Подожди меня на орбите

Говорят, когда человек умирает, то он не исчезает из нашего мира. Он просто поднимается выше, высоко-высоко в небесную высь — туда, где темнота кажется бесконечной, нескончаемой, лишённую живости, но на самом деле та вся усыпана россыпью света. Люди называют это звёздным небом и придумывают красивые слова, чтобы не бояться неминуемой смерти: мол, каждый из нас однажды станет звездой.

Все мы однажды умрём, и это неизбежно, как бы нам ни хотелось, но её невозможно отсрочить. Кто-то умирает от болезни, кто-то в результате несчастного случая, кто-то просто от старости, а кто-то и собственноручно лишает себя жизни. Чья-то смерть наступает раньше, а чья-то позже. Сколько Бог даст нам лет — столько мы и проживём, если, конечно, человек не решит умереть преждевременно. Жизнь и смерть — это две части единого целого; без жизни не существует смерти, а без смерти не существует жизни. Их нельзя отделить друг друга, как белок от желтка. Это факт.

Я не знала, правду ли говорят взрослые. И эта мысль вызывала во мне всегда необъяснимый животный страх.

В детстве мне часто говорили, показывая на ночную гладь: «Смотри, Катюш, вон новая звезда загорелась — значит, кто-то ушёл, но теперь он там, наверху, в лучшем мире». Я кивала, хотя внутри всё неприятно сжималось, потому что всё это звучало слишком красиво для чего-то такого страшного, как смерть. В голове просто не укладывались слова «красота» и «смерть» вместе, они были несопоставимы лично для меня, являясь антонимами.

А ещё я думала: если звёзды — это действительно человеческие души, то почему они не падают(то, что мы называем звездопадом, на самом деле является падающими метеорами)? Ведь люди не умеют держаться вечно, они совершают ошибки, порой непростительные, ломаются. Мы спотыкаемся. Мы падаем. Всегда падаем. Тогда почему звёзды висят в небе так спокойно, будто их больше ничего не тянет вниз? Почему? Или… они уже падали, просто мы этого не видели? И если они всё же срываются с тёмной небесной мантии, то что же происходит с человеческой душой в итоге? Она сгорает, подобно падающему метеору? Но... тогда получается, что душа мучается в агонии, перед тем как кануть в небытие... и почему же тогда говорят, что они попали в лучший мир, если они всё равно страдают? Не лучше ли простое небытие, чем звёздная тюрьма? Нет, это не тюрьма. Если звезды — это люди, то получается, что небо — это огромное кладбище, которое мы привыкли называть красивым словом. Любуясь звёздами, загадывая желания, мы даже не задумываемся, что смотрим на чьи-то жизни, остановившиеся навсегда.

Мою подругу, Настю, всегда тянуло к ночному звёздному небу. Даже не знаю, как подобрать слова. Понимаете, оно ей не просто нравилось, не просто считала его красивым. Её... как будто тянуло туда, как если бы кто-то звал Настю по имени. И она охотно откликалась. Настя могла часами разглядывать звёзды, выискивая в них что-то своё. Поднимала руку высоко вверх, показывала на небольшую точку яркого света и шутя рассуждала о возможной прошлой жизни звёзд.

Мы частенько забирались с ней на крышу старой девятиэтажки, где вид на ночное небо был... думаю, для Насти крайне изумительным. Лифт не работал, поэтому поднимались мы по скрипучей тёмной лестнице. С каждым шагом по ней всё больше ощущался запах чего-то затхлого, похожего на гнилое мясо... первое время он вызывал у меня жуткий дискомфорт, в отличие от Насти(никогда не понимала, как её не тошнило. Запах был жутчайший. Так ещё и шла она с улыбкой до ушей, ни разу не поморщившись), но со временем запах гнили стал чем-то родным и обыденным. Настя всегда шла впереди, покачивая бедрами и напевая незамысловатую мелодию собственного сочинения. И слушая её, я часто ловила себя на мысли, что Настины незаконченные песни звучали даже гораздо лучше, чем завирусившиеся глупые треки из интернета.

Наверху мир всегда ощущался другим. Он был гораздо тише и умиротворённее, чем там — внизу. Шумный городишко оставался далеко под нами вместе со своими проблемами, разочарованиями, несправедливостью и болью. Здесь царили лишь дружелюбный ветер, холодный бетон и бескрайнее небо. Отсюда ни хотелось уходить. Хотелось прирасти к крыше, лишь бы не возвращаться в разочаровывающий мир.

