Подвал

ВНИМАНИЕ! ДИСКЛЕЙМЕР!

Данный текст является сугубо художественным произведением, работающим в жанре социальной сатиры и антиутопии. Монстр Молох — это не персонаж, а метафора, олицетворяющая те силы социального распада, жестокости и равнодушия, которые поглощают будущее (детей) при молчаливом попустительстве общества. Все описанные ужасы призваны не шокировать, а заставить читателя задуматься о хрупкости нашего мира и нашей коллективной ответственности за него. Автор исследует природу зла как абстрактной силы, а не пропагандирует его.

Автор настоятельно не рекомендует читать это людям со слабой психикой, эмоциональной неустойчивостью и моралистам. Все происходящее — лишь провокационная метафора безумия нашего общества, служащая художественной опорой для произведения. Любые совпадения с реальными людьми случайны. Читайте на свой страх и риск.

ПОДВАЛ

Коробки с синими экранами сияли за стеклом магазина, вещая о похищении детей. За ними наблюдал силуэт, одетый в лохмотья, стоя под дождем в тени и слушая новости, доносящиеся из магазина техники.

— Маньяка, в прессе именуемого как Молох, так и не смогли поймать. Прошлой ночью вновь были похищены дети. В этот раз трое. Мальчик и две девочки. Родители только вернулись с ними из роддома. Полиция предполагает, что этот человек, возможно, один из медперсонала или же врач. Данные проверяются. Но пока что всех просят закрывать окна намертво и спать рядом с детьми. Мы будем держать вас в курсе событий. Да поможет нам Бог.

Человек в лохмотьях начинает уходить. Его грозная тень проскальзывает мимо фонарного столба, не соприкасаясь с свечением, и растворяется в темноте переулка. Во мраке кирпичных стен и ползающих по помойкам крыс он взберется по пожарной лестнице общежития, медленно крадясь по металлическим ступенькам. Его шарканье затмевает звук дождя. Он поднимается на пятый этаж и стоит у открытой форточки, поглядывая внутрь. Свет не горит, и он шепчет:

— Это последний, последний.

Его руки тянутся к окну. Подобно призраку, забирается он внутрь. Подкрадываясь незаметно, как смерть, к спящему ребенку. Он словно злой рог, помогающий им упасть во сне и застрять головами в перилах кровати, что медленно начинает душить столь юные тела.

Его ужасающий силуэт нависает над кроваткой невинного ребенка, и при ударе молнии ребенок исчезает вместе с ним.

Дороги пузырятся от небесных капель. Его шаги едва слышны ему самому. Под его тряпками руки держат тело дитя. Держат за шею, лишая маленькое чудо возможности вдохнуть. Каждый его шаг — секунда, забирающая жизнь новорожденного мальчика. Рука чистого зла, которая перекрывает кислород.

Мужчина, в пучине тьмы, в прессе которого прозвали Молох, очень быстро исчезает в закоулках дворов, среди тысячи одинаковых муравьиных зданий.

Он уже очень долго ворует детей. Ему нужны были их слезы. Ему нужны были крики матерей. Ему нужны были искалеченные души отцов. Он похитил сотни, а то и тысячи новорожденных из разных участков города, и области, и мира.

Ему нужны были эти невинные души, что вскоре будут испытывать агонию жизни, агонию существа. Ему нужно было избавить их. Поглотить их. Он слишком долго коллекционировал их. Слишком долго кормил. И его ненасытная, жаждущая смерти рука продолжает душить ребенка вновь и вновь, а потом дает ему вдохнуть. Он играет с его жизнью. Дразнит его самой сутью существования, давая понять, что он его повелитель.

Молох, теряющийся в закутках гнилого города, мстящий подобно длани господней тем, кто не достоин иметь детей. Забирающий их у тех, кто не ведал о горе и страхе. Молох, чьи руки достают до каждой кровати. Молох, чье дело — это плеть, ассимиляция, поглощение. Молох, что молится в народ, прося его о возрождении нового потомства. Чтобы, снова и снова, ему было кого забрать. Молох, что спускается в свой темный подвал, прикрывая поскуливающий рот дитя рукой, закрытой в черную латексную перчатку. Молох, что готов устроить геноцид новорожденным.

Его рука включает свет в сыром и длинном коридоре, находящемся глубоко под землей. Он словно спускает детей в адское подземелье. И пока родители в бедных небоскребах вопят в небо, дыхание Молоха уже отравляет их детей, что спят под городам.

Лампочка медленно мерцает. Он продвигается вперед к черной двери, достает ржавые ключи и отпирает замки своего чистилища. Его рука вновь тянется к выключателю. Свет, мерцая, пробегает вперед, лампочка за лампочкой, начиная сиять, озаряя сотни кроватей, в коих спят маленькие, годовалые дети.

