Подменыш

Витя сидел в своей комнате и катал машинки по полу. По телевизору шел детский мультфильм.

У окна стояла кровать, напротив — жёлто‑синяя шведская стенка. В другом углу возвышался большой деревянный шкаф, доставшийся Вите от бабушки, которая недавно умерла.

Этот шкаф портил атмосферу детской комнаты. Симбиоз новизны и пластмассовости современных вещей резко контрастировал со старым шкафом из Советского Союза. Но шкаф очень нравился Вите. Когда они приезжали к бабушке, мальчик часами мог играть в нём, лазая внутри, как муравей в своём лабиринте‑муравейнике.

Со смертью бабушки шкаф переехал к нему, и Витя был этому рад. Он любил бабушку, но в его возрасте дети ещё не понимают смерти и не относятся к ней серьёзно. Когда ему сказали, что бабушки больше нет, он плакал, а уже к вечеру того же дня сидел и смеялся над забавными сценами мультфильма «Том и Джерри», забыв о бабушке. Его нельзя за это винить: все маленькие дети ведомы эмоциями, а не разумом — хотя и среди взрослых таких не мало. Когда Витя вырастет, он наверняка будет вспоминать свою бабушку и грустить из‑за того, что так плохо её знал. Но сейчас ему было рано об этом думать

На столе лежала тетрадь с задачками по математике, а на её глянцевой обложке красовалась разноцветная надпись «1 класс». Сколько нервов родителей отнял этот бумажный монстр.

Когда мультик кончился и началась программа «Спокойной ночи, малыши», в комнату вошла мама, сказала чистить зубы и ложиться спать.

Сделав все дела, он лёг смотреть телевизор и сам того не заметив, заснул.

Ему снился сон, в котором он бежал по тёмной улице с тусклым фонариком в руках. Его преследовал длинный худощавый мужчина без лица. Витин фонарик медленно угасал, будто в нём садилась батарейка. Когда свет стал совсем тусклым, тьма набросилась на него со всех сторон, как стая голодных волков на заплутавшего одинокого путника. Убежать Вите не получалось: стоило тьме поглотить последние лучи света, как его сразу же настиг длинный мужчина. Он поднял Витю над землёй костлявыми скрученными пальцами, а свободной когтистой рукой резанул вдоль шеи маленького Вити и резким движением сдёрнул его лицо, как маску. Детское личико какое‑то время колыхалось, как на ветру, затем чудовище принялось натягивать его на свою безликую физиономию. Личико Вити растягивалось, как резина, на крупной голове твари — и они стали одним целым.

Витя резко проснулся в тёмной комнате от шороха, услышанного сквозь сон. Ему показалось, что кто‑то залез под его кроватку. Витя боялся темноты и всегда засыпал с работающим телевизором, но мама приходила и выключала его после того, как сын уснёт. Вот и сейчас в комнате царила тьма, которую нарушал лишь слабый лунный свет, пробивавшийся в комнату из‑под штор.

Витя лежал, боясь пошевелиться, и прислушивался к звукам. «Это просто плохой сон, — думал он. — Под моей кроваткой никого нет. Сейчас я встану, добегу до двери и включу свет в коридоре, а потом пойду к родителям — и всё будет хорошо».

Он уже почти готов был сделать свой героический, отчаянный бросок до двери в коридор, но вдруг звук из‑под кровати повторился. «Хрусть‑хрусть» — отчётливо прозвучало в тишине нечто похожее на хруст костяшек, который умеет издавать его отец, разминая пальцы после работы за компьютером.

Страх сковывал мысли. «Может, это папа?» — мелькнула мысль, но она была абсурдной. «Нет, — говорил его разум, — конечно, это не твой папа. Твой папа сейчас спит в соседней комнате. Твой папа даже не поместился бы под детскую кроватку. Это тот страшный монстр из сна: сложился там пополам, будто сломанная игрушка, и теперь его косточки хрустят от малейшего движения». «Нужно позвать на помощь, нужно закричать — и тебе помогут. Кричи же…»

Но он не кричал. Он не кричал, потому что знал: стоит ему только открыть рот, и безликое нечто украдёт его лицо. Ему нужно лежать тихо, и монстр уйдёт обратно в темноту.

