Подснежники

Отличный апрельский денек в Горном Алтае! С чего меня понесло сюда в апреле, да еще первого числе? Так звезды встали. Точнее — так шлея под хвост начальнику зашла и он дал мне отпуск. Я работаю в рекламе, на холодных обзвонах. Вообще-то работа для молоденьких девочек и мальчиков, а мне тридцать пять лет, но… обстоятельства так сложились. И вообще, кризис среднего возраста.

На предыдущем месте работы психанул и высказал управляющему банка все, что я думаю о нем, о его банке, о его методах руководства коллективом. Получилось примерно так, как в клипе Шнура — вот один в один.

Как результат — вылетел с волчьим билетом. Не смог устроиться ни в один банк, ни в одну контору, которая занимается финансами. Никем и ни на какую должность. В одном банке мне заявили прямо:

— Мы тебя даже клинером не возьмем.

Устроился в захудалое рекламное агентство — три калеки на четыре телефона. Но начальник с большими амбициями, и считает себя гением маркетинга. Такой холеный, с сытыми щечками и уютным пузиком. Юмор у него зубодробительный, даже я бы сказал, специфический. Когда слышал его любимую «шутку»:

— Менеджер спонсирует маркетинг, — и громкий гогот, то каждый раз у меня сводило зубы.

А в отпуск он меня отправил по простой причине: взял на мое место свою перекачанную силиконом любовницу, но увольнять пока не решился.

— Ты понимаешь, а вдруг у нее профессиональное выгорание произойдет? — сказал он. — Так что через пару недель возвращайся, если что — выйдешь на работу.

Я посмотрел на него и для себя решил: уж лучше в курьеры подамся. Работа тяжелая, смены по двенадцать часов, но зарплата будет полностью зависеть от моей расторопности.

А пока плюнул на все и поехал на Алтай — автостопом, без всякой помпезности. В горы. Можно было, конечно, забронировать места в Манжерок. Но — пятизвездочный отель не по карману, и ритм дорогого горнолыжного курорта как-то не прельщал, особенно, после людной Москвы.

Вообще хотелось прийти в себя после тяжелого периода в моей жизни. Ладно, работа, я еще про развод молчу. Развод тоже был тяжелым. Не в материальном плане, а чисто в моральном. Я был влюблен так, что даже фамилию жены взял, хотя моя была куда благозвучнее. Теперь я — Дудкин.

— Ну милый, ну это так красиво: Константин Дудкин, — мурлыкала моя, теперь уже бывшая, когда еще только подавали заявление в ЗАГС.

Потом посмотрела на меня своими огромными фиалковыми глазами и будто нечаянно откинула за ухо светлый локон. И я согласился.

Прожили три года и возненавидели друг друга. С тех пор я сторонюсь блондинок. А фамилию жены оставил и теперь отношусь к ней с юмором — как к напоминанию о своей глупости…

Сейчас на Алтае народу не так много, как будет летом, спокойно — абсолютный не сезон. Машин на Чуйском тракте нет — гололед, люди не рискуют. Большую часть дороги шел пешком. Останавливался на ночь либо в придорожных гостиницах, либо ночевал у костра в спальнике и в палатке…

Я уже почти подошел к навесному мосту перед монастырем — это в Чамале — как вдруг подскользнулся. Упал на спину, плашмя, на рюкзак, проскользил пару метров, успев подумать: «Как-то совсем без позитива — ногами вперед»…

Собственно, встал, отряхнулся, проверил рюкзак. Продуктов почти не осталось. Хлеб смял в комок. Чипсы вообще раздавил в крошку. Вздохнул, высыпал содержимое пакетов птицам. Пакеты сжег тут же, подумав: «Экология наше все».

Не расшибся, и отлично! Отделаюсь парой синяков.

Посмотрел на длинный навесной мост, решил отложить переход через Катунь на завтра. В монастырь очень хотелось заглянуть, но тоже не сегодня, поздно уже. Новодел, конечно, но место намоленное. Построен на острове Патмос в конце девяностых — начале нулевых годов, на месте снесенного в тридцатые годы скита.

Я поднес руку к глазам, напряг зрение… Странно, но никакого монастыря на том берегу, по другую сторону навесного моста, я не увидел. И моста тоже не было.

Странно…

Снесло ледоходом?

Вроде не слышно было.

Сбился с пути?

Скорее всего.

Не беда, уточню дорогу в ближайшем населенном пункте. Там же пообедаю и, возможно, заночую. Хотя… как можно сбиться с пути прямо на тракте?!

