Подземка

Тернов – вымышленный город.

ГЛАВА 00:00:32

Кто бы мне подсказал, что этот день и два последующих станут самыми страшными днями в моей жизни... Я бы тогда не согласился на предложение Угрюмова, я бы тогда ушел на больничный, я бы тогда скрылся на месяц в деревню и носа оттуда не высовывал. Но я встретился с Угрюмовым и согласился на его предложение. Наверное, это судьба...

На эскалаторе тьма народу. Передо мной – женщина в каракулевой шубке, ступенькой выше – какой-то мужик в камуфляжном бушлате, но явно не военный. Просто бушлаты покупать выгодно тем, кто не имеет к армии никакого отношения – в нем тепло, а стоит дешевле любой куртки. В конце концов мужчина толкает женщину и та ему выговаривает. Тот разворачивается и, ничуть не смущаясь, отвечает ей таким образом, что даже у меня начинают дрожать мочки ушей.

– Что же вы так, мужчина, ругаетесь, она же женщина... – слышу я рядом, кошу взгляд и вижу интеллигентного старичка в круглых очках и профессорской бородкой.

– Слава богу, – восклицает женский хор, – хоть один порядочным оказался!

– ...у неё же мозгов кот насрал, – заканчивает профессор.

Мой путь пролегает по синей ветке до станции «Морозово». Вчера, перед самым уходом из офиса домой, мой босс, первый заместитель начальника метрополитена, сообщил пренеприятнейшую новость. Оказывается, ему позвонила какая-то старушенция десятого года рождения (девяносто семь лет – если старая ничего не напутала), и сообщила, что со стены подземного вестибюля таинственным образом исчезли несколько (количество предстоит установить мне) плиток ценнейшего зеленого мрамора. Оные обрамляли фигурные медальоны вестибюля и являлись неотторжимой частью интерьера «Морозово». Без этих плиток «Морозово» не «Морозово».

Я пересел на кольцевой, на «Воронежскую». И вот уже пять минут мои ноздри тревожит нестерпимая вонь. В вагонах может пахнуть чем угодно, но преобладающий букет выглядит следующим образом: «прокисшее пиво + пот + режущий глаза смрад китайской обуви + перегар». Что-то может добавиться, но эти нюансы присутствуют обязательно.

8:00. Как это я удачно! – искомая тетка в красной пилотке уже собралась линять из будки с сумкой в руке. Вообще, в восемь утра у них только должна начинаться пересмена. То есть, сменяемая пилотка должна сдать пилотке заступающей всё, что до сих пор имелось под её охраной и наблюдением – вестибюль, платформу, целостность ограждения, исправность эскалатора, электронных часов... В общем, если только перечислять, то как раз к 8:30 управиться можно. А здесь – никаких проблем. Пост сдал – пост, на хрен, принял! Гуд бай! А как же плитки из вестибюля, девочки?

Мое появление девочки встретили с откровенным разочарованием. Девочкам по сорок с лишком, работу, за которую им платят 20000, они презирают, и в глазах их я читаю скрытую зависть к тусующимся у входов шлюхам. Те 20000 срубают за ночь.

– Я как-то не вовремя, – оправдываюсь я. Я всегда имею виноватый вид, и поначалу это всех коробит – такой молодой, красивый, а пресмыкается, как чмо. Когда через пять минут выясняется, что я имею вид чма только потому, что мне неудобно превращать в чмо другого, мнение обо мне меняется и меня просто ненавидят. – Вы уже уходите? Вы уже сдали смену?

– Сдала.

– Да, она сдала, – подтверждает вторая.

Они меня не знают, и только вовремя вынутое удостоверение останавливает их от посыла меня в самый глубокий тоннель подземки.

– А что случилось? – спрашивает меня та, что пост сдала, и во взгляде той, что пост приняла, я распознаю скрытое беспокойство.

– Как жаль, что вы уже сдали. Теперь по факту исчезновения мраморных плит мне придется разговаривать с вашей сменщицей.

– Каких плит? – с коренным городским акцентом уточняет сменщица. – У нас все плиты на месте.

– Зеленых, как купорос, – я вот это говорю, а сам ощущаю неприятное чувство. Сейчас вот как выяснится, что старуха-стукачка дала маху, и перепутала свой подъезд со станцией метро. И тогда я в глазах этих хитрых баб буду выглядеть по меньшей мере не проспавшимся. – На месте, значит... Тогда придется прогуляться... Вместе с вами, – добавляю я, без раздражения замечая, что обе бабенции собираются отваливать в разные стороны.

Через пять минут пешего хода я вижу то, что заприметил зоркий столетний глаз: пять мраморных плит отсутствуют на стене, и фигурные медальоны выглядят как перстни, из оправы которых вынули камни. И тут я, наконец, догадываюсь, отчего мне так смешно. Я ржу как жеребец, хотя на первый взгляд ничего смешного вокруг не присутствует. Но я смеюсь, а обеим ягодкам хочется плакать. Ну, или убить меня. Обо мне в метрополитене ходят нехорошие слухи, я знаю, и вот сейчас бабы удостоверяются, что не напрасно. А смешно мне потому, что те места, на которых совсем недавно плиты из зеленого мрамора присутствовали, аккуратно закрашены зеленой же краской. То есть, по мнению тех, кто эти плиты крал, мраморный барельеф зеленого цвета и покрашенный зеленой краской бетон – это одно и то же до такой степени, что отличить первое от второго решительно невозможно.

Той, что сдала, взять бы да вскричать сейчас: «Пресвятая богородица! Это что такое?!». Я бы ей не поверил, но она бы отскочила от неприятностей, как отскочил начальник станции «Есенинская», с колонн которой странным образом исчезла облицовка из «орлеца». Орлец ныне на территории Российской Федерации не добывается, тем и ценен. Тот так и сказал: «Какая неприятность. Нужно срочно искать воров». Искать начали и до сих пор не закончили, потому что невозможно найти того кто украл, ведь ищет фактически тот, кого нужно искать. Но эта дура, чьи мозги от воя и сквозняка за сутки взбило в пену, вдруг решила пойти самым сложным путем.

– Они от вибрации выпали, я велела подмести, а пустоты закрасить.

Меня едва не разорвало от хохота. До этого я так хохотал всего три раза в жизни. Первый, когда Устинова с Чайкой поменяли местами, второй, когда Серюков сказал, что не будет министром обороны, потому что премьер Зубков – его зять, а сие противоречит его нравственным устоям, а потом стал, и в третий раз, когда Зубков послал Дроздова на Сахалин получать отправленные из Москвы им же, Дроздовым, деньги. Сейчас меня пробило в четвертый раз. Успокоившись и вытерев губы платком, я спросил тупо, иного и не выходило:

– А куда вы отнесли пыль?

– Какую пыль?

– Ну, я так понимаю, что пять кусков мрамора упали на мрамор пола и разбились в пыль. Их только так можно было подмести.

– Откуда я знаю, куда их отнесли? Спросите у уборщиц.

– Значит, вы говорите, что во время вашей смены из стены вестибюля выпали пять кусков мрамора и рассыпались в прах. После этого вы велели уборщицам подмести этот прах и унести в такое место на станции «Морозово», о котором вы никогда бы не догадались. После этого вы велели тем же уборщицам взять зеленую краску и придать интерьеру вестибюля божеский вид. Я все правильно говорю?

Стерва знает, что у уборщиц я спросить ничего не могу. Они уже ушли. С дураком ей разговаривать неохота, поэтому она легкомысленно для положения, в котором оказалась, кивает.

– А где вы взяли зеленую краску?

Эти вопросы начинают раздражать честную женщину. Я словно подозреваю её.

– У меня была.

– Ты посмотри. Вы пришли на работу с ведром зеленой краски? А зачем вы пришли на работу с ведром зеленой краски?

Это самый сложный из прозвучавших вопросов. Она недоумевает. Я словно подозреваю её в чем-то нехорошем, её это огорчает. Чтобы придать ситуации ещё более актуальный вид, я нажимаю:

– Послушайте, с момента основания станции в 1938-ом году вы первая начальница смены, которая пришла на работу с ведром зеленой краски. Я хочу знать, почему вы приняли такое решение, если мы уже знаем, что фрагменты должны были отвалиться через некоторое время после того, как вы заступили на смену с ведром зеленой краски. А ещё я хочу знать, в котором часу на вверенной вам станции произошло лобовое столкновение двух подвижных составов.

– Какое столкновение?! – вот тут-то уж ей есть где разгуляться – я понимаю.

– Я услышал слово «вибрация». Под этим словом здравый ум подразумевает колебание тверди, могущее вызвать разрушение. Глядя на эту стену, я оцениваю данные колебания в девять баллов по шкале Рихтера.

– Я не знаю никакого Рихтера. Я, вообще, не знаю, куда делись эти панно!

Поздно. Вот это, вот именно – это, нужно было говорить пятью минутами ранее.

– Нехорошо, Маруся, – угрюмо замечает сменщица. Кажется, она представила, как завтрашним утром разговаривает со мной на эту же тему.

– Нам нужно составить кое-какой документ, дамы, – заявляю я, вздыхаю и лезу в карман за мобильником и рацией. – Пройдемте в кабинет.

– Да вон они ваши панно чертовы! В подсобке валяются! Они вывалились, я велела отнести, чтоб не пропали!..

Как всё изменилось. А, ведь, именно здесь при демонтаже эскалатора, во время ремонта, была найдена прошибающая слезу записка пятидесятых годов: «Милая, встречаемся в 11.00, одевайся потеплее, потому что на улице холодно».

Интересно, тогда, пятьдесят лет назад, приходило кому-нибудь в голову измазать дерьмом двери вагона, выкрасть мрамор, сняв его от стены, или изнасиловать девушку на глазах у безразличной толпы? Не-е-ет, тогда было скучно. Полное отсутствие присутствия креативной мысли и свободы творчества. Коммунизм со звериным лицом душил андеграунд на корню. Время было такое, беспощадное – дерьмо в руках носить не разрешалось.

Ныне всё изменилось. Сами посчитайте: для поздравления Путина письмо Михалкова – с его слов – (кстати, он говорит ещё и о том, что автор письма не он) подписали 65 тысяч интеллигентов. Я так понимаю, что подписали все интеллигенты, какие есть в России. На 140 миллионов человек – 65 тысяч интеллигентов. Если принять во внимание, что в среднем вагон метро перевозит 60 пассажиров, то в каждом из вагонов находится по 0,0005 интеллигента, могущих предотвратить безнравственный поступок. Если учесть, что в поезде в среднем 4 вагона, то процент присутствия интеллигенции, умолявшей Путина за подписью Михалкова остаться на третий срок, резко увеличивается. Таким образом, на каждый поезд Городской подземки приходится приблизительно по 0,002 интеллигента. Поездов в Городе около тысячи. Поэтому судите сами: как в метро не будут мазать дерьмом двери, если на всю подземку Города существует всего 0,2 порядочных человека?

Но я вам скажу больше – в метро нет и этих двух десятых творческой расчлененки. Ни один из упомянутых в доверительном письме интеллигентов под землю не спускается. Непризнанные поэты и художники в лонг-лист Михалкова не попали, я так думаю.

ГЛАВА 00:00:31

Оформив, как научили, документы, передал тётку милиционерам (минут через двадцать её выпустят – своя же). Где-то на полпути вспомнил, что забыл на столе в комнате милиции удостоверение, дождался, когда эскалатор донесет меня до платформы, после чего с идиотским лицом повернул назад и стал подниматься. Иногда, когда я вот так, как скотина на забой, еду по этой лестнице-самокату, я смотрю себе под ноги. Когда настроение получше, кошу взгляд налево и разглядываю лица. Особенно приятно смотреть на лица девушек. Тот, кто не выбирается из-под земли – а я часов семь из девяти провожу именно там, чтобы развлечь себя, – тот забавы ради придумывает разные странности. Одной из этих моих странностей является наблюдение за спешащими на службу девочками. Вероятно потому, что в своих наблюдениях и последующих за ними выводах я достиг определенного уровня знания, меня и не тянет жениться. Просто я знаю, как выглядит красавица утром и часов в восемь вечера. Это безукоризненное, налитое силой прошедшей ночи лицо в начале распустившего свет дня тянет, манит и обжигает. Запахи «Кензо», «Эсти Лаудер» и «Шанель» кружат голову и, если бы не служебные обязанности, я бы обязательно поплелся следом.

Провели исследование и выяснилось, что о сексе во время поездок в метро думает каждая четвертая женщина. Шестеро из десяти при этом думают о работе, четверо из десяти – о случайных попутчиках, половина размышляет о семье, каждый второй о том, где проведет отпуск, и двое – о жратве. Я так прикинул, что средняя жительница Тернова, спускаясь под землю, раздумывает, где бы ей хотелось провести отпуск вместе с семьей, чтобы там и еды было вдосталь, и чтобы было что по приезду на работе рассказать, и мысли эти, тихие, трепетные, болтаются в хлипкой лодочке на цунами эротических фантазий на тему секса. Если вдуматься – короткие фантазии ни о чем… Мозг фактически отключен.

