Подсолнух во тьме.

Афанасий Олегович заметил это не сразу. Сначала — как замечают сквозняк: не по ощущения холода, а по шевелению зановесок. Люди вокруг стояли, словно уткнувшись лицом в землю. Не от усталости — от отсутствия ориентира. Они жили честно, аккуратно. Работали, учились, старались. Но тянулись не вверх — а вбок, куда получится. Как ростки в подвале. Они делали всё, что от них требовалось, и даже больше, но оставались на месте, словно что-то в системе было сломано, а инструкция утеряна. Эти люди не жаловались. Именно поэтому он их и видел.

Они стояли в конце очереди, сидели в третьем ряду в школьных классах, в дальних углах офисов. Делали работу аккуратно, почти незаметно. Их усилия не вызывали раздражения — и потому не привлекали внимания.

Афанасий Олегович часто думал, что мир похож на поле с подсолнухами, над которым давно выключили солнце. Стебли продолжали тянуться — по памяти. Но куда именно, никто уже не знал.

Первым был мальчик.

Не гений — это важно. Просто способный. Тот самый тип, о котором обычно говорят: «мог бы добиться, если бы…». Без продолжения.

Афанасий Олегович увидел его случайно, в школе в пригороде. Он зашёл туда под видом благотворительной проверки — таких визитов за его жизнь было достаточно, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Директор суетилась, показывала кабинеты, жаловалась на финансирование.

А мальчик сидел в конце класса и писал в тетради что-то, не имеющее отношения к уроку. Не из хулиганства — из-за сосредоточенности на чем то своем. Он не поднял голову, когда вошли взрослые. Не пытался произвести впечатление.

Позже Афанасий Олегович попросил показать тетрадь.

Задачи были сложнее школьной программы. Решены аккуратно, почти без ошибок.

— Ты зачем это решаешь? — спросил он позже мальчика.

Тот пожал плечами.

— Мне интересно.

Это был плохой ответ. С точки зрения системы — бесполезный.

Через месяц у мальчика появился доступ к дополнительным курсам. Через полгода — репетитор. Через год — стипендия, оформленная так, что никто не смог бы сказать, откуда она взялась.

Афанасий Олегович не чувствовал удовлетворения. Скорее — облегчение.

Как будто вставил на место чуть перекошенную плитку.

Потом была женщина в бухгалтерии. Она работала в крупной компании, которую Афанасий Олегович когда-то консультировал. Ничего особенного: отчёты, таблицы, вечные дедлайны. Женщина приходила раньше всех и уходила позже. Не ради карьеры — просто так было спокойнее.

Её идеи лежали в папке «разное». Иногда начальство к ним возвращалось, кивало и забывало снова. Она не напоминала, не требовала, не продвигала себя. Считала, что если идея хорошая, она пробьётся сама. Это было ошибкой.

Афанасий Олегович сделал один звонок. Не приказал. Не надавил. Просто сказал фразу: — Присмотритесь к ней. Там есть потенциал.

Через несколько недель женщину повысили. Она плакала в туалете — тихо, зажав рот рукой, чтобы никто не услышал. Афанасий Олегович в тот день долго сидел в машине, не заводя двигатель. Его не порадовало её счастье. Его пугало другое: сколько таких людей он не заметил раньше.

Он начал вести записи. Школы. Больницы. Архивы. Муниципальные службы. Маленькие компании. Огромные, безликие корпорации.

Он искал не лучших — это было бы просто. Он искал тянущихся.

Людей, которые, несмотря ни на что, продолжали тянуться вверх — пусть даже в темноте. Как ростки, которым никто не объяснил, где солнце, но они всё равно верили, что оно есть.

Иногда он ошибался.

Был молодой преподаватель — умный, харизматичный, с правильными словами. Афанасий Олегович помог ему с грантом, с публикацией, с местом. Через пару лет тот превратился в очередного карьерного циника, отлично встроенного в систему.

После этого Афанасий Олегович долго не мог заснуть. Он понял: дело не в таланте.

И даже не в честности. Дело было в направлении.

Однажды он зашёл в лифт с пожилым охранником. Лифт ехал медленно, скрипел. Охранник смотрел в пол.

— Сколько лет вы здесь работаете? — спросил Афанасий Олегович.

— Семнадцать, — ответил тот.

— И не надоело?

Охранник подумал.

— Надоело, — честно сказал он. — Но я знаю, почему я здесь.

Это был редкий ответ.

Позже Афанасий Олегович узнал, что охранник по вечерам бесплатно учит соседских детей физике. Просто потому, что когда-то сам хотел поступить, но не смог.

Он помог ему открыть небольшой кружок. Без афиш. Без отчётов. Просто дал место и оборудование.

Иногда Афанасий Олегович думал о Боге. Не в религиозном смысле — скорее как о функции. Как о принципе распределения смысла. И ему всё чаще казалось, что эта функция временно недоступна. Как сервер на обслуживании. А люди тем временем продолжали жить, любить, страдать, стараясь на ощупь найти хоть какую-то логику.

Он не считал себя заменой. Скорее — костылём.

Со временем он стал осторожнее. Понял, что слишком явное вмешательство ломает хрупкий баланс. Если человека вытащить слишком резко, он теряет опору. Если слишком мягко — ничего не меняется. Он учился. Учился выбирать момент.

Учился вовремя исчезать. Лучшее, что он мог сделать, — это сделать своё участие невидимым. Чтобы человек думал: «Я сам».

Однажды он увидел в новостях лицо женщины, которой когда-то помог. Она давала интервью. Говорила правильные слова. Про возможности, про социальные лифты, про веру в себя. Он выключил звук. Слова были не важны. Важно было то, что где-то там это смотрел кто-то еще и впервые думал: «А вдруг это и правда возможно».

По вечерам Афанасий Олегович выходил на балкон. Город дышал, как большое уставшее животное. Где-то смеялись, где-то ругались, где-то не спали из за тревоги.

Он не чувствовал себя счастливым. Но и пустоты больше не было. Он знал: он не изменит человечество. Но, возможно, сделает хоть несколько человек счастливыми.

Он смотрел, как последние лучи вечернего света ложатся на окна, и думал, что даже если солнце исчезнет, ростки всё равно будут тянуться. Нужно лишь, чтобы кто-то иногда показывал, куда.