Подлинное чувство

– Хм… – мастер поправил на носу пси-окуляр и еще раз поднес к глазам переливающийся зеленым и голубым шарик.

– Да вы не сомневайтесь, они подлинные, – пробормотал посетитель, прятавший лицо в воротник.

Я едва удержался, чтоб не усмехнуться. За два года работы у мастера я перевидал тысячи доноров – и хоть бы кто-то для разнообразия сказал: «Знаете, я вам тут суррогат принес».

– Хм… Предпочитаю сам проводить процедуру извлечения. Но раз уж вы принесли готовое… Итак, три чувства, две мечты и семь воспоминаний. Если скопом брать, то красная цена – золотого не наберется. Девять никклей, – мастер сдвинул окуляр на лоб, пригладил и без того гладко зачесанные назад волосы, посмотрел на клиента колючим взглядом из-под густых бровей. – Больше не дам.

– Это грабеж! – попытался возразить посетитель, но потом рукой махнул. – Ладно, уж берите… Только расчет – сразу!

На этот раз я не удержался – и все-таки хмыкнул. Последнее время наши посетители меня забавляли. Раньше – злили. Серенькие людишки с серенькими чувствами, с нелепыми мечтами и грошовыми воспоминаниями… И весь этот хлам они пытаются выдать за подлинники?! Бесит… Точнее – бесило. Злость и раздражение – не самые подходящие чувства. Особенно для такого всецело позитивного человека, как я. Без сожаления я распрощался с ними, прикупив очередную порцию хорошего настроения.

И теперь лишь посмеиваюсь, наблюдая за клиентами.

– Хватит зубы скалить, лучше дверь закрой, – буркнул мастер. Он снова нацепил на нос окуляр, перебирая только что купленные мемо– и эмо-шары.

– Да, хозяин – слушаюсь, хозяин – как прикажете, хозяин.

– Перестань. А то быстро тебя от излишнего веселья избавлю.

– И себе, возьмете, мастер? Вам не помешает! Я вас два года знаю – и хоть бы раз улыбнулись.

– Чужие эмоции меня интересуют только с точки зрения продажи. – Мастер протянул один из шариков. – Что думаешь об этом?

Я щелчком сдвинул со лба на глаз свой окуляр.

– Обычная серая мечта серого человечка, – я уже собирался кинуть шарик обратно. – Денег побольше, красотку погрудастей, домишко попросторней… О чем он еще может мечтать?

– Внимательней смотри, в самую глубь. О чем он мечтает? По-настоящему, если убрать все эти фантики и оберточки…

– О… О покое? Нет, даже о… смерти? Хочет избавиться от своей серой жизни с серыми мечтами в золотых фантиках?

– Да… Мечтает о смерти… – мастер просмаковал свои слова.

– Ну, теперь уже не мечтает, – я плечами пожал. – Поганая мечта была, как ни крути. Может теперь новую прикупит. Или свою заведет…

– Ты действительно думаешь, Каро, что его новая мечта будет чем-то лучше старой? А прикупить подлинную хорошую мечту у него денег не хватит, это удовольствие дорогое… – сказал мастер, устало проводя рукой по глазам. Он не был стар, но от него всегда веяло такой столетней замученностью, что я частенько именовал его за глаза «старым Хрычем» и «мистером Грифом». Впрочем, и в глаза тоже. Он не обижался – наверное, давно способность обижаться у себя извлек.

Я снова плечами пожал.

Ну, подумаешь, появится у человека на месте одной дурацкой мечты другая. В чем проблема-то? Знай откачивай. Благо техника позволяет. Избавляйся от того, что ненужно, покупай то, что подходит – вот и весь секрет счастливой жизни.

– Новая мечта, старая – какая разница? – подвел я итог. – Я вот о другом думаю – как раньше люди жили? Когда невозможно было от всякой душевной мерзости избавляться? Как только не поубивали друг друга или с собой не покончили? А, мастер? Как они свой эмоциональный баланс регулировали?

– Так же, как и сейчас. Думаешь, люди сильно изменились после того, как придумали трансплантацию эмоций? – мистер Гриф усмехнулся без улыбки. – Что сейчас, что тогда… Одни эмоции забивали другими, ненужные чувства запирали в глубине сердца… Сложнее, чем просто выкачать, но принцип тот же. Меня больше другое интересует – что есть сам человек? Если поменять все чувства, все воспоминания, переправить эмоции… Кем он будет? Другим человеком? Или все равно, рано или поздно, его личностная основа приведет к первоначальному состоянию? Купленную мечту под себя подстроит? Купленные воспоминания под свои запросы транформирует? Вот ты говоришь – новую мечту прикупит. Ну, прикупит. Допустим даже дорогую, подлинную. И что? Как думаешь, во что превратит новую мечту старая личность?

Я только вздохнул. Опять о своем… И не надоедает? Впрочем, покопайся столько, сколько он, во всякой чувственной помойке – так же на философствования потянет. Я тягу к долгим размышлениям у себя давно удалил. Потому как позитива от нее мало, только раздражение одно.

– Мастер, я сегодня вечером вам нужен? Если нет, то могу на вечерок отлучиться? Хочется мне молодость попрожигать…

– Что купленное веселье не терпится растратить?