Как-то раз я ехал домой, на часах было что-то около полночи, и в вагон, где находился я и ещё с пяток пассажиров, вошла нимфетка с болтающейся на ремне у самого пола сумочкой. Выбрав в вагоне место в двадцати сантиметрах от меня, она повернулась ко мне спиной и принялась методично обстукивать мои бедра своими тугими ягодицами, обтянутыми короткой джинсовой юбкой. При количестве пустующих посадочных мест в сорок единиц и длине вагона в двадцать метров такое расположение обычно занимает или близкая подруга, или жена. Я калач тертый, кроме того, из той нравственности, что присутствовала во мне до поступления на службу в метрополитен, кое-что ещё осталось. Поэтому руки свои никогда не сую туда, куда собака не сует свой хвост. Обстучав меня со всех сторон и убедившись, что знакомство отменяется, нимфетка выскочила на «Студенческой». После корпоратива, устроенного метрополитеном, я находился в слегка легкомысленном состоянии, а поэтому, решив сверкнуть безукоризненной чистотой побуждений, догнал её на перроне и сказал:

– Солнышко, я предлагаю пропитать вечер духовной благодатью и, перед тем, как нам поехать ко мне домой, посидеть в японском суши-баре.

Если бы у меня с собой не было удостоверения сотрудника метрополитена, быть бы мне битым доблестной милицией подземки. Опалив меня взглядом сумасшедшей, она открыла свой рот так, что я сумел без труда осмотреть две розовых гланды и заорала, заглушая рёв уходящего поезда:

– Милиция!.. Милиция!

Заметив двоих сержантов ростом от ста шестидесяти до ста шестидесяти пяти, бегущих к нам со скоростью гепардов и волочащих по мрамору свои палки, я мгновенно протрезвел. Я не так давно выпил сто пятьдесят граммов водки и сто шампанского. Я стал хлопать себя по ляжкам в поисках служебного удостоверения. Дело было как раз в ту пору, когда убили мальчика, добровольно взвалившего на себя обязанности сыскаря по фактам изнасилований Доблестными Сотрудниками охраны метро девиц без регистрации. Все говорили, что мальчика убили как раз Доблестные, и дабы опровергнуть эту гнусную клевету последним позарез нужен был тип, который бы, будучи застигнутым на месте преступления, добровольно бы взвалил на себя обязанности «паровоза». Я рассказываю это, чтобы было понятно, какой ужас вселился в мою душу после сирены нимфетки и появлении людей в форме. Удостоверение было в кармане джинсов – я это точно помню. На глазах крепчающих в счастливой охоте сержантов я совал руки в свои паховые области, сучка орала, как заводная, а я все никак не мог найти ксивы, могущей спасти если не здоровье, то хотя бы жизнь. В конце концов понял, что подкладка кармана прорвалась, и удостоверение непостижимым образом провалилось в трусы. Стоя за спиной нимфетки на том же расстоянии, на каком стояла она от меня в вагоне, я со зловещим звуком расстегнул молнию, чем заставил девицу орать ещё безумней, а сержантов ввел в состояние эйфории. В тот момент, когда над моей головой перекрестились палки правосудия, я выхватил удостоверение и заорал, что было мочи:

– Эксперимент службы безопасности метрополитена! Задержите эту гражданку по статье сто пятьдесят УК за навязывание сексуальных услуг.

Я точно знаю, что такой статьи в УК нет, и точно знаю, что об этом не знают сержанты. А потому, пока суть да дело, я развел тему и выручил девочку из беды. А так бы сидеть ей до утра по несуществующей статье в комнате милиции. В благодарность за услугу она разрешила проводить себя до дома. По дороге мы зашли на «Апокалипсис», успев как раз к тому месту, где Каменному Небу режут горло, потом проглотили ролов и оказались у меня дома.

Зайдя в комнату, быстро оценил ситуацию и – понял: разводят. Виновный в том, что оказался в подземке без регистрации, перед одетым в сияющую неприятностями тужурки из кожзама старшиной стоял какой-то абрек в китайской куртке. Вязаная черная шапочка, на полу, под ногами – видавшая виды сумка. Руки по швам. Носки порыжелых ботинок смотрят в одну сторону. В углу сидит сержант и подпевает старшине.

– Сколько дней в Тернове?

– Два... Нет, три.

– Врешь. Ты уже месяц в Тернове.

– Вот она, билет. Я в воскресенье приехал.

– Это не твоя билет.

– Там же фамилия печатана – Хатколоев.

– Хатколоевых в Таджикистане как Шанцевых в Москве.

– Моя Хатколоев, вот паспорт написана.

– Хули написано? В паспорте написано, что Хатколоев приехал три дня назад?

– Я работа приехал.

– Мне по хер, зачем ты приехал. Карманы выворачиваем, гражданин.

Едва ли не снося меня, наблюдающего за сценкой (я свой, при мне документы проверять можно), в комнату влетает какой-то пацан.

– Быстрее, за мной!..

Все, включая таджика, смотрят на него равнодушно.

– Быстрее, они сейчас на улицу уже выходить будут!.. – не унимается пацан, до сих пор уверенный, что все, включая таджика, сейчас сорвутся с места и ринутся за ним.

– Ничего что у нас тут важный разговор? – острит старшина, по-депутатски вдумчиво глядя на шкета.

– Вы не понимаете. Там два кавказца. Они пристроились к тетке, один из её сумки кошелек вытащил, передал другому, и сейчас они поднимаются вверх! Я успел вперед, чтобы предупредить!.. – он возмущен тем, что его не понимают. Кажется, всё так просто – куда же проще?

Старшина морщится, я сажусь на стул. Мне очень хочется посмотреть, чем дело закончится. Сегодня среда – в офисе совещание. В связи с хищением зеленого мрамора меня освободили от этого увлекательного мероприятия, и если я сейчас поеду – окажусь-таки в его эпицентре. Мне торопиться некуда. Я посмотрю в очередной раз, чем в штатной ситуации займутся милиционеры. Я знаю наверняка, чем, но хочется ещё раз убедиться, что здесь, под землей, загажено все – лестницы, вагоны, мозги и даже чувство долга.

– Побудешь с ним? – спрашивает меня старшина.

Я оставляю дверь приоткрытой, и в эту щель наблюдаю за любопытной картиной. На площадку с эскалатора ступают двое прилично одетых граждан с солнечного юга, пацан интимно шепчет: «Вот они», отворачивается и начинает щипать пальцами пух с глянца своей кожанки. Ему стыдно за то, что он сделал – я вижу это, и мне становится страшно. Он ещё не до конца накрыт накатом подземки, но уже мыслит не как нормальный человек. Он противоречив, как и все молодые люди: он только что помог властям вернуть кошелек явно небогатой женщине, но ему уже стыдно, что он донес. И он не знает, что хуже – не донести, или помочь человеку.

Тем временем мои знакомые с алюминиевыми лычками берут кавказцев в оборот и начинают священнодействовать. Мне не слышно, о чем они говорят, я не специалисты по мимикрии, однако даже на этом расстоянии могу безошибочно реконструировать ход беседы.

«Документы покажем».

«А что такое, начальник? Мы едем на работу, никого не трогаем, на пол не плюйом».

«А где вы работаете?»

«На Савеловском рынке, грузчиками».

«Документы покажем».

«Вот документы, паспорта, всё в порядке».

«Без регистрации в городе находимся, граждане?».

«Начальник, через час нам получать бумаги. Мы туда как раз и едем. Хозяин с рынка отпустил, чтобы специально съездили».

«Ты это вахтерше общежития на улице Вахи Какадзе расскажешь. Пройдемте, граждане».

«Командир, давай, решим по-человечески».

«А как это?»

«Мы понимаем, семья, дети, кушать надо маленько. Сколько нужно, командир? Говори, договоримся».

«Минуту назад вы резанули лопатник в вагоне»

«Кто сказал?! Какой шакал?! Хлебом клянусь, мы люди честные!»

«Пройдемте, граждане».

«Мы плюйом на нечестных людей! Плюй-ом! Вот так!..»

«Пройдемте, пройдемте».

«Сколько надо, командир? Бумаги-опросы, клевета-шмелета, зачем честному человеку со стыда сгорать? Мой дед себе кинжал в сердце бы вонзил, чтобы не слушать».

«Так, может, ты вонзишь?»

«Откуда кинжал? Вы же не даете. Сколько, командир?»

«Повторяю – две минуты назад в вагоне вы резанули лопатник...»

«Вай, чтоб доносчику язык раздвоило. Змеиный язык, землей клянусь. Нет лопатника, есть заработанные. Вот, возьми, командир».

«Сколько здесь?»

«Настоящий мужчина денег не считает. Он их зарабатывает и тратит, зарабатывает и тратит. На женщин, вино, цветы, песни... Какая, на хуй, разница, сколько там? Откуда мне знать, служба? Бери, сколько можно эти разговоры разговаривать, вай? Вчера – лопатник, позавчера – лопатник, сегодня – опять лопатник. Сколько можно людей грязью поливать? Шесть тысяч двести рублей здесь».

Четверо расходятся. Гости из солнечного Дилижана – на свежий воздух, двое с алюминиевыми лычками направляются к комнате.

– Ты обознался, парень.

– Что значит – обознался? – неумело возмущается он. – Я своими глазами видел.

– А у тебя что в карманах?

– Телефон, деньги... А что?

– Откуда мы знаем, не отвел ли ты от себя подозрение, подставив честных людей?.. Ого... Полторы тысячи... И сигареты куришь не по званию, – сержант отметает пачку «Парламента» и машет на дверь. – Иди и больше не ошибайся. Так на чем мы остановились?..

– Я работа приехаль...

Но до обеда нужно держать себя в руках. Врач четко определил срок: после обеда, через тридцать суток. Благодаря «тёрке», с которой я познакомился на «Студенческой», спиртное и женщины мне были заказаны ровно на этот срок. Теперь понимаю, почему она той ночью сучила ногами и бубнила, как безмозглая: «Ну, давай, не будем, ну, не люблю я так, давай по-другому...» Уж лучше бы она, мерзавка, в ту ночь думала о шаурме.

Выйдя на платформу, я обвел взглядом присутствующих. Деревянные, безразличные ко всему лица. Их цель – уехать. Они следуют к ней, сметая преграды. Нет ничего, что могло бы их остановить.

Чтобы не утратить ощущения прекрасного под землей – поверьте, после анализов на дверях и разговоров с дамочками в красных пилотках нужно мгновенно перестраиваться, иначе работа покажется в тягость – я развлекаю себя как могу. Чувство долга перед метрополитеном никак не может во мне прижиться. Я существо земное, но не подземное. Умение перестраиваться принадлежит немногим, не каждый в силах стать хозяином этой способности. Но я-то точно знаю, что только этим и можно спастись. Кто видит в небе ангелов, но не видит птиц, обречен. Кто видит под землей одни фекалии – тоже.

Я наговорился с пилотками, я загрузился в комнате милиции, пора компенсировать моральный ущерб, нанесенный моему самолюбию.

Я знаю, кто мне поможет. Нащупав в кармане сотку, я подошел к девочке лет шестнадцати с серьгой в ноздре и в наушниках…

Проводив поезд, я подождал, когда от платформы оторвется ещё один и стал искать взглядом ту, которая разделит со мной этот вечер, но об этом ещё не догадывается.

Вот она. Я увидел её сразу. Милая, ещё не испорченная Терновом и его причудами девушка лет двадцати. При ней футляр от скрипки, и я надеюсь, что в нём, действительно, скрипка. Подойдя сзади, я спросил негромко, но с чувством:

– Это виолончель?

Она развернулась с холодным лицом, но, заметив в моих зрачках бесят, улыбнулась.

– Виолончель больше.

– Значит, это виолончель для лилипутов?

Она рассмеялась.

– Это скрипка.

– Да, да, конечно, скрипка! – вскричал я. – А вы – скрипачка?

– Как жалко выглядят истины, когда высказываешь их вслух, правда? Девушка со скрипкой в руке выглядит невероятно красиво. Но как только подумаешь о том, что она всего лишь скрипачка – так это сразу все меняет, верно?

Ого... А я-то, глупец, рассчитывал получить что-то вроде: «Нет, я виолончелистка». Значит, Тернов ещё не оскудел на милые лица.

– Хотите, прокачу вас на метро?

– Вы хотите выгнать машиниста из кабины или рассказать о метро то, что я ещё не знаю?

– Я попробую поднять вам настроение перед концертом, на который вы меня пригласите, – я облизал губы. – Пить хочется...

– Ну, о питье нужно было думать чуть раньше...

Когда грохот стих, я повел её к третьему вагону. У дверей мы встали рядом. Сначала нас разделяла скрипка, но потом она её убрала.

– Запахните куртку, вас продует.

– Ерунда, – отрезал я, дотянулся до кнопки вызова машиниста, нажал и сказал: – Два «Спрайта», пожалуйста.

Все отвернулись, они здесь и не такое видели. Девушка чуть покраснела. Кажется, ей неудобно за меня, ведь очевидно для всех, что мы вместе. Скрипка снова возникла между нами.

До «Морского проспекта» мы молчали. Всё испортила моя глупая шутка. Ей не хотелось видеть в зале на концерте человека с плоским чувством юмора. Точнее сказать, с отсутствием чувства.

Но на «Морском» всё изменилось. В переполненный вагон ворвалась девчушка с серьгой в носу, из тех студенток, что между проституцией и скромным существованием выбрали последнее, и на весь вагон заорала:

– Кто «спрайт» заказывал?!

– Я, – повернувшись, я помахал рукой. – Сколько с меня?

– Тридцать четыре. И готовьте мелочь, пожалуйста! Я для каждого бегать менять не собираюсь!

Я сунул ей полтинник и сказал, что сдачи не надо.

С треском откупоривая банку и передавая её спутнице, я заглянул ей в глаза. Там была неуверенность.

– Я что-то не поняла...

