Подмога.

На усыпанном мокрыми кольцами деревянном столе одиноко стояли два наполовину выпитых стакана с пивом, будто два человека невидимки неведомо как встретились и решили отметить данное событие. Тем временем, из под стола доносились приглушенные голоса.

—Да это, наверное, не тот стол.

—Да как же не тот? Тот самый и есть; ты получше, получше смотри!

—А может его кругом развернули?

—Да как же его развернут, если он уже в пол врос?

—Слушай, а кто это такой Данила К.? Что-то я такого не помню.

—Ну-ка, подвинься, ты мне всю ногу отдавил.

—Нашёл! Кажется нашёл!

Еле заметная волна потревожила спокойную пивную гладь; она заволновалась и уже собралась набросить на себя пенную шапку, но, то ли от нежелания, то ли попросту из лени, только слабо пошипела, да снова успокоилась.

Двое мужчин вылезли из под стола и уселись друг напротив друга на точно такие же деревянные скамьи.

—На месте, — сказал один из них, — и все таки, она на месте.

—Конечно на месте, — ответил другой, — куда же ей деться? Здесь все на своих местах, вон, даже хозяин тот же, — он обернулся и взглянул на опершегося о косяк прохода в складное помещение за барной стойкой мужчину. Его друг посмотрел туда же.

—Эх, сколько же мы за этим столом выпили? — глаза залитые не только пивом, но и ностальгической пеленой осматривали убранство бара, — отмечали и поступление и сдачу каждого экзамена, неважно удачную или нет.

—Да, если собрать все это пиво воедино, то можно заполнить это помещение, и ёще даже на утро останется.

Двое друзей с минуту помолчали, будто смакуя в памяти старое воспоминание.

—Ну, а как там дела у наших? — он отхлебнул маленький глоток из стакана, — Сто лет уже никого не видал.

—Ещё бы, я вообще удивляюсь, как ты из своей столицы выбрался; как твоя мать отсюда уехала, я вообще и не надеялся тебя больше увидеть.

—Да, мама уехала, — стакан кружился в объятиях цепких пальцев, — ну, а как там Санька? Исполнил таки свою мечту?

—Санька то? А с Санькой вот чего вышло.

Но не успел новоприбывший друг услышать историю про своего старого товарища, потому что входная дверь резко открылась, и то, что появилось после её закрытия, оборвало нить повествования рассказчика и перетянуло все его внимание на себя.

—Ну, а дальше то что? — спросил его друг, — И куда ты там уставился? — он повернулся к выходу и совершенно забыл, чем начинался рассказ про Саньку.

Неопределённых лет мужчина, сидя в инвалидной коляске, еле передвигая колеса, медленно продвигался от двери к барной стойке. Одет он был в некогда черную, но теперь выцветшую на солнце до почти серого цвета куртку; на голове сидела слишком большая для такой маленькой головы шляпа, что постоянно сползала на глаза, из-за чего её хозяин вынужден был постоянно сдвигать её на затылок. Невозможность определить возраст вошедшего мужчины заключалась в его лице, которое после каждого поправления шляпы на несколько секунд освещалось тусклым светом ламп на потолке; и будто за эти несколько секунд оно проживало целую жизнь, претерпевая возрастные изменения. Поначалу, в самый первый миг касания искусственных световых лучей, лицо, казалось, принадлежало молодому человеку никак не старше двадцати пяти лет: и приятная округлость, и чисто выбритых подбородок, и даже лёгкий румянец на щеках говорили об этом; но уже в следующую секунду, особенно, если шляпа немного запаздывала, все черты лица заострялись, словно кто-то тянул его за кожу на затылке: до этого прямой нос становился орлиным; губы сужались в тонкую единую линию; яснее выступали острые скулы и изгибы черепа; а карие глаза увеличивались в размере и наливались цветом непроглядной ночи. Перед тем, как шляпа скрывала его лик в своём укрытии, можно было подумать, что перед вами старик разменявший не меньше шести десятка лет; но вот шляпа снова поднималась и все начиналось сначала.

