Подножие Парнаса

«Он пел свою жизнь танцевал свой труд»

Друзья гуляли по знакомым с детства улочкам Комарово и обсуждали первое творческое задание. Дмитрий был явно им недоволен.
— Блин, они из нас Малевичей что ли хотят сделать, — закуривая, продолжил он. — Андрэ, как это можно написать рассказ, используя только один цвет?

— Художникам же, Дима, удаётся воздействовать на зрителя исключительно цветом. В цвете есть всё: энергия эмоции, чувства, состояния… — начал Андрей, но друг перебил его.
— Да, помню я, что «Красный квадрат» Ротко, на твой взгляд, способен гипнотизировать, читал твой панегирик после выставки его картин в Эрмитаже. И «Красками переданную песню», заметку про Кандинского, читал. Но не верю я, что цвет может звучать, — съязвил Дмитрий.

Андрей ни капельки не смутился.
— Цвет слышит не каждый. Да и видит не каждый. Да это и не обязательно…
— Вот-вот. Не обязательно, — снова перебил его друг. — А нам с тобой обязательно надо выполнить первое задание, написать рассказ. Первое! Я уже просто боюсь, что будет дальше… И сколько их будет?!

На этот раз Андрей перебил его.
— Если тебе не пишется, возьми мой. Я уже написал. Используя белый цвет, я написал этюд в белых тонах, когда все и всё вокруг только белое… И только выброс эмоций и чувств… А я успею написать что-нибудь ещё.
— Шутишь? Уже написал? И отдашь? «Белый»? — Дмитрий засмеялся. — Хорошо, что не чёрный…
— Да оставь ты в покое Малевича! По нему прошлись уже все, кому не лень. Столько копий сломано! Прав был Пиотровский, когда сказал, что Малевич вошел в «Энциклопедию Времени». Всё. Точка. Спорить бессмысленно. Казимир, оправдывая имя, «скажи миру», явил своё слово в живописи… А что скажем этому миру мы?..

Друзья замолчали. Они, бывшие одноклассники из гуманитарного лицея Петербурга, встретились в творческом лагере для студентов «Подножие Парнаса». Вернее, Андрей попал сюда только благодаря Дмитрию, который учился в Литературном институте и был сыном детского писателя и журналистки. Казалось, что сами гены должны были способствовать его успеху. Но Дмитрий писал с трудом. И очень переживал, что не оправдывает надежд отца.

Андрей же учился в Академии госслужбы. Ни в Литературный, ни в Театральный, как советовали учителя, Андрея не пустили родители, считая это баловством. Поэтому «прямой путь» в подобные творческие тусовки был для него закрыт.

Желающих поучиться в творческом лагере было предостаточно, количество мест было ограничено вместимостью конференц-зала местного Дома отдыха и творчества, радушно принявшего участников.

Андрей был благодарен другу. В программе лагеря было столько всего интересного для него: творческие встречи, мастер-классы, лекции, выступления участников, конкурсы, интересные задания, разбор работ, тематические вечера. И, конечно, неспешные прогулки под июльским солнцем по берегу Финского залива с бесконечными разговорами, вечером — песни у костра, а утром — бодрящие купания в Щучьем озере, окружённом вековыми соснами.

Да и само место – Комарово! Студенты ликовали. Многие из них, живя в других городах, здесь были впервые. И с жадностью вдыхали пропитанный творчеством воздух этого уникального места, когда-то любимого многими писателями и актёрами Ленинграда. Минусов в лагере просто не было: даже дождик обходил его стороной. Только зануды-комары стороной не облетали.

…Вечером, гуляя в одиночестве, Андрей заметил Дмитрия у Дома писателей в окружении девушек.

«Наверное, рассказывает об отце. И, может быть, о том, как зимой по выходным мы сюда приезжали кататься на санках по длинным спускам к заливу…», — подумал он. И невольно заулыбался, вспоминая, какие это весёлые были «покатушки». Прислушавшись, он понял, что Дмитрий читает стихи.

«И как прекрасного поборник,
Рисующий соцветьем слов,
Прошу: храните первый сборник
Моих божественных стихов»

Девчонки влюблёнными глазами смотрели на Дмитрия. «Мало, что красавец, так ещё и поэт!», — читалось в их глазах.

«Не останавливайтесь! Дальше!
Вдыхайте строфы! Верьте в них!
Ведь не несёт ни капли фальши
В себе мой гениальный стих!»

— Новый Северянин! Просто новый Северянин… — прошептала одна из них.

«Я прогремлю на всю Россию,
И за неповторимость строк
Литературного Мессию
Во мне признают – дайте срок!»

Андрей изумлённо смотрел на друга. Он не верил своим ушам: «Вот, значит, как? Я тебе рассказ отдал, а ты и стихи мои себе присвоил?»

Дмитрий, наверное, почувствовал его взгляд и оглянулся. Торопливо подошёл к нему.
— Блин, Андрэ, не обижайся. Я просто хотел очаровать девушек. Всё равно же никто не знает, что ты пишешь стихи.
— Да я не обижаюсь… И много из моего ты читаешь?
Друг замялся.
— И «Плаху Бытия» читаешь? — встревожено спросил Андрей.
Дмитрий утвердительно кивнул головой.
— Все давно забыли твои стихи, Андрэ! А я, вот видишь, помню. Да и кто поверит, что всё это написал школьник в шестнадцать лет? Ты сам-то веришь, что это ты написал? Радуйся, что твои стихи живут, пусть в моём, а не в твоём исполнении!
— Ты ошибаешься, Дим. Подражать Северянину можно только в шестнадцать лет… А вот другие стихи… — он, немного помолчав, решил уточнить, — ты только «Путешествие на Страшный Суд» не трогай, хорошо? Это – моё. Только моё!