Он кладет еще одно дитя в кроватку и снимает свои лохмотья. Под его одеяниями — ужасный, гнилой старик, глаза которого пробиваются сквозь зажатые, черные веки, чтобы узреть наконец-то свое возмездие, свое спасение, свою власть.

Его голое тело вновь и снова, подходит к кроваткам и вытаскивает детей, выкладывая тела в линейку. Вновь, вновь, вновь и бесконечно, пока все кроватки не начинают пустеть. Когда это происходит, он знает: они пусты, так же как и головы мамаш и папаш, у которых он похищал их возможность продолжать жить в потомстве и надеяться на благополучие своих детей. Они пусты, как сердца этих жалких пар, обреченных теперь на вечные мучения, сомнения, страхи и вину. И все из-за его рук, способных забраться в каждый дом, на каждый участок, способных вырвать любого, кто ему будет нужен.

Все эти дети не имели дефектов. Они были чисты, здоровы, ангельски непорочны, неспособные дать отпор перед его мощью.

И он ходит взад-вперед, перед шеренгой новорожденных и поет свою ужасную колыбельную:

Там, где мрак ночной вражды,

Гибнут детки от моей руки,

Исчезая ради воли

Моей собственной, гнилой души.

Он шептал это вновь и вновь, пока все дети не завыли друг за другом. И тогда, проходя вдоль их тел, он начал высматривать самого жирного, самого толстого и упитанного. Он бродил туда-сюда, зная, что времени у него предостаточно. Зная, что остановить его неспособен никто. Зная, что родители не придут за его душой. Зная, что они позволят детям исчезнуть в его мертвых лапах.

На холодном полу сотни детей издают вопли горя. Их слезы, их сопли, их слюни сползают по их лицам. Их носы хлюпают от мук, что он им приготовил. Их голые тела дрожат на бетоне, когда он выхватывает за ногу самого толстого из детей. А потом он возвращается в начало шеренги, держа дитя кверху ногами. Дитя, что орет изо всех сил, молит его о прощении, уверяет в своей невиновности. Но тело старика, тело призрака, тело Молоха непоколебимо движется к началу, держа за ногу мелкую тушу, что качается из стороны в сторону, подобно маятниковым часам, пробивающим их последние минуты жизни.

Когда его нога останавливается рядом с первым ребенком, он вздымает с нечеловеческой силой тушу дитя над собой и, подобно закинутому, за спину, топору, прицеливается в голову лежащего малыша.

Точный удар головы влетает прямиком в маленькое тельце. Их черепа вмиг раскалываются, изливая кровавые реки. Он начинает месить ребенка за ребенком, он хватает их за ноги и, раскручивая, вгоняет их головы в лежащих на бетоне собратьев. Их мозги, их души, их возможность вырасти во что-то большее, вырасти в создание, способное любить, растить, — растворяются в мясных букетах, пульсирующих кровавым соком.

Он бежит и хватает их за пятку, подобно бабайке в рассказах, которые они услышали бы от мамы, если бы смогли вырасти. Но бабайка для них стал реальнее, чем голос матери, и единственное, чем они станут, — это ошметками на сыром бетоне, под землей человеческого мира, что не смог их защитить. Что не позволил им вернуться домой, что не забрал их из этого подвала, а позволил силам зла истоптать их в куски, неспособные больше на существование. Куски, что будут гнить в грязи, разлагаясь, как сердца родителей, что позволили вырвать их детей из мира.

Родители, что сами оставили форточки открытыми. Родители, что сами пустили все на самотек, не закрывая двери, позволяя тьме заглянуть внутрь. И теперь их детям раскалывают черепа друг об друга снова и снова, подобно фарфоровым куколкам, выпавшим из рук. Их головы разлетаются на осколки, на желе, на кровяные сгустки, окрашивая старое тело, питающееся властью смерти.

И когда бессмысленный обряд ужасной сущности был закончен, тысячи мертвых тел устилали пол, окрашенный в темно-красный. Маленькие, подергивающиеся тела детей, их пальчики, их ножки, и носики, валялись повсюду, погребенные под ногами тех, кто их родил, тех, кто их не защитил. Тела, растворяющиеся под ногами равнодушных, и глупых, и неосторожных, крутящихся в хороводе адской рутины и каторги, не верящие в ужасные сказки о злом Молохе, даже не подозревающие, как же они ошибались. И расплачиваться за эту ошибку, за это неверие и отрицание, придется их детям. Что снова и снова из-за равнодушия будут разбиваться о черепа таких же, ровняясь с сырым бетоном, растворяясь в земле, не ведая тепла мамы и папы, что отдали их в растерзание злосчастного мрака планет. Которые в эту секунду, пожирал Молох.