—А это ещё кто? — спросил обернувшийся мужчина.

—А ты его разве не помнишь?

—Помню? — глаза сощурились наводя фокус, — я его даже не знаю.

—Знаешь, знаешь. Это же Димка, Димка Петров.

—Димка? — глаза сощурились ещё сильнее, — это тот, который...

—Да-да, он самый.

—Насколько я помню, он даже младше нас на год.

—Верно.

Тем временем, мужчина именуемый Димкой Петровым, добрался таки до барной стойки, взобрался, не без помощи соседних посетителей, на высокий барный стул, и еле слышно что-то заговорил бармену.

Двое старых приятелей молчали. Тот, что сидел спиной ко входу уже обернулся обратно, но голова его была повернута так, чтобы самым краем глаза видеть новоприбевшего гостя; наконец он прямо взглянул на своего друга и сказал:

—Что все таки произошло?

Друг его отпил большой глоток пива, откинулся на спинку и улыбнулся. Казалось он ждал этого вопроса ещё до того, как закрылась входная дверь; по блеску в глазах, что появился не только от выпитого пива, можно было заметить, как внутри него собирается по кусочкам увлекательная история, зажигается от маленькой искорки воодушевления и, распаляясь все сильнее, поднимается от груди все выше и выше, неистово желая вырваться на свободу через уста.

—Да, — сказал он, — видать ты и вправду давно не был в родных краях. В свое время эта история наделала много шума, даже местная газета выделила ей целую страницу, а из столицы собирались приезжать киноделы и снимать об этом кино, да как-то не вышло, и все успокоилось. Теперь же история эта превратилась в байку, что рассказывают в разных частях города под стаканчик другой пива, а на Димку смотрят так, будто он таким и уродился. А случилось вот что.

Как-то в один летний день, на городской площади в обеденное время, когда жизнь в нашем захолустье если и не кипит, то, как минимум, испускает горячие пары, Димка, который, как ты помнишь из маминого дома и носа не высовывал, вдруг появился в самом центре людсткой толчеи. И если бы он просто появился, то, может быть, только и обратил на себя внимание пары человек, которые поинтересовались бы здоровьем его матушки, да и пошли дальше; но вот людской поток неожиданно остановился и несколько десятков пар глаз, возможно впервые, устремились на Димку Петрова.

Ты же его помнишь в то время: высокий, худощавый блондин с голубыми глазами; мог бы вполне сделаться первостепенным парнем и мишенью всех девичьих взгядов, если бы не это глупое выражение лица, что, казалось, прилипло к его физиономии еще до рождения — целый половник дегтя в его бочонке с медом. Вот такой он и стоял на площади, растянув до ушей свою залихватскую улыбку и смотря на всех и в то же время будто ни на кого. Но застывшим на месте людям, что позабыли о своих делах и даже, кажется, утратили чувство голода, в этот момент было не до его улыбки.

Дело заключалось в его ногах, точнее в том во что они были одеты; и нет, я не про одежду, тогда на нем были, возможно, те же штаны, что и сегодня; я говорю о том, что было поверх самих ног и штанов. Это было что-то вроде двух костылей из легкого металла: две параллельные балки, проходящие вдоль внешней стороны обеих ног; сверху они крепились к пояснице специальным ремнем, а снизу, тем же способом, крепко обхватывали щиколотки. В районе коленей был виден небольшой стык, сделанный, видимо, для сгиба; а на пояс был усеян множеством маленьких и больших кнопок. Никто так и не знает откуда у него взялось это чудо техники; кто-то уповает на божественный промысел, кто-то шёпотом бормочет о тайных заморских изобретениях военых; но никто, абсолютно никто, не выдвигал и не выдвигает предположений, что это детище дело рук самого Димки; впрочем, я тоже отношусь к их числу.

—Это что у тебя такое? — спросила женщиа, что стояла к нему ближе всех.

—Это— подмога, — ответил Димка.

—Чего-чего? — спросил кто-то из толпы.