Он лежал ещё какое‑то время, не двигаясь и перебирая варианты действий, но долго терпеть не мог.«Хрусть, хрусть, хрусть…» — звук был похож на то, как если бы кто‑то взял горсть сахара и сжимал изо всех сил в кулаке. Его слух и зрение обострились, и в свете луны он осмотрел комнату. На полу лежали неубранные игрушки, которыми он играл этим вечером. Он увидел свою шведскую стенку: одно из колец на ней двигалось — слабо, почти неразличимо в темноте, будто кто‑то коснулся его недавно, и теперь оно никак не может успокоиться и вернуться в равновесие. В темноте он различил очертания старого шкафа: дверца была открыта и будто бы приглашала его к себе, готовая защитить от всех опасностей.

Звуки повторялись не раз и становились всё наглее, будто уже не стесняясь присутствия Вити. «Чего же ждут эти звуки? - думал Витя.

Лежать вечно было нельзя, и Витя устремил свой взор на бабушкин шкаф. Шкаф был его последней надеждой: ему просто нужно добраться до него. В этой крепости ему уже ничего не будет страшно. Если он доберётся до шкафа, то захлопнет дверцу изнутри и позовёт на помощь. Ему только нужно добежать.

Витя подождал момента, когда страх немного ослабит хватку. Сорвал с себя плед и пулей преодалел расстояние до шкафа, запрыгнул внутрь и закрыл дверь, та с грохотом захлопнулась за его спиной и отделила пространства шкафа от комнаты подобно крышке саркофага. Пока бежал, он всё боялся, что его схватят сзади, — но ничего не произошло.

В шкафу странно пахло сыростью и пылью, как в старом подвале, в который давно никто не спускался. Ещё там было очень холодно. Он огляделся по сторонам, но вместо деревянных стен шкафа его окружали бетонные стены коридора, уходящие во тьму.

Ему вновь стало страшно, и он закричал: Звук разнёсся эхом, нарушая тишину, и был жадно поглощён безмолвием коридора. Он захотел вернуться в свою комнату и толкнул дверь, но она не поддалась. Витя изо всех сил пытался её открыть — толкал, тянул, бил, но все было безрезультатно.

Он ещё долго пытался выбраться. На его теле появились синяки, на руках — ссадины и сточенные в кровь ногти, которыми он скребся о дверь. Коридор, казалось, был доволен, наевшись криками и плачем маленького Вити.

Время тянулось медленно. Вите казалось, что прошли десятки часов.

Витя уже выбился из сил и теперь, поникший, сидел на холодном бетоне, опершись спиной о стену и потупив голову, тихо всхлипывал. Шли долгие, мучительные часы, и надежды на то, что ему помогут, таяли. Захлопнув дверцу шкафа, он оказался в другой реальности — и теперь пути назад нет.

Что случилось, куда он попал, мог ли его шкаф быть настолько большим. Нет, точно нет он не видел конца, а значит коридор был невероятно длинным, даже длиннее чем весь его дом. И где в таком случае он находился. В тот момент мальчик даже близко не мог представить насколько был огромен этот коридор. Это как жить на острове и считать что за его пределами ничего нет, а потом открыть для себя бескрайний космос.

Витя немного успокоился, и на смену страху пришли голод и жажда. Он посмотрел в тёмный бетонный коридор: каждые десять метров горела тусклая лампа, света которой хватало метра на два. Свет, тьма, свет, тьма — как полоски у зебры, которые он видел в детских энциклопедиях, только черных полосок было больше.

Вите говорили, что если потерялся, то нельзя уходить со своего места — так тебя будет проще найти. Только вот кто будет его искать, если тут нет других людей? Всё кажется нереальным. Возможно, это просто очень долгий и правдоподобный сон. Хотя руки болели, и боль казалась вполне реальной. И разае во сне бывает так холодно.

«Нужно найти выход — подумал Витя. — Нет смысла сидеть здесь и хныкать». Он встал и двинулся в темноту. Страх вновь начал окутывать его. Казалось, будто в темноте, словно трава, растут человеческие руки, готовые в любой момент схватить и утянуть под землю. Он двигался короткими перебежками, останавливаясь на каждом участке света и готовясь вновь пробежать через темноту.

Первая лампа, вторая… И всё дальше и дальше углублялся он в этот тёмный туннель. Страх понемногу начал засыпать, а на смену ему приходила усталость. Тьма коридора казалась живой и не такой дружелюбной, как тот мрак, что был в его комнате. Эта тьма была голодной и вгрызалась в него каждый раз, когда он выходил за пределы небольших островков света, созданных лампами. Шлепанье босых ног по бетону жадно поглощались стенами коридора. Витю удивило, насколько же большим был этот коридор. Он прошёл уже достаточно далеко и уже не видел двери, от которой начал свой путь. За это время он так ни разу и не наткнулся хоть на что‑либо, кроме голых бетонных стен и пластмассовых ламп.