– А то! Зря, что ли, всю зарплату на дружелюбие спустил? Жизнь человеку для чего дана? Для счастья, вестимо!

– И в чем твое счастье? Кутить весь вечер в компании красоток и рассказывать бородатые анекдоты паре приятелей? А впрочем… Развлекайся… Я тут сам управлюсь.

Ничего все-таки мастер не понимает, думал я, возвращаясь из бара «Золотой гусь», где кутил в компании красоток и рассказывал бородатые анекдоты паре приятелей. Просто ничегошеньки. Счастье мое, видите ли, ему не нравится! А у самого-то в чем счастье? Найти хоть одно подлинное чувство в куче суррогатов, почистить его от примесей и сложить в коллекцию? Ну и ладно, каждому свое.

А мне мое счастье нравилось. Я чувствовал, как поверх покупного хорошего настроения накладывается свое собственное: такое же хорошее и даже еще лучше. Хотелось обнять весь мир, петь, кувыркаться, разнести что-нибудь вдребезги от избытка чувств… Нет, последнее, уже пожалуй лишнее…

Бабах!

Я изо всей силы ударил фонарный столб, об который только что успел треснуться головой, запнувшись о куль мусора.

Хорошего настроения как не бывало. Вот всегда так с естественными чувствами – улетучиваются быстро. Только что готов был кричать о любви к миру – и что? Споткнутся, на столб налетел – все, пиши пропало. Пожалуй, надо уравновешенности прикупить…

И только я успел обрадоваться найденному решения, как куль с мусором шевельнулся и слабо застонал. Н-да…

Я подошел к нему, вскрыл полимерную оболочку.

Из дыры вывалилась человеческая рука.

Содержимое куля оказалось парнишкой лет пятнадцати-шестнадцати. Обычный такой пацан. На курточке нашивки флайбольных команд, штанины брюк разной длины – последний писк подростковой моды. Голова гладко выбрита – это тоже можно было бы счесть данью моде, если бы не круглые синяки на висках, лбу и в основании черепа. Глаза – зеленовато-желтые – безмятежно смотрели поверх меня. На губах застыла легкая полуулыбка идиота.

Я достаточно долго проработал в чувствообменном бизнесе, чтоб понять, что это значит. Передо мной лежал СЭД – человек с синдромом эмоциональной дистрофии. Это когда кто-то из себя выкачал все чувства, эмоции, воспоминания, желания и мечты. Или из него выкачали. Последнее – вернее, учитывая синяки на голове. При нормальных извлечениях и трансплантациях не требуется применять жесткий шлем-присоску. Впрочем, при нормальных извлечениях и трансплантациях никто и не высасывает человека до СЭД.

Бедный парнишка стал жертвой незаконного извлечения. Вот сволочи! Сколько легальных чувствобменников работает, где и любовь, и ненависть, и восторг щенячий, и первосортная депрессия, и воспоминания на любой вкус, и мечты на выбор. И суррогаты качественные есть, и подлинников хватает, знай, деньги плати. Так нет же! Всегда найдутся уроды, которым легального товара мало, хочется чего-то этакого. А есть спрос – будут предложения. И черный рынок чувств был… Всегда был. И потрошили чаще всего детей и подростков – тех, у кого еще в круговерти жизни не пропали естественные подлинные чувства.

Вот и этого выпотрошили. И выбросили пустую оболочку.

– Эй… – я тронул его за плечо. Он повернул голову. Выражение лица было таким же бессмысленным, но рефлексы работали. Уже хорошо.

И что мне с ним делать?

Что в этом случае должен делать всецело позитивный человек, преисполненный добродушия? Убить дельцов черного рынка – это ответ неправильный. Пусть искоренением преступности СБ занимается, им за это деньги платят. А мне надо ребенка в чувство привести. И законопослушности еще докупить немного.

Взвалив безучастного парнишку на плечи, я направился к нашей с мастером лавочке.

– СЭД, – сказал мастер, всматриваясь в зрачки парня через окуляр.

– Надо же, а я думал, он просто в обморок упал. Или выпил лишку. А тут оказывается СЭД! Без окуляра и не разберешь…

– Каро, я уже говорил про извлечение излишней веселости? Могу устроить.

– И себе возьмете? Впрочем, да, вам не надо… Может, ему вставите? – я начал в шутку, но пришедшая в голову мысль была уже серьезной. – В самом деле, мастер! А давайте ему имплантат поставим! Простенький хотя бы, в счет моей зарплаты?

– Нет, – мастер отодвинул окуляр на нос, отошел от лежащего на диване Сэда, опустился на любимое кресло, сложил руки на животе.

– А почему нет? Я слышал, что так эмоциональную дистрофию и лечат – добавляют покупных эмоций, а на их фоне и собственные чувства подтягиваются...