Вместо ответа, Димка нажал на поясе несколько кнопок и в тишине зазвучал мерный механический звук, и в такт с ним, Димка зашагал высоко поднимая колени, выделывая небольшие круги перед публикой. По площади прошла волна удивленных возгласов; компания детворы тихо захихикала, тыча в Димку пальцами. Какой-то слишком любопытный мужчина решил осмотреть дивный механизм поближе и сделал широкий шаг вперед, наклоняя свою любопытную голову. Завершая очередной круг, Димка, не заметив, наступил мужчине на ногу. "Аааай, — крикнул мужчина и принялся извергать из себя весь запас нецензурных слов".

—Что у вас тут происходит? — сказал внезапно откуда-то появившейся полицейский, — мужчина, кто на вас напал?

—Да вот, подмога его, — держась за одну ногу и прыгая на другой процедил мужчина сквозь боль.

—Какая подмога, мужчина, что вы несете, вы что, пьяны?

Полицейский нагнулся и словно собака обнюхал потерпевшего.

—Да говорят же вам, — сказала женщина показывая на Димку, — подмога!

И только в этот момент полицейский заметил виновника сего торжества. Недоверчиво гляда на предмет всеобщего внимания, подойдя к нему, он сказал:

—Чем это ты тут занимаешься?

—Хожу, господин полицейский.

—Это я вижу, — он подошел ближе, — а это у тебя что?

—Понимаете, господин полицейский, это подмога — специальный механизм для облегчения ходьбы. Нажимаешь пару кнопок и ноги сами идут туда, куда пожелаешь.

—А тебе до этого разве трудно ходить было?

—Да нет, совсем не трудно.

—Зачем тогда тебе эта подмога?

—Но ведь легче же!

Полицейский нахмурился, как грозовая туча.

—Шел бы ты лучше работать, — сказал он.

Потом оглядел собравшуюся публику и громко добавил:

—Это всех касается! Чего встали, дел больше никаких нет?

Толпа людей всколыхнулась, как вода от брошенного камня. И все, будто проснувшись, снова отправились по своим делам.

С этого дня, каждый вечер, примерно по два часа, а в особо хорошую погоду и по три, все жители города могли наблюдать Димку, который наворачивал бесчисленные круги по площади. Кто-то останавливался в удивлении; кто-то крутил пальцем у виска; а кто-то только хихикал и шел дальше.

И вот, где-то через неделю, стою я в огромной очереди в магазине, а передо мной его матушка с какой-то женщиной ведет оживленный диалог, хотя точнее, монолог. И нет, не подумай, друг мой, у меня и в мыслях не было подслушивать; ты же помнишь голос его матери: тут хоть уши затыкай, всё равно что нибудь да услышишь.

"Он меня со своей подмогой, — говорит она, — скоро с ума сведет, ей богу! Как наденет вечером их, так и крутится битый час перед зеркалом, и так и этак повернется, чуть ли уж шею себе не сворачивает. А тут однажды захожу я к нему в комнату с утра, а он уже свои подмоги напяливает. Куда, говорю, собрался, не обедал даже еще. А он мне говорит: никуда, я в них по дому ходить буду. А на кой они тебе дома нужны, спрашиваю. А он: в них легче. Я прям не знаю, то ли плакать, то ли смеяться и говорю: а до этого тебе что ли по дому тяжело передвигаться было? Он смотрит на свои подмоги, на меня ноль внимания и говорит: нет, вовсе не трудно, но так легче. Легче, легче, говорю, а сама уже на кухню иду обед этому обормоту готовить. Через минут десять вновь захожу, а он, представляешь себе, прямо в своих подмогах на кровать улегся. Я прямо чуть там же и не упала, в глазах даже потемнело. Ты что это, совсем ошалел что ли, говорю ему, куда в своих подмогах на постель чистую. А он свои ноги в подмогах этих на спинку кровати закинул и говорит: мама, ты ничего не понимаешь, так легче. Тут я не выдержала, ты уж меня пойми, и как начала клясть его слов не разберая, что аж стекла задрожали. Потом полотенце с плеча сняла и как хляснула по его подмоге. Он с кровати как ужаленный вскочил, и давай ногу свою со всех сторон осматривать. Потом голову на меня поднимает и чуть ли не кричит: ну чего тебе от меня нужно. Я прямо опешила как-то, растерялась было даже; никогда у него такого голоса не слышала. Потом уж в руки себя взяла и говорю: пошел бы ты лучше работать. А он мне: куда же я пойду? А я в его подмоги уставилась и отвечаю: видимо, очень далеко.

