи, кусок обсидиана, отполированный до такой степени, что взгляд проваливался в него, как в колодец. Поверхность стекла не отражала ни комнату, ни хозяйку. Там, в глубине черного стекла, клубился Туман. Вечный, белесый, липкий.

Сквозь эту муть брел Всадник.

Когда-то его доспехи сияли так, что слепили глаза на турнирах. Теперь же ржавчина ела металл, как проказа. Латные рукавицы покрылись рыжим налетом, на кирасе цвели бурые пятна, плюмаж на шлеме сгнил и обвис, напоминая мокрую паклю. Под ним, переставляя ноги с механической обреченностью, шагал Эгир. Могучий боевой конь превратился в чудовище: кожа на боках лопнула, обнажая ребра, грива свалялась в колтуны, а в пустых глазницах черепа тлел болотный, неживой огонь.

— Иди... — губы Морганы едва шевельнулись, выдыхая облачко пара. Она коснулась стекла кончиками пальцев, но не ощутила гладкости — только могильный холод. — Иди, мой хороший. Ещё шаг. И ещё.

Всадник не слышал. Он спал. Он спал уже столетия, и этот сон был хуже любой пытки. Это был бесконечный цикл вины, застывший во времени. Он раз за разом проживал свое предательство, умирал от тоски и снова делал шаг в никуда.

Моргана знала каждую трещину на его шлеме. Она знала, о чем молчит его мертвый рот. Это было идеальное равновесие страдания: он мучился в неведении, она — в знании. Проклятие, сорвавшееся с её губ в час отчаяния и переданное посредством зелья, сковало их обоих цепью, которую не могло разорвать даже время. Он не мог вспомнить себя и проснуться, а она не имела права его забыть.

Ветер швырнул в окно горсть ледяных брызг, но она даже не моргнула. В её груди, там, где у людей бьется сердце, ворочался тяжелый, острый осколок льда. Любовь и ненависть сплавились в ней в единый монолит.

По её щеке, бледной, как бумага, медленно поползла одинокая слеза. Она прочертила влажную дорожку, задержалась на остром подбородке, дрогнула и сорвалась вниз.

Дзинь.

Звук упавшей на камень капли в этой мертвой тишине прозвучал оглушительно, как удар молота по наковальне.

И мир дрогнул. От грохота.

Снизу, от подножия башни, донесся цокот копыт, перекрывающий шум прибоя. Кто-то гнал лошадь по мокрым скалам так, словно хотел свернуть ей шею. А через минуту дубовая дверь в комнату распахнулась с таким пинком, что петли жалобно взвизгнули.

В проеме, в облаке сквозняка и запахе конского пота, смешанного с дорогими духами, стояла Она.

Моргауза.

Она была похожа на пожар в публичном доме. На ней было платье из алого бархата, расшитое золотом так густо, что ткань казалась доспехом. Плечи укрывала рысья шкура, на пальцах сверкали перстни, каждый ценой в небольшое герцогство. Её щеки горели румянцем от бешеной скачки, а глаза сияли, как два начищенных сапфира.

— Скучаешь, плесень моя благородная?! — гаркнула она вместо приветствия, срывая с рук перчатки и швыряя их прямо в котел с травами.

Моргана даже не успела убрать руку от зеркала.

— Моргауза... — выдохнула она, и в голосе её смешались раздражение и невольное облегчение. — Ты загнала лошадь.

— Лошадь счастлива! Она впервые в жизни увидела море, а не конюшню! — Моргауза прошла в комнату по-хозяйски, цокая каблуками. — Боги, ну и склеп! Пахнет мышами и безысходностью. Ты когда в последний раз проветривала? Или ты консервируешь свою тоску?

Она плюхнулась на единственную скамью, закинув ногу на ногу. Бесцеремонно подвинула к себе глиняную кружку сестры, понюхала и сморщила нос.

— Ромашка? Серьезно? Ты что, умирать собралась? Ромашку пьют перед смертью, чтобы червям вкуснее было.

