Подвиги поэтического ангела

В сорока минутах езды на электричке от Токио есть на берегу залива Сагами маленький городок под названием Камакура.

Круглый год: и под палящим тридцатипяти-градусным солнцем, и в зимнюю стужу, когда градусник опускается даже ниже плюс пятнадцати по Цельсию, и под весенним дождиком, и в осенний листопад — по узким кривым городским улочкам шатаются орды туристов. Оно и понятно: тут есть пляж с песочком, есть свой городской трамвай, бегущий вдоль берега, есть и всё остальное для неспешного отдыха.

Однако, более, чем отдыхом на море, более, чем мягким безветренным климатом знаменит этот городок своими историческими достопримечательностями: буддийскими монастырями, синтоистскими святилищами, а также парками, пещерами и средневековыми дорогами в окрестностях.

Когда-то давным-давно здесь помещалась первая воинская[1] столица Японии.

Камакура представляла собой крепость, как бы «вывернутую наизнанку», со стенами и рвами не на подступах к городу, а внутри его. Особое положение занимали здесь буддийские монастыри — они были школами для воспитания воинского духа, невозмутимости в самых неожиданных ситуациях, бесстрашия перед лицом смертельной опасности.

Тем не менее, при падении нравов верховной власти воинская столица со всеми её хитроумными укреплениями и бесчисленными кузнями самообладания отдалась захватчику без боя. Все государственные функции отсюда ушли и не возвращались уже никогда. Поселение на многие века погрузилось в дрёму буддийского созерцания собственной бренности.

Установившийся сонный уют рядом с ненавязчивыми волнами залива облюбовали женщины знатных родов. В городе издавна существовало несколько женских буддийских монастырей, монахинями и насельницами которых с удовольствием становились вдовы, жёны, дочери и прочие родственницы сильных мира сего. В связи с этим явлением у Камакуры появилась особая общественная роль: местные женские монастыри укрывали беглянок, притесняемых мужьями.

Монахини выступали посредниками между супругами, и либо брали от главы семьи письменное обещание обращаться с женою по-человечески, либо добивались разводного письма, как выражались в средние века, «трёх с половиной строк», в которые вмещалось лапидарное признание: «Ты мне больше не нужна. Можешь идти туда, куда пожелаешь».

С тех пор много песка вынесено прибоем на пляж Юи-га хама. В наше время туристов привлекают замечательные цветники, разводимые в женских монастырях.

Ну, и коль скоро речь зашла о достопримечательностях, нельзя обойти главную из них — Большого Будду[2] монастыря Котоку-ин.

Полюбуемся громадным сооружением XIII века, сфотографируемся на фоне, и пройдём в садик на заднем дворе. Среди множества памятных камней, деревьев и строений почти незаметен вбитый в землю скромный колышек с надписью: «Ёсано Акико[3]».

Вот, мы и пришли.

Да, сегодня мы здесь именно для того, чтобы вспомнить эту поэтессу и замечательного человека, наиболее ангельское создание мира японской литературы.

Почему же памятный знак расположен именно неподалёку от тотема Камакуры?

Э-э, не-ет! Не всё сразу. Пусть ответ будет маленькой интригой, спрятанной в конце этого незамысловатого рассказа.

Родившаяся в 1878 году третьим ребёнком в семье кондитера в портовом городе Сакаи будущая поэтесса получила очень строгое, практически, монастырское воспитание. Имя её при рождении было Сё. Родители, непременно желавшие мальчика и получившие третью дочь, всю досаду на природу выместили на родившемся ребёнке. Девочку с ранних лет приучили помогать в семейном ремесле, и, несмотря на безропотное повиновение, обращались с ней скорее как со служанкой, чем как с членом семьи. В тесных рамках работы в лавке и учёбы в женской школе отдушиной для дочери-служанки были занятия каллиграфией, чтение и стихотворчество. Поскольку сложение стихов в традиционной форме «танка» считалось одной из важных статей воспитания невесты, глава семьи смотрел на увлечение Сё сквозь пальцы.

Всё изменилось для девушки, когда она стала бывать на поэтических собраниях, устраиваемых Осакским Обществом молодых литераторов. На юное создание, совсем не знакомое с жизнью за стенами дома и школы, нацелил свой плотоядный глаз модный в то время критик Ёсано Хироси. Псевдонимом он взял себе имя Тэккан, означавшее «Железный человек». А сверх столь воинственного прозвища, несгибаемый критик ещё придумал себе кличку Тигр.

Насколько он был выдающимся литератором, судить из нынешнего времени трудно, однако в одном умении он бесспорно превосходил многих современников: Железный хищник неподражаемо умел соблазнять малолеток. Женат он был на одной из растлённых несчастных, однако всё ещё не собирался успокаиваться.

Тем не менее, в 1900 году произошло чудо: крупная, нескладная, некрасивая и неулыбчивая девушка, даже уже и не малолетка, обрушила на Несгибаемого критика такой шквал первого чувства, что хищник-соблазнитель ужался до размеров домашнего кота, а имя Тэккан стало напоминать не о металле, а всего-навсего о муже «той самой».