Мы с Настей садились рядом с друг другом у края крыши, приобнявшись за плечи. Настя клала голову мне на плечо, а я зарывалась пальцами одной рукой в её длинные волосы. Они были очень мягкими, приятными на ощупь. Будто бы я трогала нежное облако. Происходило это всё как-то само собой. Просто. Я смотрела перед собой... не знаю куда. В пустоту? В тёмную пустоту, в которой сияют чьи-то несчастные души. Не скажу, что ночное небо вызывало во мне какие-то положительные чувства, какой-то дикий восторг. Но и отрицательных тоже не испытывала. Мне просто было спокойно, не более.

Настя же смотрела иначе. Я каждый раз это замечала. При взгляде на звёзды, её глаза становились более глубокими, цепкими, внимательными, будто она видит за этими одинокими белыми огоньками что-то большее, понятное только ей. Как я упоминала раньше, Настя могла часами смотреть на звёзды, и сколько бы времени не проходило, ей это занятие нисколько не надоело. Даже не знаю, что она в них такого приметила? Звёзды, как звёзды. Но для Насти они были словно маяком, к которому она тянулась. Помню, когда нам было лет так по пять, Настя постоянно гордо кричала, что станет космонавтом и будет путешествовать по звёздным галактикам. Даже, если так можно сказать, «тренировалась». Удивительно, как она только шею не свернула себе. Вот так чудо света. Не уж то Бог уберёг? Хм... не знаю.

— Там точно есть жизнь, — говорила она тихо, не отрываясь от неба. — Ну не может быть, чтобы всё это было просто так. Зуб тебе даю!

Я не спорила. С ней вообще не хотелось спорить, да и смысла особого не было. Настя была такой же упёртой, как баран. Если она в чём-то особенно убедится, то упрётся «рогами» в стену и всё. Как об стенку горох. Ты ей слово, а она тебе целую оду начнёт вещать. Знаете, лучше уж психику сохранить, поверьте, в жизни не раз пригодится.

Настя поджимала ноги, обнимала их руками и начинала говорить быстрее, с этим своим странным огнём в голосе:

— Мы вырастем и полетим туда. Вот серьёзно! Найдём способ. Снимем клип прямо в космосе. Представляешь, как круто будет? Я напишу текст, ты будешь рядом… — она смеялась, тихо, искренне. — И мы обязательно потанцуем с инопланетянами. И запишем трек. Самый что ни на есть настоящий!

Я поворачивалась к ней и просто смотрела. Она всегда говорила с такой интонацией, словно всё уже давно решено. Будто у нас нет другого варианта. И не будет.

— А если они окажутся страшными? — однажды спросила я.

— Тогда ещё лучше! — сразу ответила Настя. — Значит, это будет самый крутой клип!

И снова этот смех. Тёплый, живой смех. Такой, от которого внутри становится спокойно.

Иногда Настя резко замолкала, доставала телефон или свой старый блокнот и начинала быстро писать пришедшие ей в голову строчки.

— Подожди, Кать… мысль убежит, — шептала она.

Я в такие моменты не отвлекала её. Просто смотрела на неё. На её лицо, на глаза, в которых отражались звёзды. И мне казалось, что она уже не здесь. Что какая-то её часть давно там, наверху, среди этого холодного света.

Мы были теми самыми странными девочками с одного двора, которые были не разлей вода. Окружающие нас совершенно не понимали, мы для них были чем-то вроде диковинных зверушек. Мне не нравилось, что на нас смотрят как на мартышек в зоопарке, это всегда так раздражало неимоверно... вот честно, будто мы реально инопланетянки какие-то. Местные пацаны часто нас пытались как-то задеть, в спины камни бросали, пускали слухи, что мы вообще не дети, а монстры из пробирок, которые сбежали из лаборатории. Честно, хотелось врезать этим «гениям», но разбираться с их разгневанными мамашами совсем не хотелось. Жить же спокойно не дадут, съедят с потрохами. Поэтому приходилось держать руки при себе, хоть это и было трудно.

Часто я слышала за спиной:

— Смотрите, опять эти долбанутые идут!

Я никогда не оборачивалась, хотя внутри меня рвал и метал разъярённый дьявол, жаждающий крови. Настя бы, наверное, обернулась и что-нибудь сказала — с улыбкой, легко, так, что стало бы неловко уже не нам, а этим мелким недоразумениям. Но чаще она этого просто не замечала. Или делала вид, что не замечает. Настя была довольно неконфликтной девчонкой, легко прощающей обиды. Как она говорила, в мире и так много зла, зачем же ей самой тоже становится очередным злом, если можно просто хорошо относится к людям, а они в свою очередь также будут хорошо относится и к ней. Эта наивность, я была всегда уверенна, сыграет с ней не раз плохую шутку. Нельзя же так легкомысленно относится к жизни...