До деревни дошел бодро. Домов много. Остальное как везде, обычный «комплект» соцучрежений: сельсовет, школа, милиция, фельдшерский пункт и магазин. На руке должны были уже запищать умные часы. Время ужинать. Глянул на запястье — экран черный, не реагируют. Разбил? Обидно, блин. Купил совсем недавно.

Я обычно ужинаю в пять вечера. Сейчас время около пяти. В любом случае, еды надо купить. Вот к магазину я первым делом и направился. Есть захотелось так, что свело живот.

Я был в этом поселке в позапрошлом году. Когда еще занимал должность начальника кредитного отдела.

Странно…

Насколько я помню, здесь должен быть небольшой гостевой домик, при нем кафе — таких гостиничных комплексов вдоль Чуйского и Чамальского трактов много. Но сейчас я его не видел, хотя тогда останавливался тут, прежде чем отправиться на Патмос.

Ладно, в принципе затарюсь в магазине и за деревней поужинаю. Костерок, котелок, сосиски, поджаренные над костром — романтика…

Открыл скрипучую дверь и едва не столкнулся с аборигеном этих мест. Абориген был пьяным и счастливым. Одет в фуфайку, шапку, на ногах кирзачи. Он окинул меня оценивающим взглядом и передумал выходить на улицу. Пропустив в магазин, мужичок вошел следом.

— Что, Васильич, забыл чего? — не оборачиваясь, спросила продавщица. Она стояла лицом к окну, перед небольшим зеркалом и накладывала макияж. Впрочем, макияжем я это бы не назвал, скорее — делала боевую раскраску. Тушь винтажная, «Невская» — я такие только в интернете видел. Продавщица плевала в коробочку, возила пластиковой щеточкой и обильно накладывала полученную субстанцию на ресницы.

Мне бы обратить внимание на полки, где кирпичами лежал хлеб — без упаковки, просто так, открыто. Заметить бы липкую ленту с прошлогодними мухами, свисающую с потолка. Глянуть на плакат с лозунгом: «Высокую культуру обслуживания советскому человеку гарантируем!». И еще бы не помешало внимательно рассмотреть улыбчивого продавца в белоснежном халате, изображенного на нем, красные весы с серпом и молотом по центру и магазинные полки, которые ломились от изобилия товаров. И тут же бы сравнить изображенное на картинке с окружающей меня реальностью.

Но нет, я, как с голодного мыса, сразу кинулся к продавщице, которая стола ко мне спиной.

— Можно гамбургер?!

Абориген в фуфайке прижал ладонь ко рту и, заржав сиплым, прокуренным голосом, прокомментировал:

— Из гамбургских у нас тут только петухи ходють! Вот ты, Валька, своего бывшего так, кажись, обзывала?

— Тебя забыла спросить, — огрызнулась продавщица, медленно поворачивая корпус.

Она поправила несвежий халат и уставилась на меня взглядом Сары Коннор, которая до последней капли крови приготовилась защищать человечество от Терминатора. Я невольно попятился.

Но она, тут же сменив гнев на милость и прилепив к лицу резиновую улыбку, спросила:

— Этого самого, герра из Гамбурга, нету. Но он обязательно придет, — говорила она со мной ласково-ласково — как с ребенком, или с дурачком. — Вы только пожалуйста не волнуйтесь. Что вам продать из нормальных советских продуктов?

Я обратил внимание на слово «советских», но подумал, что женщина или оговорилась, или у них, в деревне, такие приколы.

— Хлеб зерновой грубого помола, сосисек-гриль две пачки… нет, лучше четыре. Палку сервелата, пару банок консервированной кукурузы. Банку ананасов. Авокадо — пару штук. Да, ещё консервы рыбные. Лучше тунца. Если тунца нет то можно баночку осминогов или креветок. И чипсов — со вкусом бекона. И еще пару бутылок колы. Еще латте и пару хотдогов с кетчупом — сейчас поесть, — я заставил себя замолчать и подумал, что правильно когда-то мне бабушка говорила: ходить голодным в магазин — зря деньги потратить.

Тут старик в фуфайке заржал, опять в ладошку.

— Я из этого только слово «хлеб» понял! Каждый раз развлекаюсь над ними, цирк прямо бесплатный! — просипел он.

Продавщица Валя строго взглянула на старика и перечислила мне «импортозамещение»:

— Хлеб вчерашний, серый, по шестнадцать копеек. Килька. Шпик по-венгерски. Сухари. Сок томатный. Яблоки моченые. Хек замороженный. Сырок плавленый «Дружба», — не смотря на улыбку и ласковость, голос ее звучал как-то натянуто, да и движения казались деревянными.