Моргауза щелкнула пальцами. Воздух дрогнул, и глиняная кружка исчезла. Вместо неё на столе с глухим стуком материализовался пузатый дубовый бочонок, окованный медью, и два тяжелых серебряных кубка.

— Эль! — провозгласила она. — Темный, густой, как кровь грешника. Монахи в Любеке варят. Я там немного... пошалила в винном погребе. Наливай!

Моргана хотела возразить, но пробка уже вылетела из бочонка, и пенная струя ударила в кубки. Запахло хмелем, хлебом и жизнью.

— Пей, — Моргауза всучила ей кубок. — Это лекарство. От лица, которое просит кирпича.

Моргана вздохнула, но отпила. Горький, плотный вкус обжег горло, разгоняя лед внутри. Моргауза опрокинула свой кубок залпом, рыгнула совсем не по-леди и тут же налила еще.

Через час бочонок опустел наполовину. Моргауза, разрумянившаяся и веселая, сидела на подоконнике распахнутого окна, болтая ногами над пропастью. Ветер трепал её рысью накидку и каштановые локоны.

— Ску-у-учно! — протянула она, глядя на свинцовые волны. — Ну что за дыра? Ни балов, ни казней, ни приличных мужчин. Только чайки, и те охрипшие.

Она повернулась к сестре. Глаза её горели пьяным, шальным огнем.

— Слушай! А давай пойдем в Швецию? Прямо сейчас!

— Вплавь? — равнодушно спросила Моргана, глядя в свой кубок.

— Зачем вплавь? Пешком! По дну! — Моргауза рассмеялась. — Представь: идем мы такие красивые, рыбы вокруг плавают, утопленники кланяются. Найдем какой-нибудь затонувший когг с шелками, нарядимся... А потом выйдем на берег у шведов — мокрые, в тине и золоте. Они решат, что богини моря вышли. Нас будут вином поить!

— Вода ледяная, Марго, — тихо сказала Моргана. Ей не хотелось ни в Швецию, ни к людям. Ей хотелось обратно в свою уютную тьму. — И там темно.

— Ты зануда! — Моргауза вскочила на ноги, балансируя на скользком камне подоконника. — Ты забыла, кто мы! Мы — стихия! А ты сидишь тут, как паук в банке, и ждешь, пока старость придет. А она не придет! Мы вечные, дура!

— Слезь, — устало попросила Моргана. — Упадешь.

— Ведьмы не падают! — крикнула Моргауза, раскинув руки, как крылья. — Ведьмы летают! А если ты не хочешь со мной... то я пойду одна!

И с диким, восторженным визгом она оттолкнулась от подоконника и прыгнула вниз. В ревущую, серую бездну.

— Марго!

Сердце Морганы пропустило удар. Кубок выпал из рук, зазвенел по камням. Забыв о своей вековой печали, о своей сдержанности, она рванулась к окну.

Это был инстинкт. Страх за единственное существо во вселенной, которое было ей родным.

Она перегнулась через подоконник. Внизу, метрах в пятидесяти, волны с грохотом разбивались об острые, черные клыки скал. Пена кипела, водовороты закручивались в спирали. Никаких следов алого платья. Никаких следов.

Только ледяная вода.

— Марго! — крикнула она, и ветер швырнул её крик ей же в лицо.

В груди похолодело. Неужели?.. Нет, они бессмертны, но разбить физическое тело о скалы — это больно. Это долгое восстановление. Это...

За спиной раздался громкий, чавкающий звук. Словно кто-то шлепнул мокрой тряпкой об пол. А следом — заливистый смех.

Моргана резко обернулась.

Посреди комнаты стояла Моргауза. С её подола ручьями текла вода, превращая пыльный пол в лужу. Роскошная прическа превратилась в воронье гнездо, а на плече, поверх рысьей шкуры, висела длинная, склизкая лента бурых водорослей.

Она дрожала, но зубы её скалились в широченной улыбке.