Мы действительно были… другими. Но я никогда не думала об этом, пока мне об этом не напоминали.

Мы просто были вместе.

С самого детства. Один двор, одни и те же качели с облупившейся краской, старое дерево у края площадки, асфальт, который летом становился тёплым, почти живым. Мы выросли здесь, но Настя всегда говорила, что это не наше место. Она вообще много чего говорила. Та ещё болтушка

— Слушай, а если уехать? — однажды сказала она, раскачиваясь на качелях так высоко, что мне становилось немного страшно за её жизнь. — Вот прям совсем далеко. К морю.

Я сидела рядом, на бордюре, и смотрела на неё.

— Просто уехать? — тихо спросила я.

— Ну да! — она засмеялась, как будто это самая очевидная вещь в мире. — Сядем на поезд, доедем, найдём домик. Маленький такой. С замечательным видом на звёздное небо… — она мечтательно закрыла глаза. — И дышится легко. Всегда.

Я тогда ничего не ответила сразу. Просто представила это. Не домик даже, не море… а именно это чувство — когда дышится легко. Без этого постоянного тяжёлого, необъяснимого чего-то внутри.

— Я бы хотела туда, — сказала я потом.

И этого для Насти оказалось достаточно. Она резко остановилась, спрыгнула с качелей, посмотрела на меня и улыбнулась так, будто я только что подтвердила какой-то важный факт.

— Значит, поедем!

У неё всё было очень просто. Если захотели — значит, будет. Она никогда не задумывалась над возможными трудностями. Казалось, их для неё не существовало. Но нам было всего по шестнадцать лет. У нас ничего не было: ни денег, ни какого-либо либо плана на дальнейшие события, ничего. Но Настю это не особо заботило, её впринципе мало что заботило. Она была очень целеустремленной и всегда достигала поставленной цели, несмотря на любые невзгоды и преграды.

Я не умела так, как она, и немного завидовала ей белой завистью.

Иногда она вдруг замолкала и ложилась на асфальт, глядя в дневное голубое небо.

— Мы вообще не отсюда, — сказала она однажды.

Я села рядом, склонив набок голову.

— В смысле?

— Ну… не из этого двора. Не из этого города. Мы просто пока тут. Временно.

Я повторила это про себя.

«Временно».

Это слово почему-то вдруг стало важным, как будто оно объясняло всё. Почему здесь бывает тяжело, почему хочется уйти, почему всё кажется не совсем реальным и фальшивым.

Я легла рядом с ней и тоже посмотрела вверх.

— Временно… — тихо сказала я.

С Настей всё было легче. Даже плохое казалось не навсегда. Потому что у неё всегда было это «потом». Море, домик, космос, песни — что-то впереди, куда мы обязательно дойдём.

Я часто сбегала из дома, когда мне совсем становилось слишком тяжело дышать рядом с людьми, которые вроде бы должны были быть семьёй, но никогда по-настоящему ею не становились. Я осиротела, когда мне было около трёх лет. Мало что помню из того периода, но ночью мне постоянно снился огонь, горящие фигуры, треск, разъедающий плоть, и крики. Душераздирающие крики, от которых я всегда просыпалась в холодном поту, чуть ли не задыхаясь. По щекам моим стекали дорожки солёных горьких слёз. Меня вскоре удочерили друзья моего отца. Люди неплохие, никогда меня не обижали, правда старались заменить мне настоящих родителей. Старались проводить со мной как можно больше времени, покупали дорогие игрушки, платья, но никакие подарки не могли спасти ситуацию. Эти люди все равно были для меня чужими, каждый раз, когда я находилась с ними в одном помещение, когда они с омерзительной заботой начинали спрашивать, как прошёл мой день, внутри меня что-то болезненно сжималось, не давая дышать. Нельзя заменить родителей, как не старайся. Не купишь доверие ребёнка дорогими подарками, которые никак не вернут любимых маму и папу. И ноги сами несли меня туда, где было хоть какое-то чувство покоя — на крышу старой излюбленной девятиэтажки.