— Хорошо, пусть будет килька, хлеб и шпик по-венгерски. Хека не надо, а вот сырков штук шесть положите, — я вздохнул, достал карточку, повертел ее в руках. — Терминал достаньте, пожалуйста, — попросил женщину, поискав глазами хотя бы какое-то подобие кассового аппарата.

Она зло зыркнула на меня, достала из-за прилавка видавшие виды счеты и бухнула их на стол. Пальцы с перстнями быстро постукали деревянными кругляшками, перегоняя их по металлическим прутьям.

Абак! Точно, так называют это приспособление. Или счеты? Или это одно и то же?

Поднял взгляд от щелкающих деревяшек на продавщицу Валю. Дама, что называется, в самом соку. Лет тридцати пяти, волосы огненно-рыжие, явно крашенные хной, химическая завивка. Раскраска боевая: голубые тени от самых ресниц до тонких, выщипанных ниткой, бровей. На губах розовая перламутровая помада, контур тщательно прорисован «бантиком». Я перевел взгляд на полки с товарами и обалдел, увидев ценник на водку: три рубля шестьдесят две копейки. И бутылка пузатая, отец рассказывал, такие «чебурашками» называли в народе. Рядом бутылка вина, этикетка «Солнцедар», цена тоже смешная — рубль семнадцать копеек.

— Миленько у вас тут, такое чудное ретро! — я улыбнулся, стараясь наладить контакт со странной продавщицей.

— Замужем я, — отрезала она, будто я к ней свататься собрался, и тут же скинула свое раздражение на другого покупателя:

— Что вылупился? — грубо спросила она аборигена в фуфайке.

— Так концерт бесплатный, — он хихикнул. — Щас будет продолжение.

И, посмотрев на меня с сочувствием, посоветовал:

— Бежал бы отсюда, паря, пока не поздно.

Мне бы прислушаться, но еда нужна, да и старик не вызывал доверия — слишком запитый, потрепанный. Я пожал плечами и, достав деньги, положил на стол тысячу рублей одной купюрой. Мельче просто не было. Продавщица осторожно, будто перед ней, как минимум, оружие массового поражения, отодвинула купюру газетой — от себя, подальше. Другая рука продавщицы Вали то и дело ныряла под прилавок. Если бы не общий абсурд ситуации, я бы решил, что она жмет тревожную кнопку.

Посмотрел на газету в некотором шоке: все-таки деревня всегда деревня, но не на столько же?! Газета называлась «Правда» и датировалась 1979 годом. Как вообще могла сохраниться? Пятьдесят с лишним лет пролежала тут, под прилавком, и мухи не съели ее? Как новенькая, будто вчера из типографии — до меня даже донесся запах свежей краски…

— Что, Валька, кнопку заело? Не летит твоя сорока за добычей? — хихикнул дед. — Зря ты ему глазки строишь, улетит в свою Москву и не вспомнит про тебя.

Продавщица Валя схватила с прилавка счеты и замахнулась на Васильича. Тот снова сипло заржал.

«Неадекватные они какие-то, — подумал я. — Действительно, пора делать ноги. Переночую в палатке».

Продавщица вдруг разозлилась, достала из-под прилавка жестяную коробочку, увенчанную красной кнопкой и с размаха стукнула по ней кулаком.

— Со связью, видать, что-то, опять на АТС обрыв, — сердито произнесла она и снова уставилась на мою тысячу.

Дед протянул руку, схватил купюру сухими пальцами и посмотрел на свет.

— Надо же, настоящая, — сказал он. — С водяными знаками. Во до чего аферисты дошли, совсем берега попутали! Где ж видано, чтобы купюры по тысяче рублей были?

— Положи, Васильич, а то с ним загремишь, — продавщица Валя, видимо, представив, что и она «загремит» тоже, отстранилась, задев спиной полку с томатным соком. Банки возмущенно звякнули.

Я поддернул лямки рюкзака, развернулся на выход, но покинуть магазин не успел — начался какой-то сюр.

Дверь распахнулась, в помещение вошел мужчина в черном костюме и широкополой шляпе. Поверх костюма — пальто, кожаное, тоже черное, не застегнуто. Лицом он один в один был похож на Индиану Джонса, только хлыста не хватало. И одновременно напоминал сразу всех агентов Смитов из «Матрицы»…

Мой мозг воспринимал детали как-то по-отдельности, в общую картину они не складывались.

— Добрый вечер! — человек в черном плаще и черной шляпе достал из кармана корочки, развернул их и ткнул мне в лицо. Все это сделал очень быстро, тут же жестом фокусника убрав документ в карман. Но я успел выхватить буквы: «КГБ СССР»…

— Положите свой рюкзак на пол и поднимите руки, — приказал гэбист но, вдруг спохватившись, представился:

— Майор Сорока.