— Бр-р-р! — она передернула плечами, разбрызгивая воду, как собака. — Ну и водичка! Бодрит! Я думала до дна достать, но там холодно, как в заднице у ледяного великана. Долго не поплаваешь, всё женское отморозишь!

Моргана смотрела на неё, чувствуя, как страх отступает, сменяясь волной горячей, яростной злости.

— Ты... — прошипела она, сжимая кулаки. — Ты идиотка! Ты меня напугала!

— Зато ты ожила! — парировала Моргауза, стягивая мокрую накидку. — Посмотри на себя! Глаза горят, щеки розовые! А то сидела, как покойница на поминках.

Моргана хотела накричать на неё. Хотела выгнать. Но вид мокрой, взлохмаченной, пахнущей морем и элем сестры, которая только что сиганула со скалы просто ради шутки, был таким... нелепым. И таким родным.

Злость вытекла из неё, как вода из разбитого кувшина. Губы Морганы дрогнули. Сначала уголок рта пополз вверх, потом она фыркнула, и, наконец, тихая, сухая улыбка тронула её лицо.

— У тебя медуза в волосах, — сказала она мягко.

— Да? — Моргауза пошарила в прическе, вытащила склизкий комок и швырнула его в окно. — Ну вот, теперь я ещё и пахну рыбой. Наливай эль, сестренка. Надо согреться, а то я сейчас сама начну звенеть, как хрусталь.

На следующее утро Моргауза проснулась от того, что в её голове звонили во все колокола сразу. Причем звонари были пьяны, а колокола — треснуты. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби, которую она пересекала лет двести назад.

— Ох... — простонала она, пытаясь разлепить веки. — Никогда больше не буду пить с монахами. Они подмешивают в эль молитвы, от них потом изжога.

Она села на жесткой лавке, кутаясь в рысью шкуру, которая за ночь высохла, но стала жесткой, как наждак. Поморщилась от яркого, безжалостного серого света, бьющего в окно.

И тут же замерла.

В центре комнаты, на том же самом месте, где и вчера, и сто лет назад, сидела Моргана. Её спина была прямой, как могильная плита. Её руки лежали на черном стекле зеркала. И плечи её едва заметно, но ритмично вздрагивали.

В башне снова пахло не элем и морем, а сыростью и безнадежностью.

Моргауза почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение, сильнее похмельной тошноты.

— Да вы издеваетесь, — прохрипела она, вставая. Голова кружилась, но злость придавала устойчивости. — Опять? Серьезно, сестра? Опять?!

Моргана не обернулась. Она продолжала смотреть в черную бездну стекла.

— Сколько можно? — Марго подошла к ней, ступая босыми ногами по ледяному камню. — Прошло пятьсот лет! Или тысяча? Я сбилась со счета! Он предал тебя. Он выбрал другую. Он сдох, в конце концов! Он спит и видит десятый сон, а ты тут превращаешься в соляной столб!

Она схватила сестру за плечо, заставляя повернуться.

Лицо Морганы было мокрым от слез, но глаза оставались сухими и страшными. В них была не истерика, а холодная, математическая обреченность.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала она. Голос её шелестел, как сухие листья. — Это не просто грусть, Марго. Это механика.

— Какая к дьяволу механика?! — рявкнула Моргауза, и эхо заметалось под сводами. — Найди себе живого! Вон, шведский король сейчас холост. Или тот пират с рыжей бородой, который грабит когги. Живой, теплый, пахнет мужчиной, а не мертвечиной! Зачем тебе этот ржавый металлолом?

— Потому что мы заперты, — Моргана мягко, но настойчиво убрала руку сестры со своего плеча. — Я прокляла его, Марго. Я сказала: "Ты будешь помнить меня вечно". Я вложила в это всю свою силу. Всю свою суть.

Она снова посмотрела в зеркало, где в тумане брел Рыцарь.

— Чтобы проклятие работало, я должна держать его конец. Я — якорь. Я не могу забыть его, потому что заставила его помнить. А он... — она горько усмехнулась. — Он спит. Он не может вспомнить меня по настоящему, потому что его разум в тумане. Это замкнутый круг. Змея, жрущая свой хвост. Пока он не проснется и не вспомнит, я не смогу отпустить. А он не проснется, потому что проклят спать.