Я садилась на край, подтягивала к себе колени и смотрела вперёд, не видя ничего перед собой, голова была пустой, ватной, и почти всегда я знала, что она придёт, потому что Настя всегда меня находила, как будто чувствовала, где я, даже если я сама до конца не понимала, зачем сюда пришла.

У неё дома тоже была напряженная атмосфера. Она жила с бабушкой, и между ними всегда были крайне натянутые взаимоотношения, как тонкая нить, которая вот-вот порвётся. Часто ругались из-за музыкальной школы, которую Настя норовилась бросить. Её бабушка этим была глубоко возмущена, часто на этой почве случались конфликты. Музыкалка постоянно становилась яблоком раздора. Господи, их даже во дворе было слышно, что даже случайные прохожие невольно оборачивались, если проходили мимо нашего двора. И бабушка и внучка были упрямы, сразу видно, в кого Настя пошла, обе стороны ни хотели уступать друг другу. Страшное противостояние, ужасающее своей громкостью, но при этом они всё равно держались друг за друга, хотя, кажется, обе не знали, как это делать правильно.

Настя садилась сзади меня, обвив мою шею руками, долго молчала, что для неё было редкостью, а потом вдруг начинала говорить — и именно в такие моменты я начинала бояться, потому что Настя становилась другой. Не громкой, не смеющейся, не той, что тянет меня за руку куда-то без причины, а тихой и слишком серьёзной, будто внутри неё открывалось что-то глубокое, куда я не всегда хотела заглядывать. Серьёзная Настя всегда вызывала во мне липкий страх.

— Знаешь, — говорила она, глядя в небо, не моргая, — мой папа сейчас там.

Я переводила взгляд вверх, туда, где были звёзды, и каждый раз чувствовала, как внутри становится холоднее.

— Он стал звездой, — добавляла она спокойно, будто это не теория, а факт, который не нужно доказывать.

Я всегда спрашивала, почти одинаково, тихо, немного неуверенно:

— Ты правда в это веришь?

Она кивала, не отрывая взгляда.

— Да.

И в этом «да» не было ни сомнения, ни попытки себя убедить — только какая-то странная уверенность, от которой становилось не по себе. Настя могла замолчать на несколько секунд, а потом вдруг улыбнуться, привычная Настя возвращалась на своё место.

— Я к нему полечу, — говорила она уже легче, с этим своим привычным огоньком. — Буду летать по орбите, представляешь? Как спутник. Или нет, лучше исследователем стану! Проверю, есть ли на Марсе жизнь. Все такие: «Нет, нет», а я такая: «Сейчас разберёмся».

Она смеялась, и её смех немного снимал напряжение, но не до конца, потому что я помнила, с чего всё началось.

— Только не думай, что я тебя оставлю, — добавляла она, вдруг поворачиваясь ко мне, уже серьёзно, но по-другому. — Ни за что. Мы вместе полетим. Или уедем. Далеко-далеко. К морю. Помнишь, я же обещала.

Я кивала. Конечно, я помнила.

— Там будет легче, — продолжала она, уже мягче. — Там всё будет по-другому.

Я снова смотрела на неё, потом на небо, потом куда-то между этим всем, и пыталась поверить так же, как верит она, потому что когда Настя говорила, казалось, что у нас правда есть это «потом», в котором нет ни тяжёлого дома, ни чужих людей, ни этого чувства, что ты не на своём месте. Настя была зарядом оптимизма, которого мне очень не хватало.

Но счастье не может длиться вечно. Наступает тот момент, когда сердце по-настоящему сковывает отчаяние.

Больницы я всегда боялась, но не из-за резкого запаха лекарств и не из-за нервирующих зеленоватых стен — хотя они давили сильнее, чем любые слова, — а из-за тишины, которая там была какой-то неправильной, звенящей, слишком тяжёлой, с чувством явной недосказанности.

Когда я вошла в палату, мне сначала показалось, что я ошиблась дверью. Всё было слишком спокойно. Слишком тихо.

Настя лежала на кровати, укрытая тонким одеялом, и казалась какой-то… маленькой. Слабой. Совсем беспомощной. Не такой, какой я её знала. Где же та яркая девчонка с горящими глазами и заразительной улыбкой? Где?! Но стоило ей повернуть голову и увидеть меня — всё сразу стало на свои места.

Она улыбнулась, так же, как всегда. Будто мы сейчас не в больнице. Будто всё нормально. Будто она не доживает свои последние дни.

— О, ты пришла, — сказала она тихо.