— А что вообще происходит? Я что-то нарушил? — не хотел возражать, но «наезд» был, мягко говоря, странным. В голове крутились предположения: «Это у них грабеж такой? Разводят приезжих на деньги?»…

Но рюкзак снял.

— Документы, — потребовал человек.

Мне вот совершенно не вовремя вспомнилась трилогия «Люди в черном». Я подумал: «Сейчас в дверь войдет гигантский таракан и потребует у продавщицы Вали сахара». Представив реакцию Вали, рассмеялся.

— Отставить смех! — рявкнул «агент Смит». — Где вы там?!

Может, я слишком сильно упал, сейчас лежу там, на дороге у моста, в абсолютной отключке и все это — галлюцинация, бред?..

Но вместо инопланетянина в магазин вбежали двое, тоже в черном, на ходу пытаясь вытащить пистолеты из кобуры.

Не стал спорить, скинул рюкзак, достал из кармана паспорт и протянул капитану. Он брезгливо взял двумя пальцами документ, раскрыл его и прочитал вслух:

— Дудкин Константин, девяностого года рождения. Гражданин Российской Федерации, — стукнул паспортом по раскрытой ладони, глянул на меня испод полей шляпы и хмыкнул:

— Ну-ну…

Потом кивнул двум другим и те без слов поняли команду. Один натянул резиновые перчатки и аккуратно подхватил мой рюкзак. А второй, почему-то пинцетом, подцепил мою тысячу и сунул ее в металлический контейнер.

— На выход, — скомандовал капитан, указывая на дверь пистолетом.

«Бежать!», — запоздало застучало в висках.

Я протиснулся через дверь мимо КГБшников и дал деру. В самом прямом смысле этого слова, наплевав на рюкзак и паспорт.

Но — подсечка, я на грязной сельской дороге, руки заломлены за спину. Щелчок наручников на моих запястьях, повязка на глазах.

— Да вы что творите! — заорал, уже не помня себя от возмущения и попытался пнуть насевшего на меня человека.

Получилось, раздался стон и возглас: «Сука!»…

— Что творим? Шпионов ловим, — как-то даже по-будничному ответил майор Сорока. — Грузите его, товарищи.

Я снова дернулся. Услышал щелчок, и тут же острая боль прошила спину. Один из «встречающих» ткнул меня шокером в область поясницы. Я отключился, успев подумать: «Если это СССР, то откуда у них шокер? Их же еще не изобрели. Или изобрели?»…

Сознание включилось так же неожиданно, как выключилось. Я сидел, прижавшись к стеклу щекой. Повязка сбилась, но не стал показывать, что все вижу, и что вообще пришел в себя.

Люди, похитившие меня, мирно беседовали.

— Как не вовремя этот появился. С прошлой весны никого не было, и вот опять! — сердито произнес майор Сорока. — Как весна, снег только сойдет, они лезут и лезут. Сегодня уже третий, а день еще не кончился.

Голос у него был высоким, звонким, запоминающимся.

— Ведь так не вовремя, перед самой проверкой, — поддержал коллегу другой, слегка шепелявя. — Нам еще повезло сегодня. А вот ребята из первого отделения на такого монстра наткнулись, огреблись по по полной, пока скрутили его. Этот-то хлипкий, а первый вообще шкаф был. Я видел, как его привезли… Реально, он в двери боком проходил — плечи шире дверного проема. Ты видел его?

— Нет, занят был, не видел, — снова сказал майор Сорока. — Я второго оформлял. Тоже экземпляр еще тот! Таких к нам еще не попадало. Борода длинная, фиолетового цвета, волосы зеленые, штаны с такой мотней, будто он в них навалил. И шуба женская прям на голый торс. Обувь странная, вроде как спортивные туфли, но обвешаны бижутерией и шнурки разные, и на босу ногу надеты. Я даже засомневался, может, его не к нам, а просто в психушку? Но у него тоже документы не советские…

— Шпион, однозначно. И ведь тоже врет, что он попал к нам из будущего… — тяжелый вздох. — Как думаешь, он действительно из двадцать первого века? Я сомневаюсь.

— Зря. А я вот уверен, — это вступил в разговор третий, тот самый, который забрал мой рюкзак, — даже больше — убежден, что в будущем везде коммунизм. И что машину времени давно изобрели.

Загрохотали вертолетные винты и разговор прекратился.

А я сидел и думал: «Как? Этого не может быть никогда, потому что этого не может быть никогда!»…

Но внутренний голос ехидно шептал из откуда-то из подсознания, или из глубины души: «Может, Костик, может»…