Подкидыш

“Людовик XIV и его век”

Книга первая. Подкидыш.

От автора

Любезный читатель! Книга, которую ты держишь в руках, повествует о событиях, известных каждому французу со школьной скамьи. Однако смею заверить: то, что ты прочтёшь далее, не значится ни в одном учебнике истории. Ибо есть вещи, о которых хронисты предпочитают молчать — из страха, из почтения или же просто из благоразумия…

Я же, не будучи уверенным, что мои слова запомнили с первого раза, ещё раз повторю: история — это гвоздь, на который я вешаю свою картину. И если моя картина покажется тебе слишком фантастической, вспомни, что сама жизнь порой сочиняет сюжеты, которые не придумать и самому изобретательному романисту.

В конце концов, кто из нас может с уверенностью сказать, что Король-Солнце был человеком?

Александр Дюма-отец

Париж, 1847 год

—

Часть первая. Буря

Глава I. О том, как король не попал в Сен-Мор

Пятого декабря 1637 года Его Христианнейшее Величество король Людовик Справедливый, тринадцатый этого имени на французском престоле, выехал из Версаля с намерением провести ночь в Сен-Море, своём небольшом, но любимом охотничьем замке. Король, как известно, не любил шумной придворной жизни и при первой же возможности уединялся в скромных загородных резиденциях, где можно было не носить парадного платья, не улыбаться надлежащим послам и не выслушивать бесконечные жалобы монсеньора кардинала.

Впрочем, в тот день мысли его величества занимал вовсе не Сен-Мор. Проезжая через Париж, он внезапно приказал кучеру свернуть на улицу Сент-Антуан.

— В монастырь Посещения Пресвятой Девы Марии. -коротко бросил он.

Капитан гвардии, сопровождавший короля, понимающе хмыкнул. Франсуа де Гито, сеньор де Коммен, служил Людовику XIII уже много лет и знал все тайные маршруты своего государя. Монастырь визитанток на улице Сент-Антуан означал одно: его величество желает видеть мадемуазель Луизу де Лафайет.

Юная Луиза де Лафайет, бывшая фрейлина королевы, вот уже полгода как удалилась от двора и приняла постриг под именем сестры Анжелики. Причины этого ухода были известны немногим, а те, кто знал, благоразумно молчали. Достаточно сказать, что сия девица, кроткая и набожная, имела несчастье понравиться королю — а что ещё ужаснее, понравиться ему чрезвычайно. Кардинал Ришелье, ревниво оберегавший своё влияние на монарха, не мог допустить, чтобы какая-то фрейлина внушала королю мысли, отличные от тех, что навязывал он сам. Интриги, подкупленные слуги, перехваченные письма, скабрезные сплетни — всё было пущено в ход, чтобы разлучить влюблённых. И Луиза, устав от постоянной подковёрной возни вокруг неё, сама выбрала монастырь.

Но его величество не желал забывать её. Он навещал бывшую фаворитку с упорством, которое удивляло даже видавших видов придворных. И каждый визит, как шептались в коридорах Лувра, заканчивался всегда одинаково: король выходил из монастыря просветлённым и задумчивым, а на следующий день становился особенно мрачен.

В тот декабрьский вечер Людовик XIII вошёл в монастырские ворота в четвёртом часу пополудни. Монахиня-привратница, уже привыкшая к августейшим визитам, молча проводила его в маленькую приёмную, где обычно принимали гостей.

Луиза уже ждала его.

Она была всё так же хороша, хотя монашеское одеяние и строгий устав наложили на её лицо своеобразную печать кроткой отрешённости. Высокая, стройная, с большими голубыми глазами, она двигалась с той особой грацией, которую не могли скрыть грубые складки монашеской рясы. При виде короля она улыбнулась — светло и печально, как улыбаются тому, кого любят, но с кем не могут быть вместе.

— Сир, — произнесла она, склоняясь в поклоне. — Я молилась за вас сегодня.

— А я, — ответил король, усаживаясь на жёсткую деревянную скамью, — я думал о вас. И о том, что Господь, кажется, отвернулся от меня.

Они говорили долго. О чём — осталось тайной для всех, кроме них двоих. Быть может, о спасении души. Быть может, о государственных делах, в которых Луиза, даже удалившись от мира, разбиралась лучше иных министров. А быть может — о том, что двадцать три года брака не принесли Франции наследника, и король, человек набожный до мрачности, всё больше укреплялся в мысли, что Господь наказывает его за какой-то тайный грех.

Эта мысль отравляла ему существование. Врачи разводили руками, придворные перешёптывались, а Гастон Орлеанский, чьё честолюбие уступало лишь его бездарности, уже видел себя в Реймсе.

Впрочем, глядя на юного маркиза де Сен-Мара, которого король всё чаще отличал среди прочих, можно было догадаться, о каком именно тайном грехе идёт речь.

Время летело незаметно. За окнами стемнело, и монахиня-прислужница внесла зажжённую свечу в медном шандале. Луиза, взглянув на пламя, тихо произнесла:

— Ваше величество, уже поздно. Вам пора.

Король вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он взглянул в окно — за ним была непроглядная тьма.