Я подошла ближе, почти не чувствуя ног, скрупулёзно села рядом и взяла её за руку. Её пальцы были холоднее, чем обычно, и от этого мне стало особенно плохо. Я пыталась что-то сказать, но не смогла. Понимаете, не могла. Слова просто не выходили из горла.

И тогда я заплакала. Заплакала горько, во весь голос, с каждым мгновением всё сильнее и сильнее, совершенно не сдерживаясь, потому что держать всё в себе совершенно уже не получалось. Плач мой напоминал скуление щенка, я даже мысленно испугалась, действительно ли это я? Но мне уже было плевать. Получается, так себя ощущают люди, когда знают, что в любой момент могут потерять дорогого человека?

Настя чуть сжала мою руку, слабо, но уверенно.

— Эй… — она улыбнулась, чуть морщась от боли, но всё равно улыбаясь. — Ну ты чего, Катюш…

Я покачала головой, даже не пытаясь объяснить. Потому что объяснять было нечего.

Она смотрела на меня внимательно, как будто запоминала каждую мою черту.

— Не плачь, — сказала она мягко. — Я же с тобой.

И от этих слов стало ещё больнее, потому что я не знала, как долго это «с тобой» продлится.

Она перевела взгляд куда-то в сторону, на окно, за которым было бледное, дневное, почти пустое небо. Помолчала немного. А потом вдруг тихо добавила, уже почти шёпотом, но с тем самым знакомым огоньком, который не исчез даже сейчас:

— Но кто-то же должен уйти в полёт…

Я резко посмотрела на неё, в глазах моих вспыхнули и боль и гнев одновременно.

— Не говори так, — выдохнула я, стиснув зубы.

Она только слабо усмехнулась.

— Ну а кто, если не я? — сказала она легко, будто это шутка. — Ты же знаешь, я с детства хотела в космос... хах... смешно, не находишь?

Я крепче сжала её руку чуть ли не до боли, сама того не замечая.

— Мы вместе должны были, — тихо сказала я.

Настя повернула голову ко мне. В её глазах всё ещё было это тепло. И что-то ещё… спокойствие, от которого становилось страшно.

— Значит, ты потом, — ответила она. — Догонишь.

Я отчаянно замотала головой.

— Нет.

Она не стала спорить. Просто чуть сильнее сжала мои пальцы — насколько у неё хватало сил — и улыбнулась.

— Я никуда не денусь, — сказала она. — Буду там. Сверху. И буду смотреть, как ты тормозишь и боишься каждого чиха.

Я невольно всхлипнула сквозь застывшие в глазах слёзы

— И бесить тебя, — добавила она чуть тише.

На секунду мне показалось, что ничего не изменилось. Что это просто один из наших разговоров. Что сейчас мы встанем, уйдём отсюда, поднимемся на крышу девятиэтажки, и всё снова станет нормальным. Но её рука в моей ладони была слишком слабой. И я тогда впервые по-настоящему поняла, что значит «потом».

***

Настя не умерла. Нет. Она просто… стала звездой. Правда ведь? Да? По другому же быть не может? Скажите, что это так.... пожалуйста...

Я смотрю в небо и каждый раз нахожу её. Я просто знаю, что это Настя. Уверенна, что это она. Вон та, яркая, чуть теплее остальных, будто живее — это она. Это не какая-то там известная звезда. Это Настя. Моя Настя. Она светит даже ярче полярной звезды, как будто старается. Как будто хочет, чтобы я точно не перепутала её с любой другой. Иногда мне кажется… она улыбается. И эта улыбка словно греет меня изнутри, даже через весь город, даже через километры, даже сквозь время.

В тридцатую ночь мне приснился космос. Знаете, не такой, как в фильмах. Не холодный, пустой, безжизненный. Он был… живой. Тёмный, но совсем не страшный. Глубокий, но не давящий. Он будто обнимал меня, держал, будто я шла по поверхности, которой на самом деле не было. Под ногами была сияющая субстанция — мягкая, как вода, только она не проваливались. Она удерживала меня, и от каждого моего шага расходились тихие волны, как будто я ступала по гладкой, сияющей поверхности, по самой настоящей звёздной глади. Вокруг меня были они. Человеческие души.

Сначала я не понимала, что это они. Просто силуэты, лёгкие, почти прозрачные, будто сотканные из света. А потом я заметила: их тела усыпаны крошечными, мерцающими звёздами. Каждая точка света — будто кусочек неба ожил. Они двигались размеренно, будто наслаждались этим странным миром. Они разговаривали, смеялись тихими переливами, которые не слышны ушам, а ощущаются прямо изнутри тебя.