Название «шквалу» было «Распущенные волосы» — именно так озаглавила поэтесса первый сборник пятистиший-«танка». Почти все произведения сборника — вполне целомудренные проявления первой любви пробуждающейся в девушке, однако… эти «распущенные волосы»!..

Эстетам и моралистам незачем было читать далее названия. «Распущенные волосы» — надо же! И пишет женщина! Как же низко пали нравы!

Приведём несколько произведений из сборника[4].

Распущенные волосы

уложу в «симаду[5]» по-киотосски

А ты, лежебока, ещё спишь.

Я тебя растрясу!

Здесь, явно, главная информация — «симада» по-киотосски. То есть, лирическая героиня не только уже освоила причёску замужней женщины, но и сделать её хочет особым, столичным, торжественным способом. Так и слышится присказка молодой мещанки: «Повалялись, и хватит. Пора в ЗАГС!»

Действительно, брак, несчастливо начавшийся с развода, впоследствии оказался вполне крепким: у Тэккана и Акико родилось тринадцать детей, двенадцать из них дожили до взрослого возраста.

Ещё одно стихотворение:

Мягкая кожа заалела,

От прилива крови,

А ты, и не прикоснувшись,

Нудишь о смысле жизни.

Не скучно ли?

Здесь пояснения вряд ли нужны. Ещё один пример

:

Этой девушке только двадцать.

Чёрные волосы

Струятся под гребнем.

Неприступная стать.

Бушующая весна.

Вообще у Ёсано Акико много упоминаний о пышных волосах. Вероятно, её собственные были предметом особой гордости хозяйки.

Итак, скандал вокруг «распущенных волос» оказался в большей своей части надуманным. Среди стихов сборника были и какие-то «алые лепестки» с «учащённым дыханием», но в общем и целом всё творчество молодой поэтессы не выходило за рамки общих представлений о морали.

Между тем, в японском воздухе всё отчётливее пахло кровопролитием. 21 апреля 1903 года на вилле «Мурин-ан» маршала Ямагата Аритомо собрался тайный совет нескольких ключевых политиков, постановивший начать войну с Россией в следующем 1904 году.

Ничего не подозревавшая литературная скандалистка, тем временем, вела довольно насыщенную жизнь: рожала детишек, пописывала стишки, обстирывала мужа.

В феврале 1904 года вся Япония взорвалась: «Покараем Россию!» «Загоним северного медведя обратно в берлогу!» И в обстановке этого психоза, когда предыдущие лозунги как-то незаметно заменили слова «Иди и умри в Порт-Артуре!» раздался одинокий голос двадцатипяти-летней домохозяйки, «той самой», «распущенной». Литературный журнал «Мёдзё» напечатал стихи Акико «Братик, не умирай!»

Давайте ещё раз проникнемся обстановкой Японии 1904 года.

Налитые кровью глаза, страшные проклятия врагам, клятвы о победе или смерти, смерти или победе, смерти, смерти, смерти…

А теперь давайте прочитаем текст.

Братик, не умирай!

Плач о младшем брате, находящемся в армии, окружающей Порт-Артур

Ёсано Акико

Ой-ой-ой, братик, плачу о тебе!

Братик, не умирай!

Ты родился последним из нас,

И отец любил тебя больше всех нас

Для того ли воспитал тебя

Отец до двадцати четырёх,

Чтобы дать в руки саблю и велеть:

«Убивай других!

Убивай других и умри сам»?

Отец, хозяин лавки в центре Сакаи,

Гордый долгой своей историей,

Готовил тебя в преемники.

Пожалуйста, не умирай!

Порт-Артур падёт,

Или не падёт — не всё ли равно?

Разве ты забыл: в наших правилах торговли

Нет такого, чтобы кого-то убивать и умирать самому.

Братик, не умирай!

Его величество сам на войну

Не пожаловал.

Называть «честью» то, когда

Льётся кровь своя и чужая

И люди подыхают на звериных тропах?..

Его величество много думает,

И додумался до таких слов.

Ой-ой-ой, братик, пожалуйста,

Не погибни на этой войне!

Осенью умер отец,

А затем мать, ещё в трауре,

Плача, провожала тебя,

Сама оставаясь в пустом доме.

Его величество объявлял, что в его правление жизнь будет лёгкой,

А у мамы все волосы поседели.

Прячась за вывеской, плачет

Молодая слабая жена —

Ты уже забыл её? Или же помнишь её?

Вы и десяти месяцев не прожили вместе.

Подумай о сердце молодой женщины:

Ты был для неё единственной опорой в жизни.

Теперь на кого ей опереться?

Братик, во что бы то ни стало, не умирай[6]!

Возможно, только ограниченный тираж журнала Мёдзё был причиной того, что сочинительница не пострадала физически после выхода в свет этого выкрика оголтелого пацифизма.

Разумеется, газеты вылили на неё ушаты помоев. Литературное сообщество отнеслось к настроению поэтической мятежницы противоречиво: какое-то время её порицали, но через некоторое время пацифизм получил оценку «одной из богемных причуд», и Акико стали называть «наш собственный Толстой»[7]. Впоследствии поэтесса даже смогла наладить отношения с литературным врагом, милитаристом Мори Огаем, который доставал для неё хорошо оплачиваемую работу по переводу классических текстов на современный язык.