— Да, вы правы, — проговорил он, поднимаясь. — Я и так засиделся дольше, чем следовало.

Он взял её руку и поднёс к губам. Луиза не отняла руки, но в глазах её блеснули слёзы.

— Да хранит вас Бог, ваше величество, — прошептала она. — И да смилуется Он над Францией.

Король вышел из монастыря в восьмом часу. Ночь стояла глухая, декабрьская — беззвёздная, безлунная, хоть глаз выколи. Гвардейцы, ожидавшие его величество у ворот, продрогли до костей, но держались бодро — служба есть служба.

Карета тронулась. Людовик, откинувшись на подушки, погрузился в свои мысли — всегда тяжёлые и безрадостные, что преследовали его повсюду. Он думал о Луизе, о её кротких глазах, о словах, сказанных на прощание: «Господь посылает испытания лишь тем, кого любит». Любит ли его Господь? Двадцать три года бесплодного брака — какая странная у Него любовь.

Внезапно карету тряхнуло так, что Людовик едва не ударился головой о дверцу. Почти одновременно с этим снаружи донёсся чудовищный удар грома — на секунду королю показалось, что само небо сейчас рухнет ему на голову.

— Что там? — крикнул король, отдёргивая кожаную занавеску.

И замер.

Молния полоснула по небу — ослепительная, ветвистая, она на мгновение выхватила из кромешной тьмы мокрые стены домов, съёжившихся под плащами гвардейцев, и вздыбленную мостовую, по которой уже неслись потоки грязной воды. Дождь обрушивался сплошными, косыми струями, ледяными и беспощадными, словно само небо возжелало утопить прогневавший его Париж в водах нового потопа.

Ветер, до того едва заметный, вдруг взвыл, как дикий зверь. Он рвал упряжь, бросал в лицо форейторам водяные смерчи, заставлял лошадей испуганно ржать и приседать на задние ноги. Новая вспышка осветила деревья вдоль дороги — их ветви гнулись до земли, а некоторые уже были сломаны и волочились по мостовой, словно мёртвые змеи.

— Ваше величество! — капитан де Гито, появившийся у дверцы, был вынужден кричать, чтобы перекрыть вой стихии. Лицо его, мокрое от дождя, выражало крайнюю тревогу. — Дальше ехать нельзя! Дорогу размыло, мосты могут быть повреждены! А ваш багаж и постель уже в Сен-Море!

— Вернёмся в Версаль? — крикнул в ответ король.

— Версаль далеко! В такую погоду не доедем! Лошади отказываются идти, трое гвардейцев уже свалились с коней! Хорошо хоть кости целы.

Новый удар грома, ещё более мощный, заставил обоих вздрогнуть. Молния ударила где-то совсем близко — так близко, что воздух наполнился острым запахом озона.

Гито, перекрестившись, сообщил:

— Лувр в двух шагах, сир!

Король молчал. Новая молния разорвала небо пополам, на мгновение озарив всё вокруг мертвенно-белым светом, а удар грома, прозвучавший следом, заставил всех вокруг кареты пригнуться. Один из гвардейцев, молоденький гасконец, в ужасе начал молиться.

Капитан де Гито, человек, преданный Анне Австрийской не меньше, чем королю, набрался смелости и добавил:

— В Лувре вы будете в тепле и безопасности.

— Лувр? — лицо короля исказилось. — Но мои покои не готовы. Там, верно, холод и пыль. И потом... — он осёкся, не желая произносить вслух то, о чём думал: в Лувре находилась королева.

— Покои её величества всегда готовы принять вас, сир, — мягко заметил капитан. — И, полагаю, её величество будет рада видеть супруга. К тому же, — он позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку, — выбирать, сир, не приходится. Ещё четверть часа под этим ливнем — и вы сляжете с горячкой. А Франции нужен здоровый король.

Людовик XIII метнул на него быстрый взгляд. В этом взгляде читалось всё: и раздражение, и нежелание, и какая-то странная, почти суеверная тревога. Но новый порыв ветра, швырнувший ему в лицо ледяную струю и едва не сорвавший с него шляпу, положил конец колебаниям.

— Хорошо, — произнёс наконец король, и в голосе его слышалась обречённость человека, сдающегося на милость стихии. — В Лувр. Но только на эту ночь.

Гито поклонился и отдал приказ.

Король вздохнул и провёл рукой по лицу. «Проклятая буря. Проклятый Лувр. Проклятая моя судьба».

Карета, скользя и подпрыгивая на размытой дороге, повернула к древнему королевскому дворцу. А буря, словно не насытившись первой яростью, всё набирала силу — будто сама природа знала, что этой ночью решится судьба Франции.

---

Так заканчивается первая глава нашей истории. Читатель, знакомый с дальнейшими событиями, уже догадывается, что визит в Лувр имел последствия, которых никто не мог предвидеть. Но не будем забегать вперёд. Всему своё время. А пока заметим лишь одно: когда король Франции меняет планы из-за непогоды, когда капитан гвардии проявляет настойчивость, а бывшая фаворитка задерживает монарха допоздна, — за этим часто стоит нечто большее, чем простая случайность. Провидение, судьба, или, быть может, чей-то древний, непостижимый замысел — кто возьмётся судить?