Они не выглядели потерянными. Не выглядели мёртвыми. Они были живыми. Просто не в том привычном нам понятии. Я стояла, не веря, что всё это происходит со мной. Не веря, что я вижу их, что они настоящие, я не хотела верить, что это просто плод моего воображения, мне хотелось, чтобы это всё оказалось реальностью. Я пыталась вникнуть во всё, что происходило, но каждое мгновение было полным удивления, тепла и странной, лёгкой грусти.

И вдруг я увидела её. Настя. Сначала — как вспышку света, чуть ярче остальных, как будто солнце решило заглянуть в этот маленький уголок космоса. А потом я увидела знакомые черты: её улыбку, глаза, которые всегда сверкали от огня идей и смеха, то особенное выражение лица, которое делало всё вокруг светлее. Она стояла чуть в стороне, и её свет был тёплым, мягким, живым. Как раньше, когда она тянула меня за руку, и мы вместе смеялись на крыше или во дворе.

Я не думала, не раздумывала ни секунду. Я рванула к ней.

— Настя! — крик мой сорвался, и я почувствовала, как бешенное сердце готово выскочить из груди.

Настя услышала.

Она повернулась, улыбнулась так же, точно так же, как всегда. Я врезалась в неё, обнимая крепко, отчаянно, будто боялась, что если отпущу хоть на секунду, она снова исчезнет. Но она была здесь. Здесь со мной.

— Я нашла тебя… — прошептала я, уткнувшись в её плечо. — Я не хочу обратно… слышишь? Не хочу...

Её руки обняли меня в ответ мягко и нежно.

— Эй… — сказала она тихо, чуть улыбнувшись. — Ты чего…

Я только сильнее прижалась к ней.

— Я останусь с тобой, — выдохнула я, и это звучало почти мольбой. — Можно? Пожалуйста…

Настя на секунду замолчала, а потом её руки сжались чуть крепче. Я почувствовала, что ей тоже не хочется отпускать меня, но потом она отстранилась, совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть мне в глаза. И в её взгляде было всё: тепло, свет, покой и уверенность.

— Ещё нет, — сказала она.

Я нервно покачала головой.

— Нет, я не хочу… я не смогу…

Она коснулась моего лица, легко, почти невесомо, моё лицо прошибло табуном мурашек.

— Сможешь, — тихо сказала она. — Ты всегда могла. Просто не верила. А нужно верить, Катюх!

— Не уходи, прошу… — прошептала я.

— Я не ухожу, — сказала она мягко. — Я просто… здесь.

Я замотала головой, не веря своим ушам и глазам, чувствуя, как всё внутри меня ломается, растекается болью.

— Я не хочу быть одна…

Она улыбнулась чуть шире.

— Ты и не одна, — ответила она. — У тебя ещё есть время. И… — её голос оживился, в нём появился тот самый огонёк, который я так любила, — слушай.

Я всхлипнула, но замолчала, вслушиваясь.

— Помнишь про мечту о домике у моря? — спросила она, и в её голосе звучала лёгкая радость, будто она уже одной ногой находится там.

Я кивнула, даже не сумев выдавить и слова.

— Сделай это, ладно? — сказала Настя. — Поезжай туда. Найди его. Чтобы окна были открыты… и чтобы ветер трепал волосы… и чтобы дышалось легко. А вид там будет просто изумительный! — Она закрыла глаза на мгновение, будто снова видела этот дом, этот маленький уголок счастья.

У меня задрожали губы, а слёзы снова покатились.

— И песни мои… — добавила она тише, почти шёпотом, чтобы только я услышала. — Не выбрасывай их. Спой их когда-нибудь. Пусть их услышат. Я же старалась, ты помнишь…

— Конечно… — прошептала я. — Конечно, Настя…

Она удовлетворённо кивнула, показывая большой палец вверх. И вдруг её глаза засветились ещё ярче, огонёк её характера снова взял своё дело.

— Тут правда круто, — сказала она почти смеясь. — Тут не страшно совсем. Тут так красиво! Сама же теперь видишь!

Я смотрела на неё, боясь моргнуть.

— И знаешь что? — она наклонилась чуть ближе, как будто делится большим секретом, — пришельцы правда есть.

Я уже и не понимала, смеяться или плакать.

— Правда? — тихо спросила я.

— Агась! — она широко улыбнулась, довольно прищурив глаза. — Такие зелёные. Маленькие, миленькие булочки!