Моргана подняла на сестру взгляд, полный вековой усталости.

— Мы в пате, сестренка. И это навсегда.

Моргауза смотрела на неё несколько секунд, переваривая информацию своим гудящим с похмелья мозгом.

Замкнутый круг. Спит, чтобы помнить, но не помнит, потому что спит. Скука смертная. Логика для мазохистов.

Она закатила глаза так сильно, что на миг увидела собственный мозг.

— Ой, всё! — выдохнула она, всплеснув руками. — Сил моих нет смотреть на твои кислые щи. "Мы в пате", "это навсегда", "механика"... Тьфу!

Она решительно шагнула к зеркалу, оттесняя Моргану бедром.

— Ты слишком много думаешь, дорогая. А проблемы надо решать, а не обсасывать.

— Что ты делаешь? — насторожилась Моргана, чувствуя, как воздух вокруг сестры начинает искрить магией — грубой, мощной, хаотичной.

— Разрубаю твой Гордиев узел, — заявила Марго, засучивая рукава платья. — Ему надо проснуться, чтобы вспомнить? Отлично! Значит, мы его разбудим. И не просто разбудим, а вытащим сюда, отмоем, накормим и заставим извиняться, пока у него язык не отсохнет.

— Нет! — Моргана вскочила, но было поздно. — Марго, нельзя! Заклятие слишком сложное, ты нарушишь баланс...

— К черту баланс! — рявкнула Моргауза. Её глаза вспыхнули зеленым огнем. — Сейчас мамочка всё исправит!

Она положила обе ладони на поверхность черного стекла. Не нежно, как Моргана, а властно, по-хозяйски. Как будто собиралась выломать дверь.

— Эй, ты, куча металлолома! — крикнула она прямо в зеркало, и голос её загремел, перекрывая шум моря. — Подъем! Хватит дрыхнуть! Твоя бывшая ждет!

Стекло под её руками пошло рябью. Башня содрогнулась.

Воздух в башне сгустился мгновенно, словно перед грозовым разрядом. Волосы Морганы встали дыбом, а в ушах зазвенело.

Моргауза не читала заклинаний. Ей это было не нужно. Она действовала грубо, как мясник, раздирающий тушу. Она погрузила руки в черное стекло зеркала по локоть, словно в густую нефть. Поверхность обсидиана зашипела, пошла пузырями, но поддалась.

— Иди сюда, суженый-ряженый! — прокряхтела Моргауза, упираясь ногой в стену для упора. — Хватит ломаться!

Раздался звук, от которого у Морганы свело зубы — скрежет металла о стекло, визг разрываемой ткани реальности.

Моргауза рванула на себя.

Из зеркала, в клубах могильного холода и серой пыли, вывалилось Нечто.

Оно рухнуло на каменный пол с грохотом обрушившейся кузницы. Ржавые латы звякнули, разбрасывая чешуйки коррозии. Вслед за всадником из зеркальной пучины высунулась оскаленная морда призрачного коня — Эгира. Зверь всхрапнул, обдав комнату запахом стоячей воды, и, не удержавшись, вывалился целиком, скользя копытами по камню.

Вонь ударила в нос — смесь гнилого болота, старого железа и времени.

Рыцарь лежал грудой металлолома у ног Моргаузы. Он не шевелился. Из щелей забрала сочилась темная жижа.

— Вуаля! — Моргауза отряхнула ладони, сияя, как ребенок, притащивший домой дохлую крысу. — Ну, чего встали? Целуйтесь!

Моргана вжалась в стену, закрыв рот рукой. Ужас сковал её. Это было кощунство. Это было осквернение её памяти.

— Он... он мертв, Марго! — крикнула она. — Ты притащила труп!

— Ой, какие мелочи! — отмахнулась сестра. — Сейчас мы его подлатаем. Немного бодрости, немного огня — будет как новенький, даже лучше! Мужик должен быть энергичным!