Уж не знаю, как мать его уговорила, тут ее очередь подошла, но через несколько дней, Димка и впрямь устроился на наш завод. И вот, сижу я значит через пару дней после этого здесь же, прямо за этим же столом, отдыхаю, потягиваю пиво, наслаждаюсь тишиной, как смотрю — дверь открывается и заходят заводские, а вместе с ними и Димка, все в подмогах своих. Ну, думаю, наконец хоть товарищей себе нашёл. Да только товарищи то его за соседний стол сели, а он за стойку, да и еще спиной к ним. Ну, думаю, видимо, не заладилось товарищество, и попиваю себе спокойно дальше. Заводские за столом тоже не отстают: пьют потихоньку, о чем-то общаются, иногда даже смеются. А Димка то, смотрю, насупился весь за стойкой и глотка даже не сделал.

Вдруг поворачивается кругом на табуретке и соскакивает с нее, только подмоги скрипят. Подходит, значит, к своим коллегам и говорит: "Ну что, устали? " Те ноль внимания, будто его и нет вовсе, дальше общаются, пьют, смеются. Димка сделал пару кругом перед столом, видимо, чтобы уверенность нашагать, потом подходит почти вплотную к столу и снова повторяет: "Ну что, устали? " А сам улыбку свою на лицо нацепил, да только смотрю, а улыбка не та как будто, словно он ее с другого человека снял и себе приклеил; с человека надменного, заносчивого, может даже и злого. И вот стоит он, значит, возле них, и только снова рот открыл, как один из мужиков, Вася его звали, не глядя даже на него говорит: "Конечно не устали! У нас же не работа, а курорт, только девочек с коктейлями не хватает". Все засмеялись. А Димка то улыбку свою спрятал и говорит: "А я вот, нисколько не устал, еще бы сутки за станком простоял, все потому что мои под... " — "А на кой нам твои подмоги, — говорит будто за всех Васька, — нам бог ноги дал, мы их и используем, а на твои подмоги нам начхать". Чувствую я — жарко становится. Ну, думаю, что-то будет. Все сидят молчком, не шелохнутся. "Нет, вы все таки не понимаете, господа, — говорит Димка, — как подмога облегчает жизнь. Ну вот, к примеру, нужно вам дойти до магазина, а до него добрые двести метров, а это — примерно двести пятьдесят шагов. Вы предсталяете, какая это нагрузка на коленные суставы, мышцы и сухожилия ног? А ведь еще нужно вернуться обратно, и при том с целым пакетом продуктов. И вы еще забыли про спуск и подъем на этаж и, конечно же, неисчислимое количество шагов между магазинными полками. Ну а если вы, допустим, спортмен. Бегун на длинные дистанции; как бы вы хорошо не тренировались — через десяток километров у вас будут уже не ноги, а две тяжеленные каменные глыбы. А с подмогами вы сможете пробежать хоть всю страну. Так к чему же, господа, насиловать свой организм? Когда можно положиться на что-то надежное и вечное. На то, что мне, может быть, тоже ваш бог и послал". Закончив свою тираду, Димка смотрел на мужиков, как профессор на первокурсников. Потом развернулся и снова принялся наворачивать круги.