Я тихо рассмеялась, прикрыв рот руками.

— А ещё, когда звёзды падают… — продолжила Настя, глядя куда-то вдаль, вверх, на необъятное небо, — это не глупые метеориты. Это зверюшки. Звёздные зверюшки. Они бегают, играют, иногда падают вниз.

И вдруг я услышала смех. Лёгкий, звонкий, детский, такой ясный, что сразу захотелось улыбнуться.

Я повернула голову и увидела их. Маленькие, полупрозрачные, сияющие ребятишки. Они бегали, прыгали, толкали друг на друга и смеялись. Казалось, что их энергия делает пространство ещё ярче, а мерцающий свет вокруг рассыпался на миллионы маленьких искр. Один мальчик разогнался, подпрыгнул и вместе с другим улетел вниз, прямо в мягкое сияние под ногами.

Я резко вздохнула.

— Настя… — голос дрогнул. — Они…

Но она только рассмеялась.

— Да не бойся, — махнула она рукой. — С ними ничего не будет.

Но я всё равно продолжала смотреть вниз, спокойствие Насти на меня не передавалось.

— Они упадут на облака, — продолжила объяснять Настя, будто это самое обычное объяснение. — Они мягкие, как подушечки.

Я перевела взгляд на неё.

— А потом?

Она пожала плечами, улыбаясь.

— А потом их дядя Боря обратно принесёт.

— Кто?.. — я моргнула, не сразу поняв.

— Дядя Боря. Он тут… типа следит за всем. Чтобы никто не потерялся, не застрял где-нибудь.

Я хмыкнула сквозь слёзы.

— Дядя Боря?..

— Ну а что? Имеешь что-то против Борисов? — она засмеялась. — Нормальное имя. Он добрый. Немного ворчит, как старый дед, но всегда помогает.

Я снова посмотрела туда, где только что исчезли дети. И почувствовала, как внутри отпускает напряжение. Здесь правда ничего страшного не может случиться.

Настя крутанулась на месте, раскинув руки в стороны, и смеялась.

— Подожди, подожди… ты ещё не видела главное, — оживилась Настя и потянула меня за руку. Я даже не успела ничего сказать, как она резко закружила меня в атмосфере, легко, почти невесомо.

Мир вокруг сдвинулся, поплыл, будто сам подстраивался под её движение. Звёздная гладь под ногами засветилась ещё ярче. Всё вокруг двигалось вместе с нами — грациозно, размеренно, будто космос включился в этот танец. А главное — моё тело вообще не ощущало никакой тяжести, словно Настя меня не кружила вокруг, а я находилась в состоянии покоя. Это было так необычно. Я смеялась сквозь слёзы, сама не понимая, как это возможно.

— Видишь? Тут можно танцевать, как хочешь и сколько хочешь. Никто не устанет!

Мы остановились только тогда, когда я уже почти потеряла ощущение, где верх, а где низ. Падения не было. Я просто осталась стоять.

— Тут вообще странные вещи происходят, — продолжила она, держась за мои руки. — Иногда появляются дорожки из света. Прямо в никуда. Если по ним идти, можно попасть в чьи-то воспоминания.

— Воспоминания?.. — тихо переспросила я.

Она кивнула.

— Да. Как будто чужая жизнь. Ты идёшь — и вокруг всё меняется. Дворы, комнаты, лица… — Настя на секунду замолчала. — Я один раз нашла нашу крышу.

У меня перехватило дыхание.

— И?..

— И ты там была, — сказала она мягко. — Сидела, как обычно, и смотрела в небо, это вроде бы весной было.

Я потупила взгляд и сжала её пальцы, и на мой невинный жест она снова улыбнулась.

— А ещё тут есть такие прикольные штучки… — оглянулась она, ища их глазами. — Смотри!

Рядом вспыхнула тонкая линия света, как нитка, натянутая в воздухе. Настя осторожно коснулась её пальцем. Нить дрогнула. И вдруг зазвучала тихая, едва уловимая музыка, но она была мне знакома... казалось, в далёком детстве кто-то её мне напевал...

Я замерла.

— Это песни, — сказала Настя, — несбывшихся надежд. Они принадлежат разным людям, у каждого своя неповторимая, ни на что непохожая мелодия. Можешь дотронуться до них, не боись, не кусаются!

Я не решилась. А она снова рассмеялась:

— Ты всё такая же трусишка!