Её пальцы начали плести узор в воздухе. Ярко-зеленые, ядовитые искры «Жизни» (в понимании Моргаузы) сорвались с её рук и ударили в лежащее тело.

— Vivere! Ardere! — театрально скомандовала она.

И тут случилось непоправимое.

Зеленая магия Моргаузы — хаотичная, буйная, требующая действия — столкнулась с серой, вековой пеленой проклятия Морганы «Вечный Сон».

Они не отменили друг друга. Они смешались.

Раздалось шипение, как будто на раскаленную сковороду плеснули кислотой. Рыцаря окутало облако, в котором зеленые молнии переплетались с серым туманом. Доспехи начали вибрировать. Реальность вокруг них поплыла, как воск. Законы магии, не рассчитанные на такое насилие, дали трещину.

Свет погас. А потом вспыхнул снова, но каким-то тусклым, болезненным спектром.

Рыцарь зашевелился.

Это было не движение человека, просыпающегося ото сна. Это был звук ржавого механизма, который насильно привели в действие. Скрипнули сочленения. Хрустнули кости (или то, что от них осталось).

Он медленно, рывками, поднялся на ноги. Он был огромным — в этой тесной комнате он казался скалой. Древний, изъеденный временем металл поглощал свет.

Моргана смотрела на него, не дыша.

— Лотар?..

Рыцарь повернул голову. Забрало шлема было поднято, но лица там не было видно. В глубине шлема, в абсолютной темноте, загорелись два огонька.

Они не были глазами человека. Это был бледный, холодный, мертвый огонь. Пустой. Бездумный.

В этом взгляде не было узнавания. Не было раскаяния, которого так ждала Моргана. Не было памяти о предательстве.

Там была только директива. Простая, как удар молотка.

Быть с ней.

Проклятие «Помнить вечно» мутировало под воздействием «Бодрости». Теперь ему не нужно было спать, чтобы помнить. Ему нужно было присутствовать.

Рыцарь сделал шаг. Между ним и Морганой стоял массивный дубовый стол, на котором всё ещё стоял бочонок с элем. Рыцарь не стал обходить. Он просто шагнул вперед. Моргана вскрикнула.

Его нога, закованная в ржавый металл, прошла сквозь дубовую столешницу, как сквозь дым. Дерево в месте соприкосновения посерело и рассыпалось в труху, но сам Рыцарь даже не замедлился. Он стал эфимерным. Он стал призраком, наделенным плотностью кошмара.

Он прошел сквозь стол, оставив за собой шлейф холода, от которого иней выступил на стенах. И остановился в метре от Морганы. Он просто стоял и смотрел. Молча. Нависая над ней глыбой неотвратимости.

Эгир, его призрачный конь, растворился в воздухе, став тенью за спиной хозяина.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только стуком зубов Моргаузы.

Старшая сестра стояла, прижав ладонь к губам. Её зеленая магия всё ещё потрескивала на кончиках пальцев, но теперь эти искры выглядели жалко.

— Ой... — прошептала она, глядя на чудовище, которое создала. — Кажется, я переборщила с тонизирующим..

Рыцарь медленно поднял руку в латной перчатке и протянул её к лицу Морганы. Он не коснулся кожи — его пальцы прошли сквозь её щеку, обдав могильным холодом, от которого сердце Морганы пропустило удар.

Он был здесь. И теперь он будет здесь всегда.

Это был не её Лотар. И это был не призрак. Это была тень, прибитая к ней гвоздями чужой воли. Вечный спутник. Немой укор. Гниющая статуя, которая будет стоять у её изголовья, пока она спит. Которая будет дышать могильным холодом ей в затылок, куда бы она ни пошла.

Это было хуже смерти. Это было хуже одиночества. Это было осквернение самой идеи их любви. Её трагедию превратили в фарс. В цирк уродов.

— Моргана…— звук голоса Лотара походил на погребальный колокол.

— Нет... — прошептала Моргана, и стены башни отозвались гулом. — Я не позволю.