Мужики пить продолжили, да только что-то уже никто не говорит, не смеется. Думаю: ладно, наверное успокоится все и тоже к стакану прикладываюсь; да не успел я и второго глотка сделать, как слышу звон страшный, будто люстра хрустальная с потолка упала. Смотрю, а Димка остановился и на Васькин стакан разбитый смотрит; а тот вскочил, размахнулся кулачищем своим и как врезал Димке по физиономии. Все так быстро случилось, что я сначала все это увидел, а только потом уразумел, что произошло. А как уж до конца додумал, так Димка уже вопить принялся и полицию звать, слава богу хоть не маму. "Убивают, — кричит, — помогите! " Тут дверь открывается и впрямь полицейский вбегает, будто все время за дверью и караулил. "Что тут у вас происходит? — кричит он". А потом смотрит на лежащего на полу Димку, и по глазам видно — все понял. "А ну вставай, — кричит". А сам Димку тягает, да никак поднять не может: подмоги то не сто грамм весят. Тут уж я вскочил и ему на помощь побежал. Кое как мы его вдвоём подняли; а я на Димку как следует только в этот момент и взгянул, да чуть опять не уронил. У Васьки то не кулак, а кувалда самая настоящая. И вот он этой кувалдой своей Димке бровь и рассек; а кровь так по лицу и струится, уж всю рубаху залило, страшно смотреть. Тут и впрямь у меня в глазах потемнело, слышу только вокруг возня началась, видимо, тоже Димкину физиономию запреметили; да и еще под самым ухом Димка кричит: "Скорую мне, скорую. Умираю". А после — брань полицейского, скрежет стекла и сирена скорой помощи. Когда опомнился — никого уже и не было. Только мелкие осколки стекла под столом и плохо отмытая кровь напоминали о случившемся.

А Димка, тем временем, в больницу поехал, рану свою боевую латать. И вот в больнице этой... Нет, друг мой, ты не подумай, что я в нашем городе играю роль соглядатая, и что я сорвался тогда с бара и тоже в больницу полетел, чтобы не упустить ничего. Нет, о том, что было в больнице я достоверно узнал от своего товарища-медика Мити, который Димке бровь в тот день и зашивал. И, преждем чем я продолжу рассказ, я бы не хотел, чтобы ты думал, что я любитель собирать сплетни, потому что все это уже никакие не сплетни, а историческое достояние нашего города, о котором тебе поведует любой его житель.

Приволокли, значит, полицейский с Васькой Димку в больницу. Мите его оставили, а сами вышли — поговорить. Митя на него взгянул и обомлел. Волосы взъерошены, половина лица в крови, рубаха вся в красную крапинку. У вид у