И тем не менее, пронзительное стихотворное послание к брату так и осталось главным подвигом не одной лишь Ёсано Акико, но и всей японской общественной мысли довоенного периода.

В «жизненной копилке» «Ангела от поэзии» есть ещё немало славных дел и курьёзных выходок.

Какое-то время она увлекалась талантливой поэтессой и переводчицей Ямакава Томико, увлекалась так нешуточно, что о парочке ходили довольно двусмысленные разговоры.

Проводив мужа в поездку в Париж, она, вдруг, переполошилась, вспомнив былую славу Тэккана-«Тигра», срочно раздобыла работу, срочно её завершила и, получив деньги, кое-как пристроив детей под надзор, бросилась через полмира в погоню за благоверным.

Добравшись до «Столицы цветов» и убедившись в лояльности супруга, заполошная поэтесса понеслась искать квартиру скульптора Огюста Родена.

Перед отъездом из Токио она прочитала в газете о стеснительном материальном положении французского деятеля искусства, и вознамерилась ему помочь. Вспомним: в начале XX века японцы жили чрезвычайно скромно. Тем не менее, самоотверженная домохозяйка, забыв про мал-малу-меньше в своём доме, несёт на другой край света горсточку иен для поддержания знаменитого ваятеля…

Добравшись до квартиры и узнав от супруги Родена, что мэтр ушёл из дому, оставив жену без средств существования, и живёт припеваючи с моделькой, посетительница воспылала благородным гневом, утешила, как могла, мадам, а по приезде домой сына Огюста переименовала в Ику.

Нужно заметить, что при внешнем легкомыслии Акико была довольно глубоким мыслителем, защитницей прав женщин и ядовитым критиком властей предержащих.

Вот несколько её высказываний в разное время по разным поводам:

«Человек живёт миг, и вместе с тем бесконечность».

Во время эпидемии испанского гриппа, когда заразилась вся семья Ёсано:

«И почему же правительство не закрыло временно места общественного скопления для предотвращения опасности заражения?»

Вспомним, что эти слова были сказаны ещё до Первой мировой войны, когда у японских женщин не было даже избирательных прав.

«Государственная политика, ориентированная на мужчин, никогда не избавится от несправедливости».

Фраза говорит сама за себя, добавить к ней нечего.

Она прожила довольно насыщенную жизнь, пережила на несколько лет мужа и ушла из этой сансары в 1942 году. Её подвиг открытого выступления против войны так и остался в Японии уникальным и единственным.

Что ж, пора рассказать, почему же столб с именем отважной пацифистки стоит на заднем дворике Большого будды в Камакуре. Посетив этот город Акико сложила пятистишие:

Ах, Камакура!

Все мужчины статны,

Как летние деревья,

И первый —

Большой будда!»

Благодарные жители решили оставить поэтессу у себя навсегда, и памятник ей установили в том месте, которое её наиболее впечатлило.

[1] малограмотные люди почему-то норовят к месту и не к месту вставить слово «самурай»: «самурайская столица», «самурайское поместье», т. п. Но мы-то с читателем знаем, что «самураями» в Средневековье назывались воины самого низшего ранга, не только безлошадные, но и не имеющие права носить деревянные сандалии «гэта», часто не имеющие средств купить меч и оттого вооружённые лишь копьём, либо заострённой палкой. По этой причине для обозначения всех лиц воинского сословия мы пользуемся нейтральным и универсальным словом «воин».

[2] пытливый ум при упоминании определения «большой» сразу же озадачится: где разделительная грань между «большим» и остальными буддами, сколько бы подвидов их не существовало? Удовлетворяем похвальное любопытство. Среди схоластов буддизма бытует уверенность, что будда Шакья Муни во время земной жизни имел рост четыре метра. Оттого ко всем статуям будды, превышающим 4 метра в полный рост, добавляется определение «большой».

[3] шапочно знакомые с японской культурой люди настаивают на написании имени прежде фамилии, как это принято в Западной Европе. Тем не менее, восточная традиция написания фамилии прежде имени никуда не ушла. Никому и в голову не придёт говорить Цзэ-дун Мао, либо Ду-хван Чон, однако в случае с японцами некоторая часть пишущих почему-то позволяет себе отступать от исконного правила. Не ввязываясь в спор с такими индивидуумами, автор, знакомый с японской культурой отнюдь не шапочно, придерживается старого местного обыкновения: сначала фамилия (родовое прозвание), затем имя, полученное от родителей.

[4] здесь приводятся лишь подстрочники произведений. Каждый, чувствующий в себе поэтический талант, волен переиначить текст для придания ему характерного ритма пятистишия.

[5] «симада» — вид причёски замужней женщины второй половины XIX, начала XX в.

[6] стихотворение написано ритмическим стихом, в жанре так называемой «новой поэзии»; здесь, повторимся, приводится подстрочник

[7] намёк на позицию, открыто занятую великим писателем и его статью «Одумайтесь!»