И вдруг она замолчала, а потом посмотрела куда-то за моё плечо. Её лицо засветилось ещё сильнее, а на лице расцвела искренняя детская улыбка. Я обернулась, но никого не было. Когда снова посмотрела на неё — она уже махала кому-то рукой.

— Мне пора, Катюш, — сказала она тихо, с лёгкой грустью и привычной улыбкой.

—Нет… — выдохнула я, пытаясь схватить её за руку.

Но Настя уже отступала назад.

— Я буду за тобой наблюдать, — добавила она. — Обещаю.

Я протянула руку, но не смогла дотронуться до Насти. Моя рука прошла сквозь неё.

— Не забывай меня, хорошо?

Я не ответила. Льющиеся водопады слёз мешали, я стала немой, словно рыбка.

Она развернулась и свободно побежала, оставляя позади себя всю тяжесть мира, к кому-то вдали, к кому-то, кто ждал её.

И тогда я увидела его. Мужчина, чуть выше её. Силуэт мягкий, светлый, словно сотканный из того же света, что и она. Он ждал, нежно улыбаясь.

Настя радостно подбежала к нему, и они крепко обнялись, звонко смеясь. Они счастливы. По-настоящему счастливы.

Я стояла и смотрела, не двигаясь, пока их силуэты постепенно растворялись в небесной глади.

И тут я резко проснулись. Всё мое лицо было в слезах, сердце болело, но я знала: она там. Моя Настя там...

***

Сентябрьская ночь была холодная, но тихая. Ветер лёгкими призрачными «пальцами» пробирался сквозь мои волосы, играясь с ними, развевая их, а город подо мной будто замер, такой усталый и сонный. Я сидела на краю крыши девятиэтажки, закутавшись в куртку, покачивая ногами в воздухе. Сердце всё ещё колотилось, хоть и прошло уже полмесяца после того прекрасного сна, и где-то глубоко внутри горела маленькая, но уверенная надежда.

Я достала из кармана три шоколадные конфеты — вчера купила их специально. Одну я развернула и съела за себя. Горько-сладкий вкус растекся по языку, согревая больше, чем куртка. Вторую и третью я держала в руках немного дольше, потом тихо развернула одну из и съела за Настю. За Настю, которая теперь была там, среди звёзд, смеясь и кружась в бесконечном космосе; и последнюю за нас — за наши мечты, за обещания, которые мы давали друг другу, держась за руки и глядя в небо.

Вчера я купила билет на поезд. Совсем скоро я уеду. Уеду туда, куда мы всегда мечтали: туда, где море пахнет свободой, где ветер дует в лицо и где есть маленький прибрежный домик. И я знаю, что там я смогу жить нашими мечтами. Нашими с Настей. Её песнями, которые ещё прозвучат, когда-нибудь. Часть денег я своровала у своих приёмных родаков, часть — честно заработала своим трудом. На жизнь в другом городе хватить должно, пока там не найду себе работу. В учёбе, может быть востановлюсь, но не сейчас, потом. Знаю, что поступаю нехорошо, мне даже стыдно за кражу у людей, которые старались для меня стать хорошими родителями, но если я хочу вырваться из оков прошлого и исполнить наши с Настей мечты — то другого выхода нет. Я обязательно извинюсь перед ними в прощальной записке, объяснив ситуацию, надеюсь, они смогут меня понять, если действительно любят.

Я глубоко вдохнула. Ночное небо было усыпано светом. Каждая звезда, казалось, улыбалась мне. И вдруг я заметила: одна звезда мерцала ярче всех остальных. Долго-долго, будто специально для меня. Она то тускнела, то вновь загоралась с новой силой, словно махала рукой, словно шептала: «Не бойся. Всё будет хорошо». Настя...

Я тихо прошептала:

— Спасибо, Господь, за Настю. За такую замечательную подругу.

Ветер подхватил мои слова и унёс их куда-то далеко. Я закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо здесь, на холодной крыше, и снова посмотрела на светящееся небо.

Когда-нибудь я тоже попаду к ней на орбиту. Когда-нибудь я снова окажусь там, среди светящихся зверьков, человеческих душ, зелёных пришельцев и всех этих чудес, что Настя показывала мне. Но не сейчас. Сейчас я буду здесь. Сейчас я буду жить. Сейчас я буду идти к нашим мечтам, несмотря ни на что.

И вдруг мерцание звезды стало ещё ярче, как маленький привет от Насти, как обещание, что она рядом, даже если далеко.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло медленно разливается по моему телу, и тихо сказала в пустоту:

— Ещё увидимся, Настенька…