такой несчастный и побитый, словно он только вернулся с проигранного по его вине сражения, что впоследствии повлекло к полной победе врага. "Ну что тут у вас, — сказал Митя скорее для того, чтобы тишину нарушить". А Димка сидит, молчит, только всхлипывает изредка. "Не боись, — говорит Митя, — до свадьбы заживет". А Митя то доктор первоклассный, свое дело знает. Так Димку заштопал, что теперь даже и шрама почти не видно. Да так увлекся своей работой, что подмоги заметил только когда нитку уже обрезал. "А это у тебя что? — спрашивает Митя". Димка уже успокоился, в себя почти пришел, брови свои подбитые нахмурил и говорит: "Подмоги это". Митя не расслышал, а переспросить постеснялся. Спросил только можно ли посмотреть. Димка ответил: "Можно". И вот Митя мне и рассказывает: " Смотрю я, значит, на приблуду эту его и понять ничего не могу. Вижу, что что-то не так, а что именно — не знаю. И даже не в самой приблуде дело; я, как человек больше тяготеющий к человеческой физиологии, чем к новшествам современных технологий, сразу запреметил, что дело тут в самой ноге, а не в приблуде ее окружавшей. Дайка, думаю, отойду для лучшего обзора; делаю пару шагов назад и снова смотрю. Поначалу думал, что с очками что-то; снял их, протёр, снова надел — тоже самое. Димка то парень здоровый, хоть и худой, но высокий, а ноги его будто с мальчишки какого сняли и ему прикрепили; брюки подвернуты несколько раз; него утопают в непомерно больших ботинках. Подхожу к нему и говорю: "А вы, молодой человек, спортом каким-нибудь занимаетесь? " Он на меня такими глазами посмотрел, что я подумал: не обидел ли я его чем? Уже и извиняться надумал, а он как выпалит: "Я не приемлю насилие над своим телом". И давай мне что-то рассказывать, то про магазин, то про спортменов. Я, честно говоря, мало что из этого понял; меня больше занимали его ноги. И вот, в эмоциональный пик его монолога, я взял иголку (право не знаю даже, что на меня нашло) и легонько ткнул через штанину ногу. Потом на него глядь — ноль внимания, только еще больше распаляться стал. Я еще раз, чуть посильнее, — тык. А он посмотрел на свои ноги в приблудах этих, схмурился весь и говорит: "Эх вы! А еще доктором зоветесь. Чего же вы с моими ногами забавляетесь? " — "Разве вы, — говорю, — ничего не... " — "С моими ногами полный порядок, доктор, — он постучал по своим подмогам так, как похлопывают по бокам любимую лошадь, — и порядок будет и впредь, вы уж не переживайте, — он с каким-то надменным злорадством впился взгядом в мои ноги. — Вам бы тоже, доктор, стоило бы призадуматься. Пока вы по кабинету расхаживали, я заметил, что вы припадаете на левую ногу". Тут по человеческой логике мне следовало бы возмутиться, или оскорбиться даже, но я, друг мой, испугался, сильно испугался. Положил я иголку на стол, сказал Димке, чтобы подождал пару минут, а сам за глав. врачом побежал. Ну, думаю, случай небывалый, авось и премию какую выпишут. Да только как вернулся я с глав. врачом, который все отнекивался ссылаясь на занятость, а от Димки уже и след простыл. "И чего ради, — говорит недовольно глав. врач, — вы меня со своими фантазиями и шуточками от работы отвелкаете? Доиграетесь, Дмитрий Иванович, до выговора дошутитесь". И ушел"

Уж не знаю: это ли все стало причиной для Димкиной дальнейшей метаморфозы или нет; да только он после этого на свои подмоги с жадностью и даже с каким-то остервенением накинулся. Матушка его говорила, что он в них даже в душ стал ходить, а потом и спать прям в них же. А потом и вовсе дома появляться почти перестал, иногда и ночевать не приходил. И стали видеть Димку во всех районах города, будто в один и тот же час. Он после завода уже не ходил на своих подмогах, а бегал, как марафонец какой. Только и успевали заметить его улыбающуюся, надменно злорадную физиономию, потом оборачивались, — а его уже и нет.

"И чего он все носится, — говорили в городе, — ему что, заняться больше нечем? " — "А я слышал, что он и на завод ходить перестал". — "Ну еще бы! На заводе же за станком стоять нужно. Как же он в своих подмогах на месте устоит? " — "А мне кажется: дурачится он просто, вот и все". — "Матушку его жалко. Куда ж она теперь за ним угонится? Считай: сына потеряла". — "Дурачится? Он на прошлой неделе вокруг дома инвалидов битый час круги наматывал. Это по вашему значит дурачиться? " — "Нет, не доведет это все до добра. Чувствую, что не доведёт". И люди разбретались по своим домам. На город опускалась ночь, и только скрип Димкиных подмог нарушал ее тишину.

Но в один день все изменилось. Этот день и стал роковым в жизни Димки Петрова.

Стоял прекрасный, солнечный, августовский субботний вечер. Солнце, что нещадно обжигало днем непокрытые головы горожан, в этот вечер еще раньше уходило за горизонт, бросая последние лучи на городскую площадь. Куда уже выбралось большинство жителей. Кто-то, стоя у фонтана, мило беседовал со знакомыми; кто-то, сидя на лавочке, кормил запоздалых голубей; а кто-то, заложив руки за спину, окидывая взором прелестный пейзаж уходящего лета, неторопясь прогуливался ради вечернего моциона. И каждый, прислушиваясь к своему потаенному чувству, таясь от других, а порой и от самого себя, ощущал необъяснимое волнение, и неизбежно приходил к одной и той же мысли: что-то не так. Может, солнце сегодня греет уже не так, как вчера? Или листья на деревьях вдруг побледнели? А может и я сам, постарев на день, чуточку переменился. Но невдомёк им — праздно беседавшим, сидевшим на лавочке и гулявшим для моциона, что истинная причина их волнения заключалась не в солнце, не в листьях и даже не в них самим; и невдомёк им было то, что человек склонен быстрее забывать то, что находится на поверхности памяти, прямо как человек, что ищет очки, которые носит у себя на носу.