Дмитрий сразу стал читать:

«Мы в тьму неслись так быстро, как могли.
О круп коня разбив пятьсот плетей,
Я пролетел по сумракам Земли,
Где ознакомлен был с судьбой своей.
Вся моя жизнь прошла передо мной…»

Андрей остановил его.
— Хорошо, что не с начала помнишь…
— Помню все 144 строчки, все 144! Наизусть! — радостно перебил его Дмитрий.
— Забудь! – буркнул Андрей и быстро зашагал прочь.

Он разволновался: вспомнил, что зал, казалось, не дышал, — такая стояла тишина, когда он читал это стихотворение на единственном в своей жизни поэтическом конкурсе. Он пошел туда, чтобы покорить сердце Вики. Конкурс выиграл. Но сердце Вики не покорил.

На следующий день Андрей вместе со всеми пошёл на лекцию Владимира Микушевича, старейшего преподавателя Литературного института, который хотел познакомить желающих с творчеством Рабле. Андрей, конечно, слышал о Рабле, но не читал. Как-то не вызывал у него интереса роман из шестнадцатого века.

Выступление Микушевича шокировало Андрея. "Монах и священник, оказывается, написал не просто весёлый роман о великанах, а ещё и философский? Рабле слушал лекции Нострадамуса и предрёк ему большое будущее?..", — удивлялся Андрей.

Он недоумевал: «Почему раньше ни от кого я не слышал об этой уникальной «Телемской обители»? Об обители желаний, в Уставе которой только один пункт: «Делай, что хочешь!». Об обители, где всем предоставлена полная свобода? Где часы запрещены, как насилие и угнетение человека? Как подавление свободы?»

Андрей не мог успокоиться. Он стал разыскивать Дмитрия, чтобы поблагодарить за встречу с Микушевичем.

«Делай, что хочешь! А я, как дурак, столько времени бился над тринадцатой главой «Иллюзий» Баха, утверждающей, что мы все свободны делать, что хотим… И никак не мог согласиться с этим. Но и опровергнуть не мог! А Рабле раскрыл этот секрет столько веков назад! И к этому сводится смысл романа? Как, оказывается, всё просто! Да нет, не просто! Это, как доказывает Рабле, выбор только благородных натур, преображённых культурой, которые плохо поступить просто не могут. Просто не могут!.. Делай, что хочешь, если твои желания благородны и возвышенны…», — взволнованно шептал Андрей.

Он нашёл Дмитрия, как всегда, в окружении девушек.
Они смеялись, обсуждая другие многочисленные моменты романа.
— Из золота сосуды для нечистот? Награждать преступников золотом? Награждать золотыми цепями в знак общественного презрения? — звонко смеясь, говорила одна из них.
— Пить или не пить? Вот в чём вопрос! Видите, какие сложные вопросы решал Рабле, — шутил Дмитрий.

Он, заметив Андрея, подошёл к нему и сразу стал серьёзным.
— Не надо, не благодари, Андрей, — остановил он друга. — Я всё знаю про Микушевича. Понимаю, — это твой человек. А я на одной из его лекций просто мозги сломал…
— Как это? Поясни... — растерянно спросил Андрей.
— Я понял на той лекции, что ученик только тогда становится Мастером, когда напишет свой первый шедевр… И с тех пор я не могу больше писать…

— Ты хочешь написать шедевр? — воскликнул Андрей.

— А кто не хочет, скажи!

— Ты хочешь написать шедевр сразу и молодым? Разве такое возможно, Дима?

Дмитрий пожал плечами.

— Дима, я сегодня уеду. Я нашёл ответ на вопрос, который меня очень волновал в последнее время…

— Какой же?

— «Делай, что хочешь, если твои желания благородны и возвышенны!». Делай, что хочешь! Понимаешь?!

— А-а-а… Понятно. А всё остальное тебе уже не интересно разве? — поинтересовался Дмитрий.
— Прости. Уже не интересно… — подтвердил Андрей. И, помолчав немного, продолжил, — но, если тебе нужна будет помощь, ты пиши или звони. Может, таким образом, я поучаствую в творческих заданиях… — добавил он.

Друзья обнялись. Вечером Андрей покинул лагерь. Он понял, что будет делать дальше. Он шёл к электричке и вспоминал свои строчки из «Путешествия на Страшный Суд»:

«Я видел своё будущее: в нём
Моим победам не было границ –
Я на вершине славы жил. И днём,
И ночью денег, толп, оркестров, лиц
Меня не покидала кутерьма.
Никто не мог меня не полюбить,
И я был вхож почти во все дома…
Но мне такая жизнь мешала… Жить…»

«Вот именно, — говорил он сам с собой, — такая жизнь мешает жить. И не только жить мешает, но и творить — мешает!»

…Андрей уже несколько лет работал в международной компании. Он много путешествовал по миру, посещал музеи и театры в разных странах, много читал.

Роман Рабле после памятного творческого лагеря занял своё место на полке его большого книжного шкафа. Когда его спрашивали, как ему удаётся всё успевать, он отшучивался:

— Читайте Рабле…

В редкие минуты отдыха он писал, вернее, по-прежнему «рисовал соцветьем слов». Желание славы давно не волновало его, но мечта стать Мастером и написать свой роман, искренний, «с неповторимостью строк без капли фальши», не покидала его.