Она вскинула руки. Её пальцы скрючились, словно когти хищной птицы.

— Убирайся! — закричала она, и голос её сорвался на визг, полный боли. — Вон! Обратно в туман!

Она ударила магией — чистой, черной, как смола. Ударная волна врезалась в грудь Рыцаря. Доспехи заскрежетали. Он пошатнулся, пытаясь устоять, пытаясь выполнить директиву «быть рядом», но сила Морганы была силой хозяйки этого места.

Рыцаря швырнуло назад. Он влетел спиной в зеркало. Стекло не разбилось — оно стало жидким, как ртуть, и жадно чавкнуло, поглощая его тело. Лотар исчез в черной глубине. Но Моргана почувствовала натяжение. Тонкую, но неразрывную нить, которая тянулась от её сердца туда, в зазеркалье.

Он ушел. Но он вернется. Как бумеранг. Как преданный пес, которого выгнали за дверь, но который будет скрестись в порог вечно.

Моргана медленно повернулась к сестре.

Моргауза стояла у стены, прижимая руки к груди. Впервые за столетия на её лице читался испуг. Она понимала, что натворила.

— Моргана, я... — начала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Ну, не получилось с первого раза. Бывает. Давай я попробую еще...

— Молчать!

Моргана шагнула к ней. Во взгляде бушевал шторм. Воздух вокруг неё потрескивал от напряжения. Пучки сушеных трав под потолком вспыхнули сами собой, осыпаясь пеплом.

— Ты всё испортила, — прошипела Моргана, и каждое слово падало, как камень. — Ты влезла в мою душу грязными руками. Ты превратила мою память в монстра.

— Я хотела как лучше! — взвизгнула Моргауза, отступая к окну. — Тебе было скучно!

— Мне было больно! — рявкнула Моргана. — Но это была моя боль! А теперь... Теперь у меня нет даже покоя.

Она подняла руку, направляя ладонь на сестру.

— Убирайся.

— Что? — Моргауза побледнела. — Эй, полегче! Мы же семья! Ты не посмеешь...

— Я сказала: пошла вон из моего мира!

Моргана сделала резкое, рубящее движение рукой. Пространство взвыло. Это не было заклинание телепортации. Это была магия изгнания — грубая, как пинок под зад.

Вокруг Моргаузы закрутился вихрь. Ветер, вода и магия смешались в воронку, отрывая её от пола.

— Сестра! Стой! Ты пожалеешь! — закричала Моргауза, цепляясь за подоконник. Её ногти скребли по камню, оставляя борозды.

Моргана подошла к ней вплотную. В её лице не было ни капли жалости. Только холодная, вековая усталость и ненависть.

— Лети на Авалон, сестренка, — прошептала она ей в лицо. — Там тебе самое место. Среди туманов и тварей.

Она коснулась лба сестры пальцем. Легко. Почти нежно. И толкнула.

Моргаузу сорвало с места. Вихрь подхватил её, скрутил и с воем вышвырнул в распахнутое окно, прямо в свинцовое небо.

— А-а-а-а-а! — удаляющийся вопль перекрыл шум прибоя.

Моргана вышла на балкон, глядя вслед исчезающей в облаках точке. Ветер трепал её волосы и подол платья.

— И пусть драконы Авалона научат тебя манерам... сука! — крикнула она в пустоту. — Пусть они отлюбят тебя во все дыры, пока ты не научишься стучаться!

Она стояла и смотрела, пока точка не исчезла совсем. Потом вернулась в комнату.

Зеркало молчало. Но она знала — он там. Он ждет. И скоро он начнет искать путь назад.

Моргана подошла к столу, взяла свой мешок с травами и накинула плащ.

Здесь оставаться было нельзя. Рыцарь найдет дорогу сюда слишком быстро. Ей нужно бежать. Спрятаться. Затеряться в веках так глубоко, чтобы даже собственная память не нашла её. Она бросила последний взгляд на башню, ставшую ей тюрьмой, и шагнула к лестнице. Бегство началось.