И я, друг мой, в тот дивный вечер не пренебрег выйти на общую прогулку. И я, беседуя об отвлеченных вещах с товарищем у фонтана, ощущал скрытую перемену. Вдруг, нарушив приветливый ропот, чей-то голос крикнул: "Димка. А Димка то где? " Все внезапно замолчали. Но молчание это продлилось недолго. Это имя, словно волной накрыло всех присутствующих, смыв всякий налет с их подозрений. "Точно, — сказал кто-то в толпе, — и где его носит? Каждый божий вечер сдесь скрипел, неужто устал наконец". Все собрались у фонтана, буквально опьяненные этой волнительной переменой. Каждый высказывал свои предположения. Помню озадаченое лицо того самого полицейского, что, видимо, уже тогда что-то смутно подозревал; несколько раз он подрывался вставить слово в общее переплетение голосов, но каждый раз его кто-то перебивал. Так и не успел он высказать свою мысль, потому что откуда-то со стороны неожиданно послышался нечеловеческий крик, скорее даже вопль.

Все голоса разом стихли; глаза устремились в сторону страшного звука. Какая-то рядом стоящая от меня женщина вскрикнула, и крик ее, будто поглощенный приближающимся воплем, сразу же заглох; быстрым движением обеих рук, не глядя, она развернула детей, что стояли возле нее, на сто восемьдесят градусов. Недокуренная сигарета стлев до конца, обожгла мне пальцы, и только скинув бычок на асфальт, я заметил, что тела детей повернулись, а взгяд остался на том же месте.

Тем временем, оставив позади стороннюю тропинку, молодые березки и деревянные пустые лавочки, изо всех сил отталкиваясь от шероховатого асфальта разодранными в кровь на локтях и ладонях руками, медленно продвигался к фонтану тот самый Димка Петров. После каждого натужного толчка, когда его тело премещалось на несколько сантиметров вперед, он громко и протяжно, крепко зажмурив глаза, принимался кричать. И что-то подсказывает мне, что даже пролетающая над верхушками деревьев птица, ловко уловив этот крик своим чутким слухом, могла почувствовать, что боли в нем нет и в помине. Не было боли и в его стиснутых зубах, и в слезах, что ручьем лились из глаз, оставляя мокрые борозды на пыльных щеках. Во всем этом было что-то пострашнее, намного страшнее боли.

Когда он приблизился еще немного, оцепеневшие, не в силах сдвинуться с места люди (и я в том числе), заметили за Димкой волочащиеся по земле рваные брюки, будто ради приличия натянутые на пояс, и только в момент напряженного движения обессиленного тела, в них можно было увидеть что-то отдаленно напоминающее человеческие ноги.

Первым опомнился полицейский; он подбежал к Димке и, попытавшись его поднять, случайно задел рукой то, что находилось под брюками; тогда он брезгливо отпрянул, как от какого-то многолапого, склизкого насекомого. "Они исчезли, — кричал Димка, — исчезли навсегда! "

В баре остались только двое друзей и неопределённых лет мужчина за стойкой, что все еще цедил единственный стакан пива за стойкой. Хозяин, стоя на том же месте, то и дело поглядывал на часы: пора было закрываться.

—Неужели это и вправду все было?

—А я тебя когда нибудь обманывал?

—Никогда!

Когда дверь за друзьями закрылась, мужчина за стойкой допил свое пиво и его старческий лик озарился молодой улыбкой.