Витины детские ножки истёрлись в кровь о бетонный пол. Витя был одет только в ночную рубашку и штаны, обуви у него не было. Пол был холодным, и он уже не чувствовал ног. Ночная рубашка не могла согреть его от сырости и мороза этого места.

Голод давал о себе знать, а еще хотелось пить. Никогда в жизни он не испытывал этих чувств настолько остро. В какой‑то момент он решил повернуть назад, но когда попытался вернуться голова сильно заболела. Он прошёл пару десятков метров назад, но в какой‑то момент земля ушла из‑под ног, и он потерял сознание. Когда очнулся, голова еще кружилась — и он решил, что лучше не пытаться идти куда‑либо, кроме как вперёд. Судьбу не изменить и прошлого не вернуть говорил Вите коридор. Твои прошлые шаги привели тебя сюда, с этого же места тебе и следует идти дальше.

Шаги эхом множились, будто кто-то

шёл рядом, копируя каждое движение. Витя резко остановился — звук ещё несколько мгновений продолжал звучать

в темноте краем глаза он уловил движение: тень на стене не успела замереть вместе с ним, она то растягивалась в высоту, то распластываясь по полу, как живое существо. «Это просто игра света», — прошептал он. Но голос утонул в гулкой тишине коридора. Тень на стене повернулась и ушла во мрак.

Неизвесно сколько прошло времени. Вите казалось что лампы горят веками, а он идет на одном месте. Он уже привык к голоду и жажде - этот коридор не давал ему погибнуть. Голод и жажда лишь мучали его, но не преводили к смерти, все раны затягивались очень быстро. Здесь нельзя умереть.

Тьма перестала быть злой, она стала его единственным другом. Ламп становилось всё меньше и меньше, затем их не стало вовсе. Но без них намного лучше: теперь они с тьмой по‑настоящему близки, и никто им не мешает. Свет только резал глаза и причинял боль.

Витя уже давно потерял счет времени, секунда и год стали равны. За это время он изменился, просто не мог не измениться.

Взгляд зацепился за что‑то необычное. Из гладкой стены выступала доска. Витя подошел ближе. Перед ним была дверца шкафчика. Тёмная деревянная дверца, на которой висел детский рисунок. Витя толкнул ее — и та с протяжным скрипом медленно открылась. Через неё он увидел детскую комнату. Напротив шкафа, из которого он смотрел, стояла детская колыбель. Витя понял что он может уйти, он больше не заперт. Раньше он мечтал о спасении, но теперь эта мысль его не радовала. Коридор стал для него домом. Мысль о родителях промелькнула в его голове, но тут же угасла. Он их почти не помнил и они больше ему нужны. Желудок сводило судорогой, будто внутри ворочался живой зверь. Горло пересохло так, что каждый вдох обжигал, как раскалённый песок. Он провёл языком по потрескавшимся губам — во рту не осталось ни капли слюны. Боль в ногах отступила перед этим всепоглощающим желанием: пить, есть, жить.

Витя медленно выполз из шкафа — скрип дверцы, кажется, разбудил маленького ребёнка, который проснулся и начал плакать. Мальчик лет четырех или пяти встал на кровати, держась за поручни колыбели, и смотрел на дверь своей комнаты. Он ещё не заметил Витю, тихо выползшего из шкафа и притаившегося в темноте. Витя заворожённо смотрел на мальчика, как мотылёк на лампочку. Его голод усилился во много раз и приказывал действовать.

Витя медленно двинулся к мальчику, стараясь не издавать шума. В зеркале Витя заметил отражение уродливой твари, которая пялилась на него, он испугался, а затем понял что эта уродливая тварь - он сам. Что я делаю? Промелькнула мысь и он захотел уйти обратно в шкаф. Но голод был намного сильнее и Витя продолжил идти, пол скрипнул. Ребенок повернул голову на звук скрипящей половицы и открыл рот, силясь завопить от ужаса, но, оцепенев, смог издать лишь тихий хрип. На мальчика смотрела уродливая пародия человека: длинная тварь с бледно‑белой кожей. Пустой взгляд больших чёрных глаз на маленьком черепе поблёскивал безумием и маниакальным голодом. Голова доставала до сводов потолка, и ему приходилось слегка горбиться, опираясь на непропорционально длинные руки.