– А что бы вам хотелось понять? Сотрудники метро исполнили заказ. С этого года мы для них больше не пассажиры, а клиенты, – вагон качнулся, и я придержал девушку за плечо. И с этого момента руку больше не убирал.

– Ничего себе, – раздался возглас за спиной. С сиденья поднялся мужичок и неуверенно приложил палец к кнопке.

– А пива можно? – Он подумал и добавил: – Одно. В третий... в этот же?

— Из горячего что заказывать будете? – услышал я голос машиниста.

Я почувствовал, как вагон зашевелился.

– Только пиво... – Сказал мужичок испуганно, и снова добавил: – «Клинское»...

— Воблы сам наловишь?

– Что за ерунда? – возмутился мужичок и посмотрел на меня в поисках поддержки.

Я пождал плечами: «Хамы» Поезд заезжал на станцию, и я подтолкнул девушку к дверям.

– Ты забыл сказать волшебное слово. Нужно вот так, – и я, уже выходя, нажал кнопку и сказал: – А теперь до конечной без остановок, пожалуйста.

Вагон зашумел. Мы вышли. Однако нужно помнить и о долге тоже. Вынув из кармана заранее приготовленную пятисотенную, я завел руку за спину, и купюра тут же выпорхнула из моих рук.

– НЕ смешно, - сказала моя новая знакомая, перекинув футляр из одной рки в другую.

- Я знаю. Но попытка была хорошая.

- Согласна. Вот мой телефон, – она надиктовала мне номер, и я забил его в память трубки. – Вероника... Позвонишь?

– Обязательно, – заверил я. Нужно смотреть правде в глаза. Я хотел бы продолжить знакомство с этой малышкой вне метро и концертов.

– Скажи, как ты это сделал?

– Я не нажимал кнопку.

- А что было потом?

- Я подкупил девочку.

– Это смешно. Позвони, ладно?

Я кивнул. Махнув мне банкой спрайта, она побежала. Это знакомство произвело на меня впечатление, если я стою вместо того чтобы спешить за ней.

– Вера! Ника! Мне же в ту же сторону!..

Рябь в её глазах исчезла. Мне кажется, она была не против, если бы я отмочил ещё что-нибудь. За минуту я рассказал о себе все, что не имело значения. И, конечно, похвастался тем, что знаю о метро всё.

Она снова засмеялась.

– Я знаю, чего ты точно не можешь знать в метро.

– Ну-ка, – улыбнулся я.

Она взялась за рукав моей куртки. Мы поехали на эскалаторе.

– Ты не знаешь, сколько девушек по имени Ольга едут мимо нас вниз на эскалаторе.

Отодвинув её в сторону, развернулся влево.

– Оля!.. – через мгновение я уже прижимал Веронику к груди. – Шесть...

– И один мужик, – сказала она куда-то мне в плечо.

– Это полуглухой Коля.

– А с тобой легко, оказывается, – она отодвинулась от меня, чтобы как следует разглядеть моё лицо. – Так ты позвонишь?

– Кого спросить: Веру или Нику?

– Тебя остановит эта проблема?

С ней тоже было легко.

На улице она провела рукой по моей груди, словно пробуя её на ощупь, и ушла. А я поторопился спуститься вниз на станцию, потому что мне, как ни крути, было с ней вовсе не по пути.

ГЛАВА 00:00:30

Через семь минут поезд остановится. Я наконец-то окажусь наверху и зайду в офис. Передо мной при сравнительно плотной загруженности вагона свободное от людей сиденье. От людей, потому что на нем спит собака. Размером она с овчарку, но её рыжий окрас выдает нечистую кровь. Морды с огромными брылями, при этом уши торчком, грудь широкая, хвост палкой, а зад вислый. Под лавкой, на полу, мешая пассажирам, спит другое животное – хозяйка. Бабе лет под пятьдесят, её зеленый плащ замаран блевотиной от воротника до колен, вокруг парит тошнотворный запах. Оба животных спят. Собака – на сиденье, хозяйка – под ним. Лицо у храпящей бабы распухло, как у утопленника, половину лица занимает ядовито-фиолетовая опухоль.

Ей наступили на руку, она всхрапнула. Повернулась на другой бок. Из кармана выкатилась бутылка без этикетки, заткнутая пробкой из газеты. Пробка выпала, пойло разлилось. Пассажиры, интеллигентно, как черепахи при спаривании, давят друг друга и отступают от наступающей лужи. Все боятся, что подошвы растворятся. К амбре блевотины добавляется смрад стеклоочистителя.

Меня мутит, как при отравлении. Впрочем, я и есть отравленный. Собака вздрагивает и издает вскрик, похожий на тот, которым Маша Шарапова оглашает корт при ударе. Говорят, некоторые ходят на матчи с её участием только для того, чтобы послушать. Я так представляю, что собака во сне видит хорошие сны.

Интересно, есть в вагоне хоть один человек, который нажмет кнопку и сообщит машинисту, что из третьего вагона нужно вынести пьянь вместе с собакой?

Есть. Это я.

Растолкав держащуюся за носы пехоту, я нажимаю эту кнопку и, коротко представившись, говорю: «В третьем груз 400 и бесхозное животное. А ещё свора ублюдков, которым хоть в глаза ссы – им всё одинаково, они проморгаются». Последняя фраза хоть и не прозвучала, но предполагалась и была правильно услышана, ибо проводили меня взглядами недобрыми и презрительными. Словно это я еду в вагоне и делаю вид, что тело на полу является предусмотренной заводом-изготовителем частью интерьера салона. Тревожит меня не телои не собака. А то, с каким терпеливым отвращением свора интеллигентных особей наблюдает за рефлексами особи неинтеллигентной. Всё это очень похоже на возмущение гражданина, который с негодующей репликой «как в этой стране всё загажено», обходит мусор за остановкой и, приспустив штаны, садится. Почему это возмущает меня, который видит это каждый день, и не шокирует остальных, которые, я уверен, встречают подобное под землей куда реже?

Кто-то советует: «Немедленно переверните женщину на бок, иначе она захлебнется рвотными массами», – и, аккуратно ступая, выходит. Это врач, наверное.

Я тоже выхожу. И это жизнь. Искать ответ на вопрос – почему именно в метро, не стоит. Никакой следственной зависимости, на мой взгляд.

Отношение к сегодняшнему дню это не изменит – он сегодня удачный. Что с того, что иногда я вижу неприятное? Это не мое неприятное, меня оно не касается, это жизнь.

Гигантский офис нашей Конторы монументально возведен на отшибе Тернова, что на первый взгляд не может не вызывать демократических оханий. Скромность такая объясняется просто. Уже имеется план строительства на 2008-2015 годы, после реализации которого на этом самом отшибе вырастут ещё по меньшей мере тридцать высоток. Таким образом, самое модное место достанется, конечно, нам, поскольку именно мы и будем ближе всех к городу. Что касается подъездных путей, то тут все в наших руках. Точнее сказать, в руках начальника метрополитена, зять которого работает его заместителем, Малахова Леонида Матвеевича. Поскольку план строительства есть, а оставить тридцать модных офисов без транспортной развязки нелепо, то было принято решение о проведении ветки к перспективному району, и вход в метро, уже открытый в прошлом году, находится как раз напротив выхода из офиса Метрополитена, то есть, в пятидесяти метрах от охранной зоны. Я так думаю, что сэкономленный на проходке «Восточного базара» километр пути вошел как раз в эти десять километров, которые были прорыты в рекордно короткие сроки. Чтобы депутаты Терновской думы были посговорчивее и правильно поняли нужды будущих служащих района, которого ещё не существует на карте, но который уже построен в головах Малахова и мэра, метро подвели и к спальному району, где компактно проживают депутаты.

Я подношу удостоверение к турникету, устройство считывает мой личный код сотрудника. Раздается писк и я смело прохожу мимо Доблестной Службы Охраны. Когда я приближаюсь к любой из станций, внутри меня начинает завывать вьюга. Я считаю, что люди, приезжающие в Тернов с окраин России и не имеющие в своих населенных пунктах метро, по приезду в мой город должны проходить курс выживания в подземке. Легкомысленно шагая в открытые впереди шагающим человеком стеклянные двери, неискушенный в подземной борьбе ездок стоит перед выбором жизни и смерти. Туго, почти с трудом подаваемая вперед дверь назад летит с такой силой и легкостью, что любая заминка может стоить позади идущему разнесенного вдребезги лица или перелома конечностей. Этот удар способен повалить наземь верблюда, чего уж говорить о субтильных девочках-самородках с Алтая, приехавших поступать в музыкальное училище по классу фортепиано. После удара стеклянной дверью они потеряют не только голос, но и способность читать ноты.

Как я не старался, на совещание попал. Я ненавижу совещания. Причин тому три. Босс Терновского метрополитена Малахов относится к числу людей, считающих себя подарками обществу. То есть, Леонид Матвеевич всерьез думает о том, что рождение таких как он находится в России в пропорции один к миллиону, и в некотором смысле он опередил в рейтинге уникумов даже Пушкина. Но, чтобы не быть на последнего похожим, мой босс всеми силами, иногда мне даже кажется, что делает он это специально, игнорирует русский язык. Из научной лексики он знает два термина: «коллапс» и «нанотехнологии». Однако так как он не понимает истинного значения ни того, ни другого, коллапсом он называет все, что мешает метрополитену, а нанотехнологиями всё, что сопутствует его процветанию. Как и у всякого, плохо разговаривающего и не умеющего находиться на публике человека, у босса Малахова есть любимое занятие – вести длительные совещания, играя при этом роль первой скрипки. Если ему возражают, он нервничает и опускается до оскорблений, если не выполняют его указаний, он теряет рассудок от гнева. Впрочем, я знаю ещё одну причину, по которой Леонид Матвеевич, могущественный патрон, теряет рассудок.

У меня есть дружок, он работает вторым пилотом на авиарейсе «Тернов-Токио». Весной этого года, за бутылкой доброго сакэ, привезенного в мою квартиру, он рассказал мне презабавную историю. Поскольку Малахова в лицо он не знал, а история ещё не успела выбраться за рамки информативной деятельности авиакомпании, фрэнд говорил мне, а я, уже насквозь пропитанный свежими офисными сплетнями, добавлял к ним красную нить истины.

– Этот придурок летел с какой-то молоденькой бабой. Врать не буду, не знаю, кем она ему приходится, – рассказывал дружок. – Не исключено, что переводчицей с русского на русский, потому что он потом так заговорил, что мы его не поняли. Так вот, этот геар налакался и пошел открывать дверь. Я не знаю, зачем он хотел открыть дверь на высоте десять километров. Может, подышать, но ты же, ведь, знаешь, Брянцев, что дышать на такой высоте небезопасно… В общем, дверь открыть ему не дали. Тогда он принялся ломать кресла в салоне. Потом вдруг налетел на бортпроводника и стал его душить. Я так и не понял, чего ему хочется больше: подышать, сломать кресла или кого-нибудь убить. Словом, мои коллеги этого VIP-члена урезонили и усадили на место. Тут, понимаешь, модернизация концепции отношений идет, слово «пассажир» уже не модно, в ходу – «клиент»… И ты вот скажи на милость, какого дьявола таких клиентов на борт пускают? Ему не в воздух, ему бы под землю...

Дружок не догадывался, насколько близок был к истине. Я уже знал о потасовке на борту, но до сего момента подтвердить эту новость не удавалось. Полузадушенный бортпроводник себя не обнаруживал, в связи с чем ходили слухи, что Малахов ему либо выплатил компенсацию за асфикцию, либо додушил. Как бы то ни было, мой босс наконец-то проявил себя во всей красе.

Две оставшиеся причины, которые всячески препятствуют мне ходить на совещания в добровольном порядке: Малахов плюс Малахов. От его манеры говорить можно не просто уснуть, а впасть в кому. Тексты речей ему составляет жена, не имеющая к метрополитену никакого отношения. Об этом мне шепнула секретарь Берта, когда ещё находилась со мной в близких отношениях. Потом она нашла того, кто рискнул стать её мужем и мы отдалились. Однако по старой привычке она нет-нет, да и сольет мне пару истин. Так вот, Берта-то мне и рассказала, как Малахов матом ругался на жену, которая в текст выступления на совещании по итогам 2007 года совершенно случайно втиснула несколько листов из своей папки. Жена моего босса держит салон красоты на улице Иванова, и время от времени выступает в высших тусовочных кругах светской львицей. То есть, знает кое-что о Миуччии Прада, пишет книги и научные пособия по йоге. В свое время она закончила культпросветучилище, ни к йоге, ни к беллетристике направление её кругозора не располагает, в общем, она как раз из тех, кто имеет право самовыражаться на страницах романов и рассуждать об индийской художественной гимнастике. Я тогда уснул, поэтому ничего не слышал, а вот некоторые из тех моих коллег, что были в сознании, услышав новое о метрополитене, как-то сразу оживились и включили диктофоны.

Картина была потрясающая: Малахов в белом мундире с золотым шитьем, в золотых же очках и до синевы выбритый, ну, прям как Устинов на международной книжной ярмарке со своим бестселлером «Обвиняется терроризм», стоял за трибуной и перед тысячей подчиненных читал с листа, как архиерей с перепоя:

– В кратчайшие сроки должна быть запущена в эксплуатацию станция метро «Звёздная» Петровской линии, которая будет иметь несколько пересадок. На Петровской линии будет также увеличено количество поездов. Если сейчас интервал поездов на этой ветке составляет две минуты, то в будущем он будет сокращен до полутора минут.