– Мальчик, ты в бизнесе два года, а я уже лет пятнадцать только тем и занимаюсь, что в чужих душах копаюсь. И насмотрелся на таких, как ты, вдоволь. Чуть что не хватает – докупить, чуть чего лишку – откачать. Знаешь, почему сейчас так мало сильных подлинных чувств? Не успеет у человека что-то в душе зародиться, а он это уже в чувствообменник тащит. Либо с испуга: «ой что-то во мне не понятное, уберите поскорее». Либо денег заработать: «вот, смотрите, у меня, кажется, настоящая любовь, хватайте, пока не остыла»! Откуда же тут глубине взяться? Сдаем суррогаты, покупаем суррогаты. А дать время естественному пробудиться и расцвести – это уж нет…

Старого хрыча, похоже, занесло, как заносило не раз и не два, стоило ему оседлать любимого конька. Обычно мне хватало добродушия и чувства юмора, чтоб сносить болтовню без раздражения. Но сейчас это начинало бесить. И я сказал сквозь зубы:

– Ладно – все мы глупые механисты, только и знаем – в капсулу ложиться и шило на мыло менять. А пацан-то в чем виноват? У него-то, наверняка, с собственными чувствами все в порядке было – иначе зачем его потрошить? А теперь ему так и оставаться – ходячей куклой?!

Мастер поднялся:

– Вот что, Каро, свяжись-ка ты с безопасниками, пусть зафиксируют преступление против личности. Будет им лишний повод под черный рынок покопать. Может и родня у паренька найдется, хотя это вряд ли. А завтра с утра сходи в гильдию и оформи на нашу лавку карточку младшего подмастерья.

– Значит, оставим Сэда себе?

– А куда его девать? Я, хоть и не вставлял себе человеколюбия, выкинуть ребенка на улицу не могу… А что касается чувств… Суррогатов у нас хватает. Но, думаю, стоит пойти долгим естественным путем. Рефлексы у него остались, мозг функционирует, интеллект не поврежден, базовые структуры не задеты. Скорее всего, завтра он сможет говорить и выполнять простые действия. А новые чувства и воспоминания – дело наживное. Вот пусть их и наживает. А ты помогай – раз уж тебе дружелюбие потратить больше не что.

Мастер был прав – утром Сэд заговорил. Я сказал ему «Доброе утро», и он тут же отозвался: «Доброе…». Голос глухой, ровный, монотонный, как у заводной куклы.

– Есть хочешь?

Он ответил не сразу – после почти минутного раздумья:

– Не знаю.

Я тут же мысленно себя обругал. Ну, конечно, он не знает – у него пока нет желаний. Даже желания поесть.

– Вот что… Давай вставай! И умойся – там дверь направо. Знаешь, как умываться? Вначале воду открыть, потом руки помыть, потом лицо. А потом спускайся вниз по лестнице – будем завтракать. И это… еще в туалет сходи. Это напротив ванной. Там такой унитаз… Ты знаешь, что такое унитаз?

Сэд кивнул. Ну и чудненько. Значит, и правда, основные структуры не задеты и не придется учить его пользоваться туалетной бумагой, мылом, ложкой и зубочисткой.

После завтрака мастер ушел по делам, завалив меня работой по очистке мемо-шаров – пропустить через окуляр десяток чужих воспоминаний и превратить их из объективных в субъективные. Для того, чтоб новый владелец мог запросто подставить на место главного действующего лица себя, а все значимые фигуры заменить на свое окружение. И верить, что на Лунном курорте отдыхал именно он с женой и дочкой, а не некая госпожа Икс. Обычно так же чистились и объективно-ориентированные чувства – первичный объект чувств удалялся, на его месте оставалось «слепое пятно», куда новый владелец мог вставить «свое личное». Только чувства, обычно, чистил сам мастер.

Сэд сидел на стуле и смотрел в одну точку. Он не мешал, но мне все равно было не по себе. Что должен делать позитивный человек, когда рядом находится некто с эмоциональной дистрофией? Мастер сказал: «Эмоции дело наживное»… Ну и как помочь их наживать?

– Слушай, а ничего, что я тебя Сэд называю?

Он пожал плечами. Ну что, тоже ответ.

– А я – Каро. Старший подмастерье. А ты теперь – младший. Будем вместе работать?

Он безучастно кивнул.

Можно считать, разговор завязывается.

– Знаешь, я здесь два года работаю. Хотя кажется, что всегда. Раньше я в другом чувствообменике подмастерьем был. Не здесь… В маленьком городке на севере. И очень хотел учиться нашему делу. У настоящего мастера. Хотел понять, как человеческая душа устроена… А черт! Чего я несу! Видишь ли, Сэд, я помню, что так оно все и было – городок тот и свои стремления… Но я знаю, что это не мои воспоминания, покупные. Только мне они подходят – так почему бы им не стать моими? Мастер вот все носится с «естественным» – ах оно какое, внутри тебя самого выращенное, подлинное… А я так думаю – человек сам выбирать может. Что ему помнить. К чему стремиться. Кем себя считать. Понимаешь?

Глупо было ожидать ответа на вопрос, но все же я посмотрел на Сэда. Его взгляд был таким же пустым, но он хотя бы переместился с точки в пространстве на меня. Это меня воодушевило, и я продолжил:

– Вот, например, мастер надо мной посмеивается: я, когда сюда устроился, то вместе с новыми воспоминаниями и цель жизни купил. Дорогущую. В кредит ее взял, потом, считай, почти год за бесплатно вкалывал. Но она того стоила. Хорошая цель, и подлинник к тому же. Знаешь, какая? Жить позитивно и весело, испытывать счастье от каждого прожитого дня и приносить другим людям радость. Вот такая штука… Понимаешь, о чем я?

Я не ожидал много, но Сэд вдруг кивнул, и мне показалось, что его взгляд ненадолго стал более осмысленным.

И я почувствовал радость. Естественную, не до конца понятную и достаточно сильную – не меньше пяти эмо по шкале Шиффтона-Брайта.

– Рано радуешь, – прокаркал мистер Гриф, вешая на вешалку промокшую шляпу. Минимальный эмо-фон у него появится не раньше, чем через неделю. А полноценный интерес к происходящему и того позже.

– Ну и ладно, – я помог ему снять плащ. – Первичные реакции пошли, значит, вероятность восстановления достаточно высока, да?

– А я что говорил? Он восстановится и без суррогатов.

– Мастер, а вы, никак, тоже радуетесь? Несмотря на то, что «радоваться рано»… С чего бы это? Со мной-то все ясно: человеколюбия и добродушия вагон. А вы себе такого не покупали. Что вам за дело до мальчишки? Хотите теорию доказать? Про эту вашу… «личностную основу», или как ее там? Кто для вас Сэд – подопытный кролик? – я почувствовал, как за веселостью появляется раздражение.

– А для тебя – домашняя зверушка? – устало произнес мастер, усаживаясь в кресло. – Ты лучше скажи, что безопасники? Выяснили что-то?

– Ничего. Заявлений о пропаже не поступало. Да, наверное, и не поступит… Как вы и говорили…

Да, сейчас редко поступают заявления о пропаже людей. Оно и понятно. Зачем ждать, вздрагивать от каждого звонка, готовя себя к худшему, когда можно пойти в чувствобменник и удалить все воспоминания о пропавшем человеке. Нет человека – нет горя, нет мучений. Кого не помнишь – по тому не страдаешь.

Раньше я считал, что это – вполне позитивное решение. Почему теперь я в бешенстве? Неужели трудно помучиться хоть пару дней?! Пара дней – и у мальчика нашлась бы семья, восстановление пошло бы быстрее. Но они предпочли вычеркнуть его из жизни и забыть… Уррроды! Вот бы их самих…

Так, стоп! Похоже, вечером опять придется в капсулу залезть. Не нужны раздражение и злость позитивному человеку!

– Мастер! – сказал я, резко разжимая крепко сжатые кулаки. – Сегодня вечером трансплантаций не предвидится?

– Да вроде нет. А что, хотел опять отправится молодость попрожигать?

– Нет. Хочу капсулу занять. Дурь очередную сдать. И дружбу еще прикупить.

– Дружбу? Опять всеобщее дружелюбие?

– На этот раз объективно-ориентированную. Объект приложения в соседней комнате дрыхнет. Так что вы постарайтесь мне на глаза не попасться, раньше, чем импринт пройдет…

– Похоже, я, как объект приложения дружбы совсем не гожусь, – старый хрыч хмыкнул. – Понимаю… Я бы тоже с собой дружить не стал. Но с чего вдруг такие перемены, Каро? Ты же всегда от этих объективно-ориентированных шарахался, у тебя все было так… по глобальному…

– И сейчас по глобальному, мастер. Вы про цель мою помните? Разве я буду всецело-позитивным, если брошу в беде бедного ребенка? И дружеские чувства помогут мне лучше помочь ему…

– Помогут тебе лучше помочь ему… – повторил мастер и прикрыл глаза. – Иди, развлекайся. Свои эмо-шары положи мне на стол, утром посмотрю, что ты там из себя опять навыкачивал. Для пересадки возьми образы из коробки «Б», там хорошие суррогаты дружбы, почти что подлинники. Если уж ты так уверен в том, что тебе нужен суррогат…

Минимальный эмоциональный начал проявляться через полторы недели – с того момента, когда Сэд за обедом отказался есть салат с луком. «Горький, не вкусно» – сказал он. Я чуть на стуле не подскочил.

На следующее утро он улыбнулся, слушая нашу мастером обычную перебранку.

А вечером он заплакал. Забился в угол, лбом в колени уткнулся. И плакал.

Я сидел рядом с ним, гладил по спине, что-то говорил… Если бы я мог сдать те эмоции, которые испытывал на протяжении последних двух дней, то получил бы по золотому за штуку. Только я не собирался их сдавать ни за какие деньги.

Почти месяц все было спокойно, если не считать обычного осеннего вала трансплантаций. Самым ходовым товаром были депрессия и хандра – порой приходилось выкачивать их чуть ли не две смены. Самое смешное, что и на этот товар находились стабильные покупатели – любители потерзать душу грустной осенней порою.

Сэд поправлялся. Он уже выполнял работу младшего подмастерья – научился сортировать шары, и даже мог снять поверхностные характеристики чувства через окуляр. Интерес к работе был еще слабый, но все же иногда мелькал. И разговаривать парнишка стал чаще – не просто отвечал на вопросы, но и сам начинал беседу. А еще он начал брать у мастера старую читалку…

Все это доставляло мне радость – подлинную. И она ни чуть не хуже покупного добродушия помогала мне ощущать себя всецело позитивным человеком. Все-таки, прав я был, прикупив эту объективно-ориентированную дружбу. И сама по себе штука хорошая, позитивная. И естественные чувства на этом фоне правильные вылезают – и самоуважение, радость бытия, и даже значимость собственная повышается – если ты другу помогаешь, то значит, молодец ты человек, не зря в этом мире небо коптишь… ». Весь мир любить и быть счастливым самому – это здорово. Но дарить счастье другому и в этом тепле самому греется – еще лучше. Прямо рекламный слоган: «Дружба – два позитива по одной цене!»

– Каро… – прервал мои размышления Сэд, раскладывающий по контейнерам разные виды депрессий. – Скажи… А почему ты именно такую цель купил?

Ага, мальчик задает вопросы! Значит, уже начинает формироваться интерес к жизни.

Но показывать радость я не стал. Сказал ворчливо:

– По-моему, вполне достойная цель. Вон, посмотри, хандры сколько в мире – уже пятая коробка на склад пошла. Ты же их видел, доноров – мучаются, мучаются… Одну порцию мучений сдали – через неделю придут следующую сдавать. А смысл? Если что в этой жизни и ценно – счастье. Быть счастливым и всегда жизни радоваться – правильно. Так я думаю. А ты?

– Не знаю… – сказал Сэд тихо. – Но если только радоваться… Все время… То многое другое пройдет мимо… И ты даже не узнаешь…

– Что другое? Ты вот это дерьмо имеешь ввиду? – я кинул ему только что хорошо почищенное воспоминание о подготовке к суициду. Самоубийство не состоялось – донор, настрадавшись вволю, сдала свои прежние игрушки в чувствообменник и удалилась, переполненная купленными счастливыми воспоминаниями. – Знаешь, нисколько страдать не буду от того, что мои страдания пройдут мимо…

– Угу… – Сэд меланхолично положил мемо-шар в нужный контейнер. – Может так и надо… Только знаешь… Я тут одну книжку читал… Про принца, который не знал о страданиях… Долго не знал… А потом… когда узнал…

– Можешь дальше не рассказывать, слышал я эту историю, – процедил я. Черт бы побрал старого хрыча! Мог бы почистить читалку от всякого хлама тысячелетней давности, прежде чем ребенку давать! – Только ерунда все это, понял? Страдание – пустая трата времени, никому они не нужны!

– Прости… – сказал Сэд тихо. И мне стало стыдно. Что со мной, в самом деле! Это же здорово – человек сам размышлять начал, а я… Пожалуй, стоит с очередной зарплаты еще спокойствия прикупить.

– Чего-чего? Что, ты сказал, хочешь? – мастер смотрел на Сэда, поднеся руку к уху – не ослышался ли. А я вообще слова сказать не мог – не успел поймать отвисшую челюсть.

– Любовь, – повторил Сэд достаточно отчетливо. – Хоть какую-нибудь… Самую дешевую… Даже суррогат… В долг… Я потом отработаю! Каро говорил, он свою цель тоже в долг купил. А я… я понимаю, что толку от меня мало… Но я выучусь! И…

– Что за бред! – фыркнул я, призывая на помощь все купленное спокойствие.

Мастер меня остановил жестом.

– Сэд, ты понимаешь, что с тобой было? Твои чувства – естественные чувства – только начали восстанавливаться после полученной травмы. Они уже есть, но еще очень слабые… А любовь – штука сильная. Она сомнет твой слабый фон в лепешку. И ты можешь оказаться даже в худшем положении, чем сейчас.

– Я знаю… Только я не могу так больше! Пустота. Все пустое. Я пустой. Я знаю, это из-за эмоциональной дистрофии… И что оно может пройдет… когда-нибудь… Но я больше не могу терпеть! Каро говорил, что можно… Что можно добавить чужую эмоцию, и она будет стимулировать собственный фон…

– Каро слишком много говорит, – мистер Гриф бросил на меня сердитый взгляд. – Любовь, мой мальчик, это не просто «эмоция» – это комплексное чувство, весьма сложное и неоднозначное. Если Каро успел забить твою голову своими историями про чудо трансплантации, да и тебе самому, как ты говоришь «пусто», давай возьмем что-то другое. Вон, дружелюбие, которое твой драгоценный Каро в себя килограммами закачивает. Тягу к знаниям. Самоуважение, наконец… Что головой мотаешь?

– Каро говорил…

Сэд запнулся, а я с ужасом перебирал все то, что мог ему говорить…

– И что же говорил наш умный Каро?

– Ну, восстановление собственного фона пойдет быстрее, если имплантат будет того же типа, что и доминанта – ну, то основное чувство, которое до удаления было… А вы говорили…

– Что и я говорил тоже? – в голосе мастера появилась безнадежность.

– Да… Вы говорили, что доминанта формирует личностную основу, а та подстраивает новый фон по старой доминанте… И если купленный суррогат и доминанта…

– Н-да… – прервал Сэда мастер. – Я и глазом моргнуть не успел, как мой подмастерье умных слов нахватался… Личностная основа! Доминанта! А с чего ты взял, скажи на милость, что твоей доминантой была любовь?!

– Я ни с чего не взял. Я просто знаю. У меня была любовь… И именно из-за нее меня и…

Он не закончил, только нервно глотнул. Но я прекрасно все понял. Да, это было похоже на правду. Подлинная любовь пользовалась бешеным спросом, вот только встречалась она редко. И человек, способный любить – горячо, беззаветно, всем сердцем – становился очень выгодным донором для дельцов черного рынка. Любовь… Да еще первая, почти детская, наивная и яростная… Ради такого товара можно и на преступление пойти… Сволочи… Ноги бы им поотрывать! И головы расмозжить…

– Допустим, – в отличие от меня мастер оставался спокоен. – Допустим, ты прав: любовь у тебя в доминанте. И поставив на пустое место суррогат, мы подтолкнем формирование естественного фона. Но скажи, пожалуйста, ты знаешь, что любовь – объективно-ориентированное чувство? У тебя есть на примете объект приложения? В кого ты собираешься влюбляться, дитя? Нашел себе подружку? Нет? Ладно, тогда в кого? В своего няньку Каро? В мою занудную персону? Голографию порно-звезды с собой в капсулу на импринт возьмешь? Опять головой мотаешь?

– Я бы хотел… если можно… интегрированный объект…

Тут я не выдержал:

– Интегрированный объект! Иди ты знаешь куда?! Ты хоть представляешь, что это такое? Неочищенное чувство! По кому донор перся, в того ты и влюбишься! В девушку? В болонку? В пришельца с Тау-Кита? В дырку от бублика? А, впрочем, какая разница! Все равно в реальности ничего не будет, будет только внутри твоей башки – прописанное, как воспоминание донора! Субъект и объект в одном флаконе. Будешь внутри самого себя самому себе в любви объясняться, самого себя кадрить и сам себе сцены устраивать! Знаешь, как такое в старые времена называли? Шизо…чего-то там!

– Шизофрения… – спокойно вставил мастер. – Или раздвоение личности. Но сейчас этим никого не удивишь. С нашими чувствообменниками личность не только раздваивать научились, но и перекраивать на любой вкус, по любой кальке… И все – в пределах нормы.

Я хотел ответить – но промолчал. Потому что увидел Сэда. Он смотрел на меня испуганными глазами, словно увидел впервые. И я сам себя словно впервые увидел. Лицо злое, перекошенное, кулаки сжаты, бровь дергается. И это я?! Всецело позитивный человек? Черта с два, быть этого не может! Это не я. Это кто-то другой… Или… Ну конечно же! Это шутка! Просто у меня такое чувство юмора. Да, немного черное, но какое уж было на распродаже… Ха-ха. Ха-ха-ха…

Сквозь смех я слышал, как мастер говорит устало:

– Пойду готовить капсулу… Кажется у кого-то что-то опять нужно откачивать. А ты… если еще не передумал, тоже можешь готовиться. Есть у меня один образец, под номером 59. Любовь, подлинная, с интегрированным объектом приложения. И даже сильная – девять эмо по шкале Шиффтона-Брайта.

Последним моим воспоминанием о том дне были горящие от восторга глаза Сэда.

Ее звали Флю. Понятия не имею, кем она была – девушкой, болонкой или дыркой от бублика, но именно ее Сэд любил с интенсивностью девять эмо по шкале Шиффтона-Брайта.

И это оказалось совсем не так страшно. Да, Сэд гораздо чаще стал выпадать из реальности, ведя любовные беседы с Флю внутри их собственного мира. Идет-идет – вдруг остановиться, застынет, и словно нет его. Но это ерунда – кто из нас порой не выпадает из реальности?

Главное, что парень стал улыбаться все чаще и чаще. Не только улыбаться. Я с удивлением узнал, что он может болтать без остановки. Что он любит флайбол – и, похоже, неплохо в него играет. Что он любит музыку – и порой бывает просто несносным, рассказывая про каких-то завывающих гитаристов.

Он оживал, все больше становился похож на нормального шестнадцатилетнего пацана, каким и я был в его возрасте. Как сейчас помню – лихо я в те времена отжигал. Ну и что, что это купленные воспоминания?

Все было в порядке до рождества. Почти в порядке, не считая того, что Сэд «выпадал» все чаще и чаще, а возвращался в реальность то раздраженным, то рассеянным. Иногда по утрам его глаза были красными от слез.

– С тобой все нормально? – спрашивал я его с беспокойством.

– Более или менее, – отвечал он обычно.

– Проблемы с Флю?

– Вроде того…

На этом все и заканчивалось – о Флю Сэд не говорил никому. Даже мне. А я и не спрашивал – тем более к обеду он обычно веселел и снова становился самим собой.

А в сочельник Сэд вскрыл себе вены.

Спокойствие, хоть и покупное, штука хорошая. У меня внутри все клокотало, когда я сидел возле его кровати, но все-таки при этом не орал и не дергался.

А Сэд лежал с забинтованными руками – регенерация уже закончилась, гель под повязками заглаживал последние рубцы – и смотрел на меня. Взгляд у него был почти такой же, как в тот день, когда я нашел его на улице.

– Ну зачем, а? Зачем ты это сделал?! Ведь ты умереть мог!

– Прости…

– Что – прости?! Зачем тебе это понабилось?

– Будто бы не знаешь – зачем… Сколько мыслей о суициде мы тут каждый день выкачиваем… И покупают их тоже неплохо… – он попытался улыбнуться, но получилось не очень хорошо.

– Знаешь, мне как-то без разницы, что там сдают и что покупают всякие ненормальные! А ты – мой единственный друг, я о тебе заботится должен! Так что больше никаких самоубийств!

– Почему?

– Почему никаких самоубийств? – я чувствовал, что покупное спокойствие начинает меня подводить.

– Почему – заботиться должен?

– Ну, знаешь! Я же сказал – ты мой друг.

– Но это же купленная дружба…

– А ты вены себе вскрыл из-за купленной любви – и что?

– Прости…

Мы помолчали, а потом Сэд спросил:

– Каро, а у тебя была любовь? Такая, объективно-ориентированная?

– Была когда-то… Так давно, что и не помню. Хлопот с ней много… Эта зараза не просто в чувственно-эмоциональный комплекс встраивается, она сама на него влиять начинает. Берешь ты одно чувство, хорошее такое, позитивное, а потом из него чёрте что лезть начинает… Ревность, если объект любви проявлял симпатию к другому. Печаль, когда объекта нет рядом. Желание всегда быть рядом, и злость, что так не выходит… В общем, потёр я все это.

– А с дружбой проще?

Я хотел ответить, что проще, но не ответил ничего. Потому проще – это только вначале, когда можно радоваться чужой радости. А теперь? Другу плохо – и тебе от этого плохо тоже. Сидишь, как дурак, страдаешь. И никакого позитива.

Хоть я молчал, Сэд все понял.

– А чего же ты тогда ее обратно не сдашь, эту дружбу?

– Дурак ты, Сэд, – только и ответил я.

Мы снова помолчали, а потом спросил уже я:

– И все-таки почему? Из-за Флю? Что у вас с ней такое?

И тут он всхлипнул, отвернулся от меня. Уткнулся носом в подушку и ответил оттуда:

– Флю меня ненавидит… Потому что я не могу… Ничего сделать…

– О чем ты?

– Она… Флю… – он снова всхлипнул, но продолжил уже более уверенно. – Понимаешь, человек, который был с ней… Ну, донор… Он ее любил, это правда. Только… Это какая-то неправильная любовь! Подозревать, обвинять, орать постоянно… Бить…

Последнее слово он произнес чуть слышно.

– Знаешь, Каро, я постоянно во сне вижу… Словно это я… Что я с ней ссорюсь… Кричу… Толкаю… У нее кровь на лице… И слезы… И она кричит… Что никогда не простит… Меня… А потом я просыпаюсь, и понимаю, что это был не я, а тот… Донор... И Флю… Она страдает… Из-за него… Наверное, она все еще его любит. Но мне все равно. Лишь бы она больше не плакала. Но что я могу?! Найти его? Поговорить? Морду набить? Убедить раскаяться и просить у нее прощения? Отомстить ему за нее? Помирить их? Что мне сделать, что она была счастлива?! Я даже в картотеку мастера не смею заглянуть… Словно боюсь… Вот скажи, имеет ли право жить тот, кто ничего для своей любимой сделать не может?

– Почему?! – я едва не сорвался на крик. Ух, попадись мне старый хрыч сейчас под руку! Что за эксперименты?! Всунуть дефективную любовь ребенку, который только начал от эмоциональной дистрофии оправляться? В порошок сотру! – Почему ты ничего мне не сказал? Мы же друзья!

– Поэтому и не сказал… Ты бы переживать начал… А от переживаний – никакого позитива, вред один…

Я отвернулся. И сказал, глядя в угол:

– Вот что… Ты лежи, отдыхай. Я сам узнаю про этого донора № 59…

– Может, не надо?

– Надо!

С этими словами я вышел из коморки Сэда.

Мастер сидел за столом и, как всегда, просматривал чьи-то мечты и желания. Я плюхнулся на стул напротив него.

– Ну, что нового в чувствах человеческих? – начал я разговор как можно более добродушно. Все-таки не следует всецело позитивному человеку сразу начинать ругаться. А то потом не остановишься.

– Все то же самое, – мастер поднял на лоб пси-окуляр. – Пятнадцать извлечений за вечер – и всего одно подлинное чувство. Остальное – мелочишка. Вот что скажу тебе, Каро, – разучились люди чувствовать. Вот посмотри. Это – ненависть. Но какая? Всего на что ее хватает – за спиной объекта злобно ему косточки перемыть. Да и ту человек сдать пришел…

– И хорошо, что пришел, – сказал я резко. – Потому что поганое чувство. В любом его проявлении. Искоренять такое надо – в зачатке.

– Искоренишь – и что? – мастер посмотрел на меня, хитро прищурив глаз. – Я твою агрессивность каждую неделю искореняю – а результат? Себя не переделаешь, Каро.

– Хотите сказать, человек ничего в себе изменить не может? – процедил я сквозь зубы. – А доминантное чувство – неизлечимый диагноз?

– И почему вас, молодых, так всегда из стороны в сторону кидает: то все поменять, то ничего нельзя изменить... Знаешь, почему я с тобой вожусь эти два года? Потому что есть у тебя одна прекрасная черта – желание меняться, самого себя перерасти… Вот только дорогу ты выбрал не ту. Цель купил дорогущую, со встроенным образом «идеального Я». Весь эмо-комплекс под идеал подгоняешь. И что? Недели не проходит, как срываешься. Странно, как ты еще совсем с ума не сошел, глядя, как твое идеальное «Я» постоянно рассыпается. А как ему не рассыпаться, если оно с твоим реальным «Я» в разных плоскостях лежит? Вот и клинит тебя… Как сейчас, – его взгляд уперся в мои сжатые кулаки. Я быстро ладони расправил и попытался подумать о чем-то очень-очень позитивном. Думалось плохо. А мастер продолжал:

– Люди думают, что они с помощью трансплантации могут изменить свою основу, свою личность? Как бы ни так! Откачивают дурные воспоминания литрами – и разве становятся от этого счастливее? Так уж люди устроены – и ненавидят порой, и грустят, и злятся, и печалятся. Не может человек одним сахарным сиропом кормиться. Не может, Каро! Рвота у него начнется от такого сиропа – как у тебя сейчас. Возьми любое сложное чувство – увидишь, сколько эмоций в нем понамешано. Как негативные от позитивных отличить – если они нераздельны? У тебя есть свое чувство – подлинное. А ты, вместо того, чтоб осознать его как следует и жить с ним научиться, на половины его разрезал: это подходит, а на это даже смотреть не хочу. И как ты что-то менять собираешься? Изменить можно только то, что принимаешь. А ты… Второй год от самого себя бегаешь. Вон, на Сэда посмотри: мальчишка-то смелее тебя. Любовь попросил. Страдает сейчас. Но ни за что свою любовь не отдаст. Даже такую…

– Значит, прав я был, мастер: он для вас все-таки подопытный кролик… И эту дефективную «любовь № 59» вы ему тоже для эксперимента всунули? – я задыхался от злости.

А старый хрыч был по-прежнему спокоен.

– Ты сам видел – я, как мог, возражал. Но уж раз он настаивал – то почему не проверить, насколько покупное чувство трансформируется под запрос личности? И эта «дефективная» любовь… Я видел, какая она была у донора. Теперь наблюдаю, какой становится внутри другого человека. Сможет ли личностная основа Сэда побороть дефект встроенного чувства?

– Так вы знали донора?

– Конечно. И ты его знал…

– Что-то не припомню....

– Конечно. Ты удалил эти воспоминания. Но… – он порылся в ящике стола и протянул мне мемо-шар. – Хочешь заглянуть? – спросил он со странной издевкой.

Я взял шар, рывком сдвинул на глаз окуляр, погрузился в чужое воспоминание… Нет, не в чужое…. В свое.

Я стоял со сжатыми кулаками над забившейся в угол девушкой. Она закрывала руками голову, всхлипывала. Мое лицо перекошено от ненависти. «Только попробуй еще раз с ним заговорить! – кричу я. – Ты моя, поняла?! Только моя! Только попробуй от меня уйти – убью!». Она поднимает глаза на меня – в них страх. И ответная ненависть… Она… ненавидит меня?! Как она может ненавидеть меня, если я ее люблю так сильно! Я выбью из нее эту ненависть… Этот страх… Пусть она любит только меня! Только меня одного! Флю…. Моя Флю… Постой! Прости! Флю! Не смей меня бросать! Флю!!! Что я наделал… Она… Она… Не вернется больше… Никогда… Зачем жить теперь? Как я ненавижу… себя…

– Флю… – выдохнул я, с трудом глотая воздух и по стенке опускаясь на пол. Значит, это я – донор? И это я любил Флю с интенсивностью девять эмо по шкале Шиффтона-Брайта. И это я заставил ее страдать...

Значит вот оно какое, мое подлинное чувство… Любовь с «дефектом»…

Черт, черт, черт!

Это не может быть правдой! Просто не может! Я – всецело позитивная личность. Я не могу злиться. Я не могу быть жестоким. Я не могу ненавидеть!

Это все – не я!

Я закрыл лицо ладонями и сидел так с минуту, переводя дыхание. А потом сказал почти спокойно:

– Я хочу стереть воспоминания о сегодняшнем вечере. Хочу поменять злость на добродушие. И еще побольше чувства юмора. И еще – самоуважение! А еще…

– Каро?

Голос Сэда заставил меня вздрогнуть. Я поднял голову и увидел его, стоящего в дверях. Одного взгляда хватило, чтоб понять – он слышал все.

И все же я повторил – для него и для себя тоже.

– Это я донор образца № 59. Понимаешь? Нет никакого позитива… Только я… И моя ненависть… Ты тоже меня ненавидишь, да? Ненавидишь?! Ну, так и надо… Я заслужил…

Сэд всхлипнул, подошел ко мне и сел рядом на пол.

– Дурак ты, Каро, – только и сказал он.

Мастер посмотрел на нас.

– Ну, решайте, молодые люди. Капсула готова, если желаете – удалить воспоминания всегда можно. И добродушие у меня припасено, и чувство юмора. И даже самоуважение. Кто первый?

– Не надо, – сказал Сэд. – Пусть лучше будет так.

И встал на ноги.

Я посидел еще немного на границе межу идеальным и реальным «Я», между покупным и естественным, между суррогатом и подлинником.

А потом поднялся за ним следом.