Они смотрели друг на друга какое‑то время, затем тварь медленно пришла в движение. Не отводя взгляда от мальчика, она подобралась к колыбели и схватила его настолько сильно, что кости затрещали и, кажется, некоторые из них сломались. Тварь потащила мальчика к шкафу мёртвой хваткой. Мальчик завопил, задёргался, как антилопа, в шею которой вцепился аллигатор, — у него не было ни единого шанса спастись. Дверь шкафа захлопнулась, и в комнате воцарилась тишина.

Витя больше не испытывал голода, а тёплая кровь согрела его лучше, чем любой костёр. Он откусывал куски плоти, пока мальчик брыкался и вопил. А затем всё стихло, и только чавканье и звук разбивающихся о бетонный пол капель нарушали тишину.

Теперь Вите часто встречались дверцы, ведущие в детские комнаты, и он мог утолить свой голод в любой момент. Вите казалось, что никогда он не был настолько счастлив. Безумное веселье охватило его и он уже не мог остановиться.

Иногда проходы были слишком узкие, и он не мог в них пролезть. Иногда в комнате горела ночная лампа, которая обжигала кожу и сверлила глаза — из‑за этого войти в такую комнату было невозможно. А однажды, когда Витя уже схватил плачущего младенца, в комнату вошла мать и включила свет. Витю ослепило, он бросил ребёнка и только чудом ему удалось вслепю запрыгнуть в шкаф. После этого Витя решил больше не попадаться на свет.

Витя продолжал идти вперёд, встречая всё новые и новые двери. Но ничто не вечно. Коридор, который стал для него домом, теперь говорил Вите, что пора прощаться — что Витя уже достаточно взрослый и должен покинуть своё гнёздышко и выйти в мир.

Витя наконец дошёл до конца. Это казалось нереальным, но его путь преграждала бетонная стена, в углублении которой была большая дубовая дверь, обрамлённая красивыми извивающимися узорами. Витя подошёл к ней, медленно и толкнул, улыбаясь тому, что она открывается бесшумно.

На кровати беззаботно спал мальчик лет десяти и что‑то бормотал во сне. Витя тихонько подошёл к кровати и заполз под неё. Боль пронзила его, как тысяча раскалённых игл. Кости изгибались, трещали, перестраиваясь в новую, чуждую форму. Кожа натягивалась до предела, затем лопалась в нескольких местах, чтобы тут же затянуться заново начали деформироваться, ломаться и хрустеть. Его тело менялось, подобно куску горячего металла по которому молотил кузнец.

Прошло какое‑то время — и из‑под кровати вылез мальчик, точная копия того, что спал на ней. Эта копия схватила спящего за руки и подняв с кровати потащила к шкафу. Тот проснулся и непонимающе начал озираться по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Затем он различил в темноте самого себя начал вопить и звать родителей. Хоть Витя и был точной копией, сил у него было больше —он заткнул рот мальчика и дотащил его до шкафа.

Дверь в комнату открылась, и в неё вошла женщина в фиолетовой ночнушке и с взъерошенными волосами. Она щёлкнула выключателем — и комнату залил свет. На её лице был испуг. В этот момент мальчик захлопнул дверцу шкафа. Казалось, он был в ужасе: его лицо было нездорово бледным, а ноги и руки заметно потряхивало.

Они смотрели друг на друга молча, затем женщина первой нарушила тишину:

— "Влад, что случилось? Кажется ты кричал."

— "Все хорошо мам, просто мне приснился кошмар".— ответил мальчик как‑то неестественно взросло.

— «Зачем ты открывал шкаф?» — настороженно спросила мама.

— «Мне показалось, что в нём кто‑то есть», — произнёс мальчик.

Мама подошла к нему, ласково потрепала по волосам, а затем направилась к шкафу. Она потянула за ручку резной дверцы — та плавно открылась. Внутри висела одежда, куртки и рубашки. Женщина внимательно осмотрела содержимое, слегка отодвинула вещи в сторону, но за ними виднелась лишь деревянная стенка шкафа.

— «Вот видишь, там никого нет, — мягко сказала она. — Но если хочешь, сегодня можешь спать со мной».

— «Спасибо, мам но я останусь у себя. Мне уже лучше, и я больше не буду кричать по ночам», — последние слова он произнес тихо.

Женщина уложила его в постель, заботливо накрыла одеялом, затем выключила свет, оставив гореть ночную лампу на столе — чтобы мальчику было спокойнее. Перед уходом она наклонилась, поцеловала сына в лоб и пожелала спокойной ночи.

Как только дверь за мамой закрылась, лицо мальчика исказила жуткая улыбка. Он поднялся с кровати, подошёл к ночной лампе и щёлкнул выключателем. Комната погрузилась во тьму.