У него, как у того Малахова, который трясет исподнее на «Пусть трясут», на каждом листе не больше двух предложений. Поэтому он постоянно убирает листы один под другой.

Глухой кашель, глоток воды, новый лист:

– Для увеличения пассажироперевозок на Борисовской линии в девятом году будут увеличены составы поездов – до восьми вагонов. Это позволит увеличить вместимость поездов на 15 процентов. Также, за счет расширения площади вагонов старого типа будет увеличена на 12 процентов пропускная способность Мирно-Полосной линии…

Кашель, глоток воды, новый лист:

– Она дышала глубоко и прерывисто. Его огромный, пышущий жаром локомотив входил в жаждущий этого жара тоннель, не сбавляя хода. Машинист вгонял во влажную темноту весь подвижной состав без остатка, мчался, рискуя взорвать котлы, и когда в конце тоннеля показался свет, он почувствовал приближение конечной станции…

Кашель, глоток воды, новый лист:

– За последние 5 лет Тородской метрополитен освоил три типа новых поездов: поезда «Яуза», курсирующие на Андреевской линии, и поезда «Русич» 40-ой и 41-ой серий, курсирующие на Катуньской линии…

Глоток воды, кашель, новый лист:

– Боясь, что их увидят, она прикрыла покрытый золотистыми волосками холмик меж своих ног легким покрывалом и притянула Гая Ричи к себе. Оглядываясь на дверь, он скользнул рукой под покрывало…

Аплодисменты, переходящие в овации, кашель, новый лист:

– Городской метрополитен станет абсолютно «прозрачным». Всё, что происходит в разных местах подземки, можно будет увидеть и услышать. Правительство страны поддержало мою идею создания мощного информационного пространства в Терновском метро, и оно выделило на обеспечение антитеррористической безопасности Терновского метрополитена из федерального бюджета почти два с половиной миллиарда рублей...

Аплодисменты.

Но сразу после совещания кто-то (мне только через месяц сказали, что это был Угрюмов, заместитель) сообщил боссу о некоторых нестыковках в выступлении. И деликатно так, подлец, подъехал. Мол, так-то все гладко, перманентно, актуально. Тематика опять же – железнодорожная. Тоннели, свет, сырость эта – сколько о ней говорилось уже, скольких за недогляд за подземными водами уволили, – словом, сюжет выступления динамичен и злободневен. В общем, всё понятно, но. Единственное, на что хотел бы пролить свет находившийся в зале коллектив станции «Милорадовская», это кто такой Гай Ричи. И добропорядочный семьянин Малахов, проверив текст, закрывшись у себя в кабинете и не подпуская никого на пушечный выстрел, полчаса разговаривал с женой по телефону. Леонид Матвеевич никогда не одобрял то, что супруга пишет любовные романы. Он считал, что они выходят из-под её пера сыроватыми и некончеными. Через неделю практически весь штат станции «Милорадовской», от начальника до полотерки, был стерт из расписания. У заместителя Угрюмова последние несколько месяцев были расхождения с начальником станции, а если говорить откровенно, то в коридорах офиса уже в открытую поговаривали о том, что начальник критикует Угрюмова вне стен офиса. После выступления Малахова ситуация нормализовалась и офис перестало лихорадить.

Я пробрался в зал в тот момент, когда босс с трибуны говорил о финансировании. С критикой говорил, с легким нажимом. Голосом человека, который на эту тему мог вообще не говорить, поскольку ему точно известно, что финансирование все равно будет на должном уровне, а говорит только лишь за тем, чтобы обратить внимание на конкретные фамилии, мешающие процветанию метрополитена.

– Без постоянного и устойчивого финансирования строительства новых линий в Городской подземке наступит коллапс, – сообщал уже порядком очумевшему полку сотрудников Малахов. – В метро уже начались «пробки». Если положение не будет изменено, то уже через 5 лет в метро начнется коллапс, – я заметил, как при слове «коллапс» несколько сот людей приоткрыли веки, а потом снова прикрыли. – С 2000 года финансирование метрополитена идет по так называемому «остаточному принципу». Вот, возьмите, к примеру, Лондон и Париж... Брянцев, ты приехал?

Мне так хотелось сказать, что нет, но разве его проведешь.

– Да, пять минут назад.

– Ну, и что там? Потом доложишь… Так вот, о Париже. Лондон находится с Городом в приблизительно равных условиях. Но в Городе метро перевозит 56% от общего объема городских пассажиров, а в Париже – от 20 до 25%. В Тернове один километр трассы подземки приходится на 35 тысяч жителей, в то время как в Лондоне – на 10 тысяч. Терновским правительством принята программа развития метрополитена до 2015 года... Брянцев, где мрамор?

– Дежурная украла.

– И это только первый шаг. Можно бы сделать и второй – принять решение о направлении дополнительных доходов государства в решение двух главных вопросов – развитие дорог России и метростроение. В настоящее время, наряду с программой строительства в Городе современных тоннелей, правительство Города реализует альтернативную программу создания системы пересадочных узлов... А зачем она его украла?

– На дачу.

– Ты нашел мрамор?.. Моя идея о необходимости возврата финансирования на условиях 50 на 50, когда Федерация и субъект Федерации поровну делили бремя финансирования развития метро, поддержана Терновским правительством… Брянцев?

– Да.

– И где он?.. Я считаю, что если субъект федерации, в частности Тернов, выделяет на развитие метрополитена немалые суммы, то и Федерация должна выделить ответно такую же сумму… Куда она его припрятала?

– В подсобку вестибюля.

– Что органы?.. Мною разрабатывается план внедрения систем видеонаблюдения и средствах связи, которые заставят злоумышленников чувствовать себя дискомфортно практически в любом месте Терновского метро. Пока же порядок на станциях охраняет кинологический батальон с шестьюдесятью служебными собаками. В ближайшее время численность четвероногих помощников милиции будет доведена до 100, – сказал Малахов, и я привычно почувствовал, что тема закругляется. Безопасность босс всегда оставляет на потом. И к этому особенно никто не прислушивается, так как все уже умирают от непреодолимого желания вырваться из этого зала и выпить кофе. – Брянцев?

– Органы работают.

– Брянцев, зайди ко мне.

Это сказал уже Угрюмов Николай Евграфович, первый заместитель Малахова, по совместительству – его же зять.

ГЛАВА 00:00:29

Чтобы держать десяток проституток под контролем, нужна мамка. Для поддержания здоровой работы в администрации необходим управделами. Чтобы делать деньги на территории всей страны, нужна управляющая компания. А для полного контроля над метрополитеном обязателен Департамент. Я работаю в Департаменте, как уже говорилось, специалистом по охране культурного наследия. Сказано, конечно, громко, и даже в некотором смысле непонятно, ибо мне, к примеру, не совсем ясно, какое такое культурное наследие я охраняю. Есть ЮНЕСКО, у тех все по описи: храм Афродиты, могила Тимуджина (если найдут), шалаш Ленина и далее по списку. Культурным наследием чего является облеванная, загаженная подземка Тернова, мне неизвестно. Возможно, под наследием понимается столичная, но никак не наша подземка. И только подпираясь мыслью о том, что сею разумное, доброе и вечное, а если не сею, то хотя бы не даю уничтожить до конца уже взошедшее, я работаю и слежу за порядком. Моя строчка вписана в штатное расписание в раздел «Отдел по связям с общественностью». И должность непонятная, и приписка не менее странная.

Департамент Метрополитена – огромный, если не самый огромный из всех офисов Тернова. Двадцатидвухэтажное, стеклянное, торчащее будто фаллос здание Корпорации каждое утро к 8:00 всасывает полторы тысячи сотрудников со всех концов города. Для примера: это всего вдвое меньше, чем работало в Северной Башне ВТЦ до 11 сентября 2001 года. Мне иногда кажется, что если террористы решат парализовать жизнь в Тернове, то они направят «боинг» именно в этот дом. Впрочем, хватит о неживом. Я все ждал возможность представиться и дать рассмотреть себя поближе, но не хотелось это делать в подземке. Зовут меня Евгением Брянцевым. Роста я высокого, в толпе приметен, единственным моим достоинством сотрудника метрополитена, первые два я исключаю как достоинства корпоративного служащего, является фотографическая память. Если меня хоть раз провезти в вагоне московского, харьковского или новосибирского метро, а потом зайти и прокатиться по второму кругу, я вам подробно перечислю, что изменилось за полчаса. Сколько плиток мрамора выпало, с какой скамейки какой платформы поднялся и ушел в стельку пьяный Доблестный Сотрудник Охраны, где появилась новая лужа мочи. Иногда я от своих паранормальных особенностей страдаю – их используют часто не по назначению. И делает это всяк кому не лень. Из начальников, разумеется. А также на правах хороших знакомых. Память – вещь дорогостоящая, многим не по карману, поэтому все хотят хоть немного ею воспользоваться если не дома, то хотя бы на работе и на халяву.

Кто-то может удивиться – на каком таком основании сам Малахов, делая доклад, который для него является таким же священным, каким для архимандрита является псалм, вдруг отрывался от текста и задавал вопросы человеку, которого и за человека-то не считает. То есть, в добровольном порядке прерывал ход своих гениальных мыслей. Поспешу разуверить всех, кто заподозрил, что я горячо любимый, внебрачный сын Малахова. Дело в том, что уже несколько раз я выручал босса из беды. Вырывал из лап опасности. Злопамятные люди, к коим в полном мере можно отнести и самого Леонида Матвеевича, помнят не только зло, но и добро. Другое дело, что потом, в случае необходимости, из сокровищницы своей памяти для служебного пользования они вынимают только нехорошее, впадая в беспамятство относительно хорошего.

Первый раз я спас босса на перроне только что открывшейся станции «Сосновый бор». Малахов с Нужковым под «Прощание славянки» разрезали ленточку, а потом направились с улицы вниз, увлекая за собой не меньше сотни присных из мэрии, департамента и столько же журналистов. Спустились на перрон, где Малахов показал Нужкову новые образцы вмурованных в мрамор доисторических животных, похвастался супер-освещением, познакомил со старейшей начальницей смены, которой тут же было присвоено звание «Заслуженного работника метро», объяснил (в пятидесятый раз, наверное – он делает это при открытии каждой новой станции) как работает контактный рельс, и даже продемонстрировал мэру лучший способ спастись, оказавшись случайно на путях. Он спустился вниз по лестнице и лег на спину между рельсов. В каске и костюме от Бриони. За мгновение до того, как он подался к лестнице, двое его телохранителей, нарушая все мыслимые правила безопасности, бодренько спрыгнули вниз и расстелили между рельсами совершенно случайно оказавшееся у них в руках одеяло. Малахов лег на него и оттуда, в наиглупейшей позе находясь перпендикулярно мэру, показывал и рассказывал. Нужков был в восторге. Президенты и мэры любят, когда подчиненное им руководство спускается из офисов на землю. Ниже Малахова опуститься было уже нельзя, в этом и была фишка. Нужков хотел было попробовать сам, но его не пустили. На хрена Нужкову тренироваться спасать свою жизнь в метро, я так и не понял, да и не это главное. Я больше думал о том, глядя на лежащего Малахова, что будет, если машинисты, уловив движение на краю платформы, лоханутся и подадут состав без команды. Страшная картина представала перед моими воспаленными глазами: тягловый вагон врезается в торчащий на полметра от рельсов живот руководителя подземки, который взлетает вверх, врезается в потолок и рикошетит на платформу... Черное море, кровавый гуляш: локомотив заехал на пляж. Но обошлось. Малахов поднялся, одеяло скрутили, начальник станции поднес рацию к устам и сказал: «Подавай».

И – началось...

– Что-то никто не едет, – улыбаясь, сказал Нужков.

– Волнуются сотрудники – мэра везем, – как-то неубедительно объяснил, и тоже улыбнулся Малахов. При этом губы его были такого же цвета, как и сырые котлеты.

Я стоял рядом, поэтому слышал каждое слово. Начальник станции, сверкнув обручальным кольцом, сказал в рацию: «Что там у вас за фуйня?». Мэр не слышал. Я – слышал. «Подавайте, иначе будете трамваи водить!».

Поезд не шел. Юмор заключался в том, что на перроне помимо первых персон находился десяток человек, которые, в отличие от первых, на самом деле ездят в подземке. И именно они совершенно не чувствовали никакой тревоги. Ха. Вы бы попробовали подождать поезд на синей ветке... Не идет, ну и мама с ним – придет, всё равно никуда не денется. Но все остальные находились почти в шоке: ни хера себе – две минуты уже прошли, а поезда всё нет. Это как если бы мэру сказали, что у подъезда ждет «мерин» с водителем. Мэр выходит – ни «мерина», ни водилы.

В общем, прошли ещё две минуты, мэр по-прежнему улыбался, но уже как-то неестественно. Как стюардесса, вспомнившая об отсутствии пакетов в сиденьях только после взлета. И тут я решил немного снять напряжение. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, стало жаль Малахова. Чувак и каску надел, и на земле валялся, и ленту резал – а тут нате, хрен в томате – подвели под монастырь, суки.

– Дело было в театре Вахтангова, – после этих моих слов мэр и все до единого вслед за ним с чувством нескрываемого изумления посмотрели на высокого молодого человека, выбравшегося из толпы. Этим молодым человеком был я. – Аналогичная ситуация произошла, господа, в театре Вахтангова. Давали «Анну Каренину» инсценировки Григория Горина в постановке Романа Виктюка. Играл звёздный коллектив, но спектакль вышел несколько длинноват. Пять часов для пришедшего отдохнуть – срок немалый. И вот, как раз на премьере, господа, где-то под конец третьего акта к плечу сидящего рядом Григория Горина наклоняется один из театралов и говорит: «Слушайте, однако я еще никогда в жизни так долго не ждал-таки поезда».

Мэр засмеялся. Убедившись, что это не нервное, секунды через четыре заржал его управделами. Поняв, что можно, оставшиеся стали хохотать, стараясь, чтобы выходило громче, чем у Нужкова. В принципе, я мог подобрать шутиху и попроще. Глядя в хохочущие лица я тоже смеялся и думал о том, что все они читали и «Муму», и «Анну Каренину», да только вряд ли помнят, в каком из романов Герасим свою собачку под паровоз бросил. Но мэр смеялся искренне. Уже в вагоне он похлопал меня по плечу и сказал Малахову: «Вот на таких парнях метро и держится». Сомнительно, факт. Но приятно. В офисе босс велел мне получить в бухгалтерии десять тысяч рублей, которые я благополучно пропил в кабаке, название которого не помню.

С тех пор начальство с ведома Малахова стало подергивать меня для решения пикантных проблем. Я от них не увертывался, чем, собственно, и жил. Интересно, для решения какой меня сейчас вызывает Угрюмов.

По дороге к первому заму я заглянул в отдел рекламы. Там уже пили кофе. Решение любой проблемы в отделах Департамента подземки начинается с кофе. Офисные служащие превращаются в дееспособный стафф только тогда, когда повысят артериальное давление.

В отделе начальница Ирина Анатольевна (третий брак, все по любви) распекала заместителя Надежду Антоновну (перспектива карьерного роста, замужем за сотрудником аппарата мэрии). С порога мне стало понятно, что кое-где в метро, оказывается (оказывается?) не работают мониторы. Эти экраны навешали для заманивания ездоков. Совершенно бесполезная трата бюджетных средств. Зачем кого-то заманивать в подземку, если это единственно быстрый способ оказаться в нужном месте? Идея разместить в переходах и в вагонах мониторы с рекламой метро такая же глупость, как по этим мониторам запустить рекламный ролик автомобиля «Ягуар». Кто из тех, кто спускается вниз, благодаря этой рекламе все-таки сломается и между «БМВ» и «Ягуаром» выберет последний?

Истинная причина давления И.А. на Н.А. мне хорошо известна. В последнее время Н.А. зачастила к Угрюмову, подолгу там задерживается, и первый зам уже дважды приходил в эйчар, чтобы задать один и тот же вопрос: «Что у нас там с должностями начальников отделов?» По всему ощущалось, что в планах руководства имеется пункт о повышении Н.А. в должности. Самым реальным и, на мой взгляд, разумным перемещением было бы уволить бесталанную И.А., и на её место назначить её заместителя. В последнее время движения Н.А. в кабинет Угрюмова стали носить регулярный характер, и потому И.А. быстро выстроила линию защиты. Самый верный способ казнить своего непосредственного босса, это начать его расхваливать перед его непосредственным боссом. Для казни зарвавшегося подчиненного используется другой метод, полярный по смыслу: чтобы лишить руководства желания двинуть протеже повыше – это изгадить этому протеже реноме. Чем, собственно, И.А. и занималась в последнее время.

– Брянцев, мы тут немножко заняты, – с перекошенным от недовольства лицом (три брака, и все по любви), отреагировала на мое появление И.А.

– Хорошо, я могу подождать. Сейчас позвоню Угрюмову, что задерживаюсь.

Это меняет дело.

– Что там у тебя?

Мне нравится, когда женщины меня понимают.

– Ирина Анатольевна, в переходах станции «Розановская» я обнаружил стены, обклеенные политической рекламой, как обоями. На плакатах какой-то медведь-шатун ловит глюки на фоне трехцветного неба. На небе написано: «С нами Путин».

– И что?

– То есть, вы хотите сказать, что это вас не касается?

– Брянцев, – поморщилась И.А. – Вам что, заняться больше нечем?

– Почему, есть чем. У меня работы навалом.

– Так займитесь ею.

– Ею я и занят. Партийные расклейщики мажут семидесятилетний мрамор сапожным клеем, отчего тот приходит в негодность. За присутствие рекламы в переходах и на станциях, равно как и за необходимость отсутствия оной отвечает ваш отдел. Вам известно, что территория подземки свободна от политической рекламы, и за её уничтожение отвечаете лично вы.

– Как вы надоели со своим мрамором... Вообще-то, контроль за политическими плакатами у нас осуществляет Надежда Антоновна.

– Я?!

Я бы тоже так удивился, если бы впервые в жизни узнал, что отвечаю за то, что не отвечаю.

Взявшись за ручку двери, я добавил:

– Кстати, ваш отдел удаляет листовки и предвыборную агитацию варварским способом. В переходах суетятся какие-то молодые люди со взглядами термитов. У них в руках шпатели и посуда с кислотой. Мрамор – это мел. Налейте на мел кислоту, что будет?

– Господи, Брянцев, вы слышите себя? Какой мел? О чём вы, вообще?

Я её понимаю. Они тут миллионные вопросы решают, а я со своим мелом.

Теперь можно идти к Угрюмову. Скоро в Терновском метро не будет мрамора. Останутся обожженные, истертые стены, а на них будут красоваться глянцевые лики спасителей России.

Первый зам принял меня в своем шикарном кабинете, роскоши которого я не перестаю удивляться. Весь кабинет завешан какими-то дикими харями. Угрюмов коллекционирует маски. Однажды он привез из Кении очередную рожу, после чего с ним стали случаться симпато-адреналовые кризы. Он пригласил экстрасенса, тот указал на маску бога плодородия, и сказал, что ей здесь не место. Угрюмов перестал наседать на коньяк, маску убрал, и кризы прекратились.

– Женя, – когда меня хотят послать в самое дерьмовое место Терновского метрополитена, меня обычно называют по имени, – Женя, Леонид Матвеевич попросил передать тебе одну его просьбу.

– Господи, – смущенно улыбаюсь я, вспоминая только что случившийся разговор, – мне бы что попроще... Я же человек не слишком сообразительный.

Два-ноль в мою пользу. Во-первых, я только что заверил Угрюмова, что все боссы для меня люди умные, а, во-вторых, я заявил о себе как о человечке недалеком.

Тупица тот, кто поступает наоборот.

Если хочешь, чтобы о тебе думали как об умном человеке, говори о себе всегда как о глупце. Выдавай за недостатки свои достоинства изо всех сил. В офисе, в те редкие случаи, когда я приезжаю в Департамент, я всегда говорю о том, что стал по утрам плохо выглядеть и что память уже не та. При этом для всех очевидно, что именно по утрам я выгляжу намного лучше, чем секс-символы Департамента, и что мелочи не забываю даже по истечении долгого срока. На этом фоне незаметны мои недостатки, а разве не этого добивается любой, кто ходит в офис по утрам, и считает, что поступает мудро?

И сейчас я только что убедил Угрюмова, что он движется в верном направлении. Но вот это – «Леонид Матвеевич просил передать...»

Когда при этом упоминается ещё и имя босса, значит, дело совсем плохо. Угрюмов может послать меня лично, но задание носит, видимо, такой ужасный характер, что нужно сослаться на Малахова. Ты-де, пойми, Женя, это не я тебя мордой в грязь окунуть собираюсь, это Малахов.

Я усаживаюсь поудобнее и принимаю чашку горячего кофе. Пью и слушаю. Этого человека нельзя не слушать, Угрюмов – невероятно интересная личность. Начнем с того, что он очень хочет быть норвежцем. В разговоре он нет-нет, да и вставит словечко о том, что в жилах его течет кровь земляков Амундсена и Нансена. Угрюмов очень любит биатлон и болеет за норвежцев. «Ничего не поделаешь, – говорит он и разводит руки как от невыносимой муки. – Кровь, её не обманешь». На работу приходит с сияющей улыбкой на лице и с порога устраивает перфоманс: «Слышали, наш Бьёрндален!.. (Бергер, Ханевольд и т.д.)». Угрюмов всем говорит, что норвежец. Он даже родных своих пытается в этом убедить. Но те ему не верят. Особенно родители. Маниакальная страсть Угрюмова к варяжской крови известна всем, и некоторые, действительно, верят, что первый зам начальника Городского метрополитена норвежец. Я знаю одного, кто говорил, что русский, а в 89-ом вдруг признался, что немец. И так убедил в этом окружающих, что его едва впустили в СССР обратно, в 90-ом, когда он ездил в объединенную Германию искать свои корни. Но тот был уверен, что немец. Интереса ради я попросил своего дружка связаться с его дружком, который работает в Центральном городском архиве. И что вы думаете? Ближайший не русский потомок Угрюмова во времена покорения Сибири Ермаком был удмуртом. Таким образом, если бы первый зам утверждал, что является коренным жителем Города, он был бы к Норвегии намного ближе. Узнав, что я почти полтора года прожил в США, этот комик стал относиться ко мне с видимым уважением. Дело в том, что я владею английским свободно, а он, норвежец, по-норвежски знает всего два слова, и то матершинных, кажется. О состоянии Угрюмова ходят легенды. На какие шиши им прикуплены двухкомнатная в Каннах, стоимостью в 1 миллион евро, дом на берегу Терновки и пятикомнатная квартира на Иванова, решительно непонятно. При его зарплате в 150 тысяч рублей копить хотя бы на один из этих объектов недвижимости ему пришлось бы лет тридцать.

– Женя, как бы ты поступил с человеком, который тебя предал?

– Перестал бы с ним общаться.

Ответ, кажется, ожидался другой. Сейчас Угрюмов окошмарит ситуацию по-новому.

– А если бы он собирался погубить твою жизнь?

– Николай Евграфович, вы же знаете, что я не откажусь ни от какого задания. Если откажусь, меня уволят. Может, есть смысл сразу, так сказать... к делу?

Он и бровью не повел. Железный тип.

– Ну, почему ты так сразу – уволят... Задание деликатное, тонкое... Мы можем рассчитывать только на своего человека. Ты можешь отказаться, если чувствуешь, что оно тебе не по плечу. Хотя, на мой взгляд, оно плёвое. Дело лишь в преданности компании, а тебе её не занимать.

Я пью кофе и киваю. Больше всего в кабинете Угрюмова мне нравится портрет Президента Путина. Он за спиной первого зама, и изредка меня охватывает ощущение, что я разговариваю не с Угрюмовым. Но маски и Путин – это не все великолепие кабинета. Напротив масок висят две иконы. Новописцев работа, конечно, но сам факт... Николай Евграфович питает дружеское расположение к Николаю-чудотворцу и Николаю Второму – невинно убиенному, канонизированному РПЦ. Вот так он и живет, между ангелов-тёзок и демонов, держа за спиной оберег от тех и других.

В углу кабинета, слева от стола – мощная вытяжка. С тех пор как Угрюмов бросил курить, его обоняние достигло такого совершенного состояния, что он, как служебно-розыскная собака, стал за версту чувствовать запахи, которые обычный человек не унюхает в упор. Я уверен в том, что у первого зама ароматофобия. Его пугает все, что не им пахнет.

– В Департаменте завелся предатель. Мерзавец, – он смахивает со стола невидимые мне крошки и сверкает очками. Мне кажется, он на самом деле ненавидит мерзавца, о котором говорит. В любом офисе ненавидеть искренне и гнать картину ненависти – это две большие разницы, как говорят у них в Одессе. – Он собирает факты, фальсифицирует их и готовит к передаче...

– Куда? – спрашиваю я, потому что Угрюмова нужно брать теплым. Через пять минут он пожалеет, что так построил фразу.

– Не в прокуратуру, Женя. В зарубежные СМИ! И кто там, позвольте вас спросить, будет сверять эти факты с действительностью?.. – он смотрит на меня таким взглядом, словно я обязан сейчас хлопнуть себя ладонью по лбу и воскликнуть: «Да, конечно, как я сразу не сообразил!». – Поймите, Женя, мы живем в сложное время. Они только и ждут момента, чтобы облить нас грязью...

– Они?

Угрюмов раздражен. Я наседаю, он не успевает меня грузить. Они – это, видимо, мировая общественность. Только так можно понять. Я решаю помочь боссу № 2.

– Николай Евграфович, значит, вы говорите, что в нашем Департаменте, то есть, в этом офисе, завелся предатель. Он собирает и искажает факты, которые собирается передать зарубежным средствам массовой информации с целью опорочить наше... метро?

Вопрос выглядит настолько идиотически, что перекрыть его по удельному весу идиотизма может только предлагаемая мне концепция деятельности предателя. Я звякнул блюдцем о дно чашечки. И то и другое привезены из Китая – там хорошие люди. А вот кому-то на Западе позарез понадобилось дискредитировать Терновскую подземку.

– Метро, метро... –Угрюмов начал крестный ход по кабинету. Площадь позволяла. Кроме того, всем было известно, что первый зам страдает геморроем, поэтому сидеть долго не может. – Клевета, Женя, полбеды. На нас и не такое лили. Но вот... Ты же взрослый человек. Ты должен понимать, что произойдет под Новый год?.. Ну, резко, конечно, преемника не назначат, повторная шутка – глупая шутка... Но вот под самые выборы чернухи плеснуть за рубеж...

– Что, на выборы могут повлиять статьи о Терновском метрополитене? И выборы, вообще-то, в марте. Я не понял.

– Женя, все гораздо сложнее. – И Угрюмов загибает конец у палки до неприличия лихо: – Это вопрос уже не корпоративной, а государственной важности.

Надоел...

– Давайте определяться, – я поставил прибор на стол. – Если это дело, как вы говорите, и как я понял, государственной важности, тогда почему им занимается не «важняк» Генпрокуратуры, не МУР, не ФСБ, а специалист по культурному наследию с зарплатой в две тысячи долларов?

– Вот! – он так посмотрел на меня и затряс пальцем, что в первое мгновение мне показалось, что я, действительно, подсказал ему для себя верный ответ. – Вот мы и добрались до сути дела!

– Неужели?

– Всё так, – Угрюмов допил кофе и поставил чашку мимо блюдца. Потом подумал и поставил на блюдце. – Вам известно выражение – «мусор в избе»?

– Участковый на обходе частного сектора?

– Переста-а-аньте, – устало пропел Угрюмов. – Есть сор. Накопилось его порядочно. Преимущественно это клевета. Её собираются вынести и растиражировать. Всё вы понимаете... Что же касается почему вы, а не прокуратура... – он вынул из кармана жестяную, похожую на шайбу коробку монпасье и сунул в рот несколько катышков. Николай Евграфович Угрюмов бросил курить, публично обосновав это тем, что с сигаретой в руке мужчина выглядит немодно. Мне кажется, если бы он хоть раз со стороны увидел, как выглядит с коробкой леденцов в руке, непременно бы закурил снова. – Видите ли, Евгений, мы бы не хотели, чтобы дело зашло так далеко.

Я сторонник чёткого изложения мыслей. В этом свете больше всего мне понравилась фраза «преимущественно это клевета». Таким образом, следует понимать, что некая часть информации, что собирает какой-то шустрый паренек, всё-таки не клевета. Ну, да ладно, уточним детали...

– То есть, то, что я сейчас слышал – преемник, выборы, политическая ситуация – это ни при чем? Просто нужно поймать крысу?

– Это на первый взгляд кажется, что ни при чем! – по-мхатовски вскричал Угрюмов, ни разу не побывав во МХАТе. Леденец из его рта едва не выпрыгнул. Первый зам поймал его губой и снова отправил в рот. – А потом – ого! (леденец вылетел) – он расправил руки, как крылья, – еще как при чем будет! С этого все и начинается.

Люблю людей, отлично владеющих русским языком. Что именно должно начаться, и с чего «этого» – совершенно непонятно.

– Леонид Матвеевич сказал, что если вам удастся нейтрализовать негодяя, вам будет выдана премия в размере пяти тысяч долларов.

Я едва не присвистнул. Что же это за негодяй такой?

– Он в нашем офисе?

– Кто? Леонид Матвеевич?

– Нет, негодяй.

– Да только вряд ли вы его знаете.

Я подумал. Они хотят от меня рвения и преданности, не давая при этом возможности вникнуть в суть проблемы. С другой стороны, пять тысяч долларов... И. потом, офисных крыс я сам не люблю...

– Хорошо, в чем суть?

Угрюмов заметно воодушевился.

– Есть человек, собирающий информацию. Он связан с западными изданиями. Сейчас, знаете, много таких типов – я о представителях этих изданий – по Тернову шляется. Очередная сенсация на русскую тему дорогого стоит. А лучший способ сотворить сенсацию, это взять от объекта все лучшее и трансформировать в худшее. Промахи есть везде, но это промахи, Женя, просто промахи! Работы без промахов не бывает. Знаете, сколько да Винчи уничтожил парашютов, прежде чем сделал тот, с каким его очередной ученик не разбился?

– Нет, – я, действительно, не знал, сколько. Более того, до сих пор я был уверен в том, что да Винчи парашют не изобретал, он лишь намекнул о возможности его создания.

– Семьсот двадцать четыре парашюта!

– Семьсот двадцать четыре ученика?

– Но стоит только эти промахи обозначить, как концепцию работы, так сразу в корне меняется ситуация, – Угрюмов взял очки со стола и постучал ими о малахитовый прибор. Он хочет меня закодировать, как шаман майя. Но хер-то там. Не выйдет!

Кстати, где-то я уже видел камень такого рисунка... Нет, определенно видел...

– Этот человек продажен. Он опасен, – неправильно понимая мой остекленевший взгляд, говорил Угрюмов, в слова которого я не вслушивался. – Но нам нужно его остановить прежде, чем он передаст уже собранный материал.

Я поднял недоуменный взгляд.

– Уже собранный? Служба внутренней безопасности вела этого человека и позволяла собирать материал?

– Да, – не понял он меня, как я и надеялся.

– Тогда почему бы не дать премию сотрудникам службы безопасности, которые сидят, как я понимаю, у него на хвосте? Почему я?

Возвращаемся к началу.

Ручка в пальцах Угрюмова закрутилась, как пропеллер. Когда он успел поменять её на очки, я не заметил. Мне кажется, что у меня есть что-то, чего нет ни у одного сотрудника СБ. И Угрюмову (Малахову) очень бы хотелось, чтобы я взялся за дело немедленно. Страннее всего то, что передо мной ставят задачу ценою в пять штук баксов (это для меня – пять, для них-то ещё нуля три приписать нужно), не особенно-то посвящая в курс дела. Это всегда выглядит некрасиво. Обычно так делают, когда хотят подставить. Но меня-то им, двум монстрам подземелья, зачем подставлять? – меня можно просто уволить.

– Это каким-то образом связано с культнаследием? – пытаюсь я играть в игру с «Авторадио» с подсказками.

– Нет.

– Тогда как это связано со мной?

– Никак. Но вы единственный, кто знает метро изнутри и умеет держать язык за зубами?

Я вяло поморгал.

– При чем здесь метро изнутри?..

– При том, что этот мерзавец хранит свои бумажки где-то там! – Угрюмов посмотрел на очки и посмотрел на меня взглядом другого человека. Человека, который перестал гнать дуру. – Там, куда не имеет доступ ни один из наших сотрудников.

– Но почему вы решили, что я имею туда доступ?

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Значит, были причины так решить.

Я выдерживал взгляд, и мне было неприятно. Неужели все эти годы они присматривались ко мне постоянно? Проникновение в подземные строения подземки Тернова без соответствующего разрешения строжайше запрещены. Я проникал регулярно, начиная с первого дня работы. Значит, они все это время наблюдали за тем, как я рыщу в подземелье в свободное от сохранения культурного наследия время?

Скверно.

– Мы поняли друг друга? – спросил Угрюмов.

– Да.

– Теперь спрашивайте обо всем, что вас интересует.

Меня посадили на кукан. Если я откажусь, меня уволят за несоблюдение правил техники безопасности, за нарушение внутренних инструкций, а то ещё и обвинят в проникновении в тоннели сточных вод. За что угодно. Уволив, снабдят такими рекомендациями, что следующее мое место работы будет гастроном, а должность – грузчик. При этом заведующая ещё поглумится – брать прокаженного или нет.

– Как его зовут?

– Максимов. Роман Максимов. Он из отдела статистики.

На этот раз я не выдержал и присвистнул уже вслух.

– Да, да, вы правильно мыслите. Лучшего места для сбора информации нужного толка просто не найти.

Отдел статистики, пятнадцатый этаж офиса. Я не знаю в этом отделе ни одного человека. Просто не было необходимости с ними сталкиваться по службе.

– Он уволен?

Лицо Угрюмова осветилось недоуменной улыбкой.

– Женя... Как мы его можем уволить, если он до сих пор нами не взят? Вам кажется возможным уволить человека, чтобы развязать ему руки и дать возможность воспользоваться тем материалом, который у него уже имеется? Нет, Евгений. Он здесь. И будет здесь. И вам с ним общаться нужно именно в офисе. Пусть роет. Ройте и вы.

Я поиграл ключом от кабинета и выронил его. Поднял, пристегнул к связке и посмотрел на Угрюмова.

– Откуда вам известно, что краденый материал он прячет в подземке?

– Он там частый гость.

– В подземке частый гость любой терновец. Из этого следует, что пять миллионов человек что-то прячут в темных углах метро?

– Евгений, перестаньте выглядеть глупее, чем есть. Вы же понимаете, что каждый его шаг в офисе под прицелом... – лицо Угрюмова поскучнело. – Если уж вам хочется поговорить глупо, давайте, я буду вам оппонировать. Давайте... Не любой горожанин уходит за перрон и идет по служебным переходам до тех пор, пока его держат в прицеле камеры. А потом он исчезает. Вскоре объявляется в офисе.

– Может, это самый короткий путь до офиса, о котором знают только диггеры, да он?

Угрюмов поковырялся пальцем во рту и что-то нашел. Судя по размерам его норвежских зубов, щепку. Бросил в урну, сплюнул туда же и посмотрел на меня, как на покойника.

– Кажется, я говорил вам, что вы в любой момент можете отказаться? Нет?.. Почему бы вам не сделать это сейчас?

Одно из главных правил толкового менеджера – принимай предложение с первого раза, не заставляй себя упрашивать.

Второй раз могут не предложить, и дело не в конкретном случае. Второй раз тебе могут уже вообще ничего не предложить.

Дважды даёт тот, кто даёт быстро. Не нужно тестировать босса на щедрость. Неважно, можешь ты сделать дело, или нет. Не нужно выглядеть резонером – их в офисе ненавидят. Просто скажи: «Конечно, сделаем, никаких проблем». Дело в самом предложении. Когда топ предлагает тебе дельце, не совсем отчетливо прописанное в твоей должностной инструкции, это означает, что он видит в тебе делового партнера и неиспользованный потенциал. Не нужно уверять босса в обратном.

«Бизнес» и «корпорация» – понятия не русские. Поэтому русские традиции, как то: троекратный отказ от предложения сватов, троекратный отказ от палицы казачьего атамана, – здесь не работают. Вас просто не поймут. Куда лучше сначала согласиться, а уже потом слепить отказ, придраться к которому формально просто невозможно. Этим вы гарантируете обращение босса к вам повторно, и кто знает, не окажется ли это повторное предложение дорогой в светлое будущее.

– Я высказал глупое предположение, простите.

– Вы можете меня сразу предупредить, какие ещё предположения вы намерены высказать. У нас нет времени для полноценной дискуссии, поэтому, чтобы сократить алгоритм нашей беседы...

– Нет-нет, я возьму нахала. Просто я вступил в неискренний спор, пытаясь выяснить некоторые подробности. Это такой лингвистический прием.

– Не слышал о таком.

– С чего мне начать?

Он встал и прошелся вдоль стен с масками. Остановился у портрета и долго смотрел в искусно выписанное лицо. Он явно отводит удар от своего босса. Угрюмов, заместитель начальника Департамента, пытается сейчас реализовать в жизнь один из постулатов менеджмента: Не в том дело, решите вы задачу или нет, а в том, на кого возложите ответственность. Совсем недавно ответственность возложили на него. Теперь он, стоя у портрета Президента, пытается одурачить меня приемом из набора ПБОЮЛ. Заодно и уводит в тень тестя, возложившего на него ответственность. Сейчас я должен поверить, что меня просит впрячься в дело изображенный на полотне человек.

Не поворачиваясь, давая мне тем самым, вероятно, понять, что я его обидел, ответил:

– Сами сообразите. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль в ресторане «Иван Грозный» начинается вечеринка по случаю годовщины образования Департамента. Там вы с ним встретитесь. Можете приступать.

Я качнул головой и, хотя Угрюмов этого и не видел, он расслабился.

– Это хорошо, что мы там встретимся... Но есть проблема.

– Что опять? – люди, подобные Угрюмову, не любят, когда после пяти минут их огнедышащей речи у слушателей возникают проблемы.

– Из всех сотрудников офиса, которых я не знаю, Романа Максимова я не знаю больше всего. Поскольку я ни разу его не видел, а народу будет около пяти сотен, как вы себе представляете эту встречу? Мне что, ходить по залу и спрашивать, как выглядит Максимов, в конце концов получить ответ: «Это я – Максимов», и предложить тост за случайное знакомство?

По тому, как замерли его плечи, я понял одну важную вещь: Малахов и зять находятся в цейтноте. У них горит под ногами земля, и эта наша с Угрюмовым встреча – результат быстрой договоренности начальника Департамента с первым замом. Детали не обдумывались. Просто Малахов позвонил или вызвал его к себе и приказал снять тему с повестки дня. Не долго думая, Угрюмов вызвал меня. И сейчас инструменты для моей работы вытачиваются прямо в кабинете первого зама. Он как-то не подумал о том, как мне войти в контакт с Максимовым, если мы с последним знаем друг друга не больше, чем случайные попутчики в вагоне.

– Мне нравится, что вы уже включились, – похвалил Угрюмов, пряча за моим очевидным вопросом свой не менее очевидный промах. – Сделаем так... Вы мою секретаршу знаете? Ну, Берту Сошникову?

Кто же не знает эту Берту?

– Так вот, следите за ней. В первые же минуты вечеринки она обольет пиджак Максимова шампанским. Вот, кого она обольет, тот и Максимов.

Ему бы Фрадкова в СВР замещать, а не начальника метро.

– У меня другое предложение. Давайте, в первые же минуты вечеринки Наденька принесет из кухни котел с жюльеном и наденет его на голову Максимова. Кстати, она сама-то Максимова хорошо знает?

Угрюмов поиграл желваками и по-наркомовски коротко осведомился:

– Чем не подошел вариант с шампанским?

Я не выдержал и вынул пачку сигарет. Угрюмов кивнул – можно. Обычно он отчитывает прямо на лестничной площадке офиса всех, кто курит. Сам он завязал год назад и тут же превратился в Минздрав со звериным лицом. Самые страстные борцы с алкоголем и табаком появляются как раз из бывших алкоголиков и едва не прикончивших себя никотином куряк. Закурить в его кабинете представляется из ряда фантастических предположений. Но у нас с ним интимные отношения. Если что-то противоречит твоим нравственным устоям, но очень хочется, то нравственные устои можно подредактировать.

– Николай Евграфович, я не знаю, как Максимов относится к правилам корпоративной этики. Что же касается, к примеру, меня, то после того как я буду облит криворукой секретаршей, мне останется только покинуть вечеринку. Ходить в пиджаке с пятном на груди и рождать вокруг себя предположения о том, как человек может обмочить себя в туалете во время приступа возбуждения, я бы не решился. А находиться на корпоративной вечеринке в рубахе ещё хуже, поскольку мужик без пиджака в ресторане выглядит как половой.

Угрюмов надул щеки и посмотрел на меня крайне неодобрительно. Боссам не нравится, когда их решение подвергается обструкции. Но мне сейчас на корпоративные тонкости наплевать. Мне дают какое-то необычное задание, и мне не хотелось бы выглядеть полным идиотом с самого начала.

– Вас устроит, если Берта завяжет с ним долгий разговор?

– А Максимов будет с Бертой долго говорить? Ни один нормальный человек больше десяти секунд общения с этой дурой не выдержит.

– Ваши капризы меня замучили, Брянцев, – признался Угрюмов.

Я потер пальцами лоб.

– Если все-таки это должна быть непременно Берта, то не могла бы она, подойдя к Максимову, попросить расстегнуть...

Угрюмов, смотрящий в стол, поднял глаза.

– ...браслет на руке? Он ей мешает, а замок заело.

– Я ей передам.

Я одобрительно улыбнулся. За моей улыбкой хороводили демоны. Сам того не ведая, Угрюмов раскрыл передо мной ещё один секрет. Дело имеет настолько яркую государственную окраску, что единственный, кому они могут довериться, это истеричке Берте Сошниковой. В голове её вакуум, и спроси её на следующий после вечеринки день, что ей было велено сделать, она вряд ли вспомнит. Я вставил в разговор фразу «если все-таки это должна быть непременно...» и Угрюмов повелся, как телок. Ему прямым текстом заявляют, что не хотелось бы подключать к делу дуру, однако если для дела необходима именно дура, то есть, Сошникова, которая на настенном постере-календаре с Гарри Поттером в приемной отмечает маркером дни месячных, то я согласен. И Угрюмов своим ответом мне дал понять совершенно ясно: «Брянцев, вот ты говоришь, прокуратура, ФСБ... А тут такое дело, что никого кроме Сошниковой мы тебе в напарники дать не можем. Потому что нам нужно, чтобы никто – ни один человек – об угрозе государственной целостности не узнал. Только ты и Сошникова».

– Скажите, Брянцев, мы можем рассчитывать на вашу порядочность?

– Безусловно.

И даже после этого он не позволил мне выйти.

– Брянцев, что вы думаете о нашем метро?

– Это лучшее метро в мире. И самое длинное. Есть, конечно, промахи, но у кого их не бывает. Знаете, сколько холстов пустил под нож Малевич, прежде чем у него вышел «Чёрный квадрат»?

Угрюмов покачался с пятки на носок.

– Я был в парижской подземке...

– В парижской подземке? – поморщился я, силясь понять, не связан ли каким-то образом Париж с моим заданием. Иначе зачем было об этом упоминать в самый ответственный момент – в конце разговора?

– В парижской!

– Это, в смысле, в Париже?

– Да, да, в Париже! – досадуя на мое тупоумие, отчего-то разошелся Угрюмов. – Это там, где Артур и минипуты, Эйфелева башня и улицы красных фонарей!

Кажется, он перечислил всё, что знал о Франции.

– Так вот, хуже метро я не видел! Дерьмо, а не метро. Пародия. Почему о нем никто не собирает сплетен?

– Потому, вероятно, что там выборы президента уже состоялись.

Он посмотрел на меня, желая понять, идиота он привлек к делу, или, напротив, не выйдет ли такое привлечение ему дороже – я читал это в его напряженных зрачках.

Я вышел из его кабинета, поглаживая рукав пиджака. Находясь в смятении, я не знал, куда девать руки. Весь разговор от первого слова до последнего показался мне странным, чтобы не сказать – очень странным.

Нащупав в кармане трубку, я набираю номер и невольно улыбаюсь. Всё-таки метро доставляет мне больше приятных минут, чем негатива.

– Алло?

– Здравствуйте, я хотел бы поговорить с Никой.

– С кем?.. – недоуменно переспрашивает она.

– С Никой. Если её нет, меня вполне устроит Вера.

– Вы ошиблись...

– Простите, видимо произошло недоразумение. Недавно в метро одна девушка дала мне номер телефона...

– Это ты? – Вероника смеётся. – Всё шутишь? – и, не давая мне возможности сказать очередную глупость, почти кричит: – Ты представляешь?! Нет, ты подумай только! Я настолько была ошарашена, что забыла спросить твое имя!.. Я чувствую себя идиоткой! Как зовут тебя, король подземных дорог?

– Евгением. Если будешь звонить, спрашивай или Еву, или Гену. Кто-то да ответит.

– А скажи мне, Ева-Гена, мы сегодня встретимся?

– Вряд ли. Мой босс загрузил меня работой, и я сомневаюсь, что вечером у меня будет время даже позвонить тебе. Поэтому звоню сейчас. Не возражаешь, если мы перенесем встречу на завтра?

– Нет, конечно, – с деланным безразличием в голосе произносит она. – Я буду ждать завтра. Но, ведь, ты ещё позвонишь?

– Конечно. Тогда до встречи, девушка со скрипкой?

– Женя... Я что хотела спросить, пока ты ещё не погрузился в труд... Ты вспоминал меня?

Я улыбнулся. Она не видит этого, а жаль. В этой улыбке – теплота.

– Раза три.

– А ты у меня из головы не выходишь. Глупо, правда? Я, ведь, даже имени твоего не знала...

Говорить такие слова, все равно что выписывать чек при пустующем банковском счете. Но всё равно волнует.

– Я не знаю, глупо ли это говорить, но слушать это приятно.

– Буду ждать звонка.

ГЛАВА 00:00:28

Поток отрывистых застывших сюжетов, свист ветра.

Я – на крыльце Департамента.

Короткая затяжка – и вот я уже у входа в подземку.

Метро города Тернова.

Грохот поезда, мчащего меня в никуда.

Остановка. Грохот дверей.

«Не забывайте при выходе свои вещи».

Оглушительный перестук колес. Обдув на посошок.

Мне нечего забывать.

Логически мыслящий человек, оказавшийся в метро Тернова впервые, обречен. Логически мыслящий человек рассуждает следующим образом: «Ага, станция Инженерная там, где улица Большая Инженерная». Ничего похожего. Неподалеку от улицы Большая Инженерная как раз «Белкино», а «Инженерная» там, где улица Союзная и Александра Пушкина. Станция «Комсомольская» находится в Осино, несмотря на то, что улицы Большая и Малая Комсомольские расположились в районе Западного вокзала. «Красноармейская» по идее должна называться «Цветочной», поскольку находится на Цветочном бульваре, однако ничего похожего в Тернове быть не может, поскольку станция «Цветочная» как раз Некрасова и Петровского, и, вообще, Красноармейские переулки находятся в Юго-западном районе, на другом конце Тернова.

Берегите себя.

Я спустился под землю и снова почувствовал едкое чувство. Словно в меня вливается странный мотив другой жизни, жизни необъяснимо чуждой, мотива не моих песен.

Я отправляюсь на станцию «Борисово». К слову сказать, сначала она была, действительно, «Борисово». Потом поехало... В такой обстановке ЦРУ просто невозможно работать. Агент, умирая, говорит: «Я в 54-ом список русской резидентуры под второй ступенью стации «Борисово» спрятал». В 55-ом другой агент приезжает в Тернов: «Нет «Борисово». Пока выяснили, что станцию в «Антонова» переименовали, пока то да се, приезжает – что за факинг? – ни «Борисово», ни «Антонова». Мерили, выясняли, труп эксгумировали, поколение меняли, допрашивали, выяснили, наконец, что «Антонова» – это теперь «Зоопарк». Приезжает агент – совсем плохо. Ни «Зоопарка», ни «Антонова». Есть только «Борисово», но о нём ничего не говорили. Вот такая круговерть…

Для начала метро построили и проверили, как оно насчет сейсмоустойчивости, то есть, войны. Проверку вёл лично Лазарь Каганович. Сбросили над Мимихой – кто не знает – там подземка Тернова и начала свою историю, пару авиабомб. Так, на всякий случай. Посмотреть, не посыплется ли песок с потолка. Если вдруг война. Песок за шиворот советским гражданам даже в условиях ведения боевых действий – вещь неприятная. В общем, сбросили. По всем правилам авианалёта. Как было бы, если бы война. После этого удачного бомбометания Каганович едва не кончил в себя или – не знаю, как правильно – едва не наложил себе в руки, что ли. Сталин спросит: «Ну, как метро в Тернове, Лазарь?», а что отвечать? – «Больше нет метра в Тернове, Коба»? Метра, действительно, больше не было. Оно накрылось медным тазом. Срочным образом приняли в расчет прежние ошибки и посредством архитектуры стали бороться с поражающими факторами авиабомб – уже без тестирования. Кто в Тернове зайдет на станцию «Коммунистическая» и спустится на эскалаторе вниз, тот очень удивится. Он ехал к поезду, а приехал в коридор. До поездов ещё пару минут пешего хода. Так что если бомба упадет в метро, то ударной волной и осколками убьет не всех.

Я стою и держусь за поручень, подо мной удобно расположились молодая мама с четырехлетним пацаном на руках и бабушка, не имеющая к ним отношения. Уже семь минут я слушаю: «Ма-ам, купи автомат». Мама отвечает таким образом, что противоречит сама себе. То у неё нет денег. То пацан плохо себя вел. То автоматы в магазине закончились, а новые ещё не завезли. Между «Старослободской» и «Куйбышевской» я слышу:

– Мам, купи автомат, а то я папе скажу, что ты дядю за писю трогала.

Моя рука срывается с поручня, и я едва успеваю зацепиться второй, чтобы не рухнуть на бабку.

Вагон замер в ожидании. Человек пятьдесят повернули к нам головы и ждут. Всем уже ясно, что фантазии у мамы – хоть отбавляй. У неё готов ответ на любой вопрос, она из тех, кто выскользнет из рук без мыла. Все пятьдесят человек трепещут в ожидании того, как она сейчас развернет меха и покажет талант. На всякий случай я и вторую руку положил на поручень.

– Господи, да купи ты ему этот чёртов автомат! – не выдерживая, взрывается, бабка. – Не мучь ни себя, ни ребенка!

– Да уролог я, уроды проклятые! – оглушительно кричит мама, обводя безумным взглядом всех. – Уролог! Что шары выкатили?! В садике карантин, пришлось на работу взять его!.. Медсестры недоглядели, он в смотровую зашел!..

Я испускаю выдох облегчения. Не люблю, когда порядочные женщины оказываются под подозрением. Хотя смешно, конечно...

ГЛАВА 00:00:27

К корпоративной вечеринке нужно готовиться заранее. Во-первых, я намерен сегодня хорошо поужинать, а если кто-то думает, что для этого достаточно всего лишь не обедать, тот никогда не бывал на корпоративных вечеринках. Заказанный в ресторане фуршет на тысячу мест – это целое действо. Каждый шаг обслуживающего персонала расписан по шагам, поэтому в том случае, если вы не разбираетесь, как правильно себя вести на подобных мероприятиях, вы уедите голодными и трезвыми. Лично я за праздник в офисе. Знакомое место всегда располагает к более тесным отношениям, а таких на корпоративчиках хоть отбавляй. Я не позволяю себе секс с сотрудницами (чуть не написал – сослуживцами), поскольку свято верю в неотвратимость последствий содеянного в том месте, где работаешь. Но зато веселюсь и наблюдаю за тем, как фонтанируют кривыми чувствами святой веры не имеющие, от души.

Появление на корпоративе в откупленном бонзами ресторане – целое событие. Я не знаю, кто обучает изящному мастерству кидняка официантов и администраторов этих ресторанов, но всякий раз поражаюсь этому умению отнимать у клиента до 70 процентов вложенных в праздник средств и ещё выслушивать: «Спасибо, нам очень понравилось». Всё начинается с заводилы. На свадьбах оный именуется тамадой. Здесь – не знаю как, поэтому называю заводилой. Эта тварь вступает в связь с администрацией ресторана и с этого момента начинается кидняк. Предлагаю всем вспомнить, как происходят корпоративчики в вашей компании, если для этой цели откупается ресторан.

В холле (или сразу за столом) вас ждет шампанское. Можете выпить один бокал, можете сразу три, но после первого тоста «по случаю, которому все мы здесь собрались» ни один из вас шампанского больше не увидит. После того как заводила пригласит вас в банкетный зал, шампанское будет украдено официантами.

Вот здесь и начинается самое интересное. Дело в том, что шампусик сразу бьет в голову и, как марихуана, пробивает на хавчик. Вам уже хочется есть, а бестолковая голова не работает. В общем, выпив двести шампанского и позволив препроводить себя в банкетный зал, вы превращаетесь в гиену. Вам уже все равно, что жрать и в каких количествах, благо, все бесплатно и всего много. Здесь вас ждет первый капкан. Нажравшись до икоты фруктов и купающихся в майонезе салатов, вы превращаетесь в ленивую гиену. Голова – подчеркиваю – по прежнему не работает: вы же пришли специально голодным и на голодный же желудок засадили фужер шампанского.

Все соки будут тяжелыми и обязательно с мякотью. Запомни, участник банкета! – тебя накачивают сначала, чтобы не кормить потом. Банановый, ананасовый, яблочный неосветленный. Вы еще не сели за стол, вы ещё не слышали запаха горячего, а вам уже плохо. Ничью свадьбу не напоминает?

Администрация с официантами сидит в засаде.

Тут же вам будет предложены водка и вино. Как только вы успеваете проглотить рюмку или бокал (всё это упадет на шампанское), предатель-заводила тотчас вас поднимет и отправит на танцы. По обыкновению, это будут две-три забойные мелодии. Я повторяю – все работает по сценарию облапошивания клиентов! И эти странные, я бы их назвал грязными, танцы, устроены специально для того, чтобы утрамбовать съеденное.

Официанты держат вас под постоянным контролем.

Когда вы вернетесь, водки, если вы не раскупорили бутылку, на столе уже не будет. Как, впрочем, и вина, если оно доброе. Оно у шакалов в белых пиджачках. Следует отметить, что официанты фиксируют каждый ваш шаг, и если с самого начала повести себя по-скотски, то бишь, рявкнуть на шакала или войдя в зал первым делом спросить: «А чё это водяры так мало, а официантов хоть через одного убивай?», – ваше спиртное не тронут. Вся эта братия – от приглашенного и вступившего в сговор заводилы до администратора – в доле с вашего стола, их рыло даже не в пуху, а в меху, поэтому если завести официанта за угол и дать ему в табло, то на помощь ему никто не придет, а на вашем столе всегда будут свежие напитки. За счет других – едва не забыл сказать.

После грязных танцев вас посадят за стол и начнут набивать вашу требуху. Едите вы не так активно, потому как сыты и разгорячены. Поэтому налегаете на соки и минеральную, окончательно исключая желание пробовать горячее.

Во время процесса питания заводила начнет свои поганые игрища. Конкурсы с копиями швейцарских часов, которые какая-то «Наташа» продает посредством своего сайта по 30-50 долларов за штуку, набитыми опилками «Барашами» и «Лосяшами» с распродажи конфискованного таможней китайского отравленного товара и прочей опасной для жизни, или неправильно работающей дрянью.

С наступлением темноты участники корпоративной вечеринки начнут уходить. Кто-то договорился о сексе на стороне, кого-то дома ждет муж, кто-то обожрался салатов и ему требуется медицинская помощь, в общем, народ пошел. И в это-то время вам подадут горячий бульон. Всё рассчитано с педантичностью математиков НАСА. После чашки горячего бульона с плавающими в нем отрубями вам уже точно не захочется смотреть на стол. Соки, салаты и прочее начнут вызывать у вас тошноту и судороги в желудке. Вам уже хочется лечь под стол, как собаке, и закрыть глаза. В этот-то момент вам и подадут горячее.

Вообще-то, это даже не горячее, а намек на него. Мясо на блюде только угадывается, но и этого вам много. Идет повсеместный допив спиртного и покупка у официантов водки и вина, за которую уже заплачено в соответствии с договором. Корпоратив спивается окончательно. В ход идут раздевалки официантов (долларов 50 за 15 минут), туалеты, темные закутки и т.д. Оглушенная тусовка спаривается всеми доступными способами во всех доступных местах.

Вы спросите, в чем выгода ресторана от сложных манипуляций? Я вам отвечу: в неподаче жаркого и краже спиртного и салатов для подачи оного завтра другим клиентам. Кто-то упрекнет меня в сутяжничестве, я не буду возражать. Да только если я вам скажу, что при правильной реализации мошеннической схемы ресторан получает до 10000 тысяч долларов чистой (незаконной) прибыли с каждой вечеринки подобной нашей, а вы по-прежнему вините меня в крохоборстве, тогда вы читаете не ту историю. Ваша тема – Ницца и Канны.

Что же касается меня, то я обхожусь организаторам вечеринок недешево. Против схемы ресторанного кидняка я имею собственную схему, поэтому домой меня провожают, как правило, официант с расквашенным носом и администратор. Первый помогает надеть пальто, а второй стоит с улыбкой. При этом у последнего в руках подарочный пакет, в котором бутылка водки, бутылка лучшего вина и упакованное в фольгу фирменное горячее блюдо. При этом я пьян, правильно сыт, называю швейцара «адмиралом» и даже разрешаю окровавленному официанту поймать мне такси. Пока он с прижатым к морде платком ищет свободную тачку, я по-приятельски дергаю администратора за пипетку, хватаю его за нос и заставляю произносить фразу: «До свиданья, дядя Женя», прошу $100 на дорогу и к великому облегчению всего штата ресторана оставляю тусовку.

Чтобы привести мысли хоть в какой-то порядок, я зашел в парикмахерскую. Пока меня стригли, я смотрел в зеркало и общался с типом, который тревожно глядел в мои глаза. Тип спрашивал меня: «Почему ты?». «Наверное, они не хотят утечки информации из СБ», – отвечал я. «А если они так боятся утечки, то не стоит уже сейчас начать беспокоиться за себя? Почему люди, которые никому не верят, поверят тебе? Ты выполнишь их просьбу, свернешь шею предателю, а потом шею свернут тебе, как носителю ненужной информации».

Тип прав. Его голова под ножницами молчаливой, поджавшей от напряжения губу девочки принимает все более совершенные формы, волосы падают прядями, и потому доводы его кажутся все более обоснованными.

«Тут два пути, – думается мне. – Либо я отказываюсь выполнить просьбу частного характера, – а она частная, бесспорно, и компания от меня под любым предлогом избавляется, либо я принимаюсь за дело и немного зарабатываю. Но есть проблема. Она заключается в том, что ещё никто не заверил меня в том, что я с этим заданием справлюсь. То, что Угрюмов попытался убедить меня в плевости мероприятия, это вилами на воде писано. Угрюмову верить – это себя не уважать. То есть, я могу взяться за дело и при этом его не сделать. В корпоративном устройстве есть одно железное правило: никогда не подряжайся на работу, которую не в состоянии выполнить. Угрюмов и Малахов осведомлены о знании мною законов корпорации. Потому и зашла сразу речь о пяти штуках баксов. Это убедительно, тут не возразишь.

В корпоративном устройстве существует много правил. Соблюдать их следует неукоснительно. Десятилетиями они вырабатывались и обрастали поправками, и поэтому не нужно придумывать ничего нового, нужно просто садиться на уже изобретенный велосипед и ехать.

Первый из законов, закон Мескимена, гласит: «Всегда не хватает времени, чтобы выполнить работу как надо, но на то, чтобы ее переделать, время находится».

Угрюмов в разговоре со мной сроков не обозначил, а я на этом не настаивал. Призрачное упоминание о том, что нужно «предателя взять, пока он не успел передать», – не обозначение сроков выполнения задания. Умный руководитель всегда обозначит конец выполнения задачи. Умный менеджер – никогда на этом не настоит. Угрюмова умным я не считаю. Эта присоска оказалась в Департаменте только потому, что имеет родственные связи с Малаховым. Когда-то он был лучшим из сотрудников Департамента, но потом, выйдя из ЗАГСа, позволил себе расслабиться и забыть законы, которые узнал раньше меня. Это случается. Часто. Как в случае со мной. Поэтому теперь я могу в любой момент сказать: «Как, он уже передал? Но вы же не сказали, когда мне нужно его прищучить!»

Но зато к закону Оулда Угрюмов подошел со всем вниманием. Зная наверняка, что эффективность совещания обратно пропорциональна числу участников и затраченному времени, он вызвал меня и за пять минут привлек к делу в разговоре с глазу на глаз.

Пока голову типа передо мной смазывают каким-то воском, я попробую воспользоваться правилом Вестиймера и определить себе сроки сам. Итак, чтобы узнать, сколько времени потребует работа, нужно взять время, которое, по моему, на неё необходимо, умножить на два и заменить единицы измерения на единицы более высокого порядка. Таким образом, на задание, которое я могу выполнить за два часа, мне потребуется два дня.

Я решил покончить с нравственной подоплекой задания. В любой неприятности искать смысл – занятие, лишенное смысла. Это сказал не я, так решил один из корпоративных кумиров Грасиан.

В кармане заверещала трубка.

– Простите, – сказал тип в зеркале парикмахерше и прижал телефон к уху. – Что-то срочное?

– В тебе северная кровь, Брянцев?

– Я, вообще-то, из Ярославля. Скорее, ценральночернозёмная.

– Брянцев, ты должен это сделать к завтрашнему утру.

– Я сделаю все возможное для этого, – ответил тип в зеркале и спрятал трубку под накидку.

Теперь и гадать нечего. Сразу после звонка зама Малахова я извлекаю из сокровищницы своей корпоративной памяти ещё одно правило Вестиймера. Первые 90 процентов работы занимают 10 процентов времени, а последние 10 процентов – 90 процентов времени. Так что после вечеринки стоит поторопиться.

На улице я набрал номер Угрюмова.

– А с чего вы взяли, что интересный нам человек непременно придет на вечеринку?

– Это не твоя забота.

Я убрал трубку в карман. А чья же?..

Метро «Фабричная».

Свист ветра, в ушах ломит от холода.

Осторожно, двери закрываются.

От того, как они закрываются, хочется зажмуриться.

Люди добрые, подайте, кто сколько сможет. Нужна срочная операция...

Фиг тебе! Уйди отсюда на...!..

Спартак – чемпион!

Вонь перегара, мочи и «Арманимании».

На лавке в характерной для астматиков и туберкулезников позе – спина ровно, руки на коленях, хрипит вонючий мужик. Он в женском пуховике, засаленном до состояния фанерного короба, и в кирзовых ботинках на босу ногу. Лицо – кровавый гуляш, со следами 2-3-5-7-дневных побоев. Я так думаю, что это от него пахнет мочой, поскольку он трезв, а на флакон «Арманимании» у него вряд ли достанет денег.

Под ногами опять собака. Она не успела выйти на «Фабричной», поэтому пробивается к схеме метрополитена. Ей нужно посмотреть, где теперь будет удобнее выйти. Так далеко она ещё ни разу не заезжала.

На платке, в который я высморкаюсь на улице, останется черный след. Выхлопные газы какого-нибудь «Кайена», проехавшего по Фабричной улице.

Подземные собаки – это чудо Тернова. Они ориентируются в метро лучше приехавших в Москву из Костромской области педагогов на конкурс «Учитель года». Я своими глазами видел, как одна собака зашла на серой ветке в вагон на «Академика Серова» и ехала до «Симферопольской». При этом она вперед всех пассажиров успевала переходить на другую сторону вагона, когда двери открывались напротив. На «Куприянова» она пересела на Продольную линию и ехала до «Московской». Там она снова пересела и поехала в обратную сторону. Всё это время я вынужден был ехать за ней, поскольку следовал попутным курсом. Добравшись до «Ильина», я вышел и пошел за ней. В вестибюле она подошла к лежащему на газетах бомжу, села и зевнула. Бомж открыл красные, как огонь, глаза, сказал: «Что, напоролась? А работать кто будет?», после чего надел черные очки, пристегнул к псине какую-то шлею и поставил перед собой табличку «Падайте на корм собаке-поводырю». Я даже задержался, чтобы понять, с какой целью прохожие должны падать на собачий корм, которого я, кстати, в упор не видел. Я стоял долго. Мне позарез нужно было увидеть человека, который бы откликнулся на просьбу алкаша и упал на корм. Потом сообразил. Описочка в духе убийцы Мадуева. Тот тоже писал следователю ходатайство из камеры: «Передайте еду». Ему принесли жратвы, а он всех выматерил. Оказалось, ему был нужен йод. Уходя от голодающей собаки, я выяснил ещё одно: единственным тупым в переходе был я. Все остальные, кто поумнее, кидали в шапку бомжу деньги.

Говорят, что в метро около тысячи бродячих собак. И они, действительно, пассажиры. Чтобы спустить парок, они не спускаются под землю, а, наоборот, выбираются на улицу, ибо гадить, блевать и размножаться в подземке считают для себя невозможным. В вагонах они спят на сиденьях, а не на полу, с сородичами не сцепляются и не лают, нервируя окружающих.

На выходе я заглянул в комнату к Доблестным Сотрудникам Охраны. Один спал напротив двух мониторов – от кино, в котором безостановочно двигаются друг за другом девять миллионов человек, я бы тоже охотно расстался с сознанием, второй сидел и играл связкой ключей. У Доблестных Сотрудников всегда есть связка ключей с жетоном. От чего эти ключи, никто не знает. Я думаю, что не знают и сами владельцы.

Узнав меня, не спящий в Белкино кивнул. Я тоже кивнул и с порога наехал:

– Продай?

Он вопросительно посмотрел на предмет, в который был уперт мой взгляд – на свой пояс.

– «Макарова»? – спросил охранник.

– Браслеты.

Думал он ровно две секунды.

– Триста.

– Старик, за триста баксов на рынке мне продадут «Беретту» с двумя запасными магазинами, и в качестве бонуса вручат гранатомёт «Муха», противотанковую мину и двести граммов тротила.

– Я, вообще, триста рублей имел в виду.

Мне нужно повнимательнее к себе присматриваться. Иногда я слишком многого требую от людей.

– Вот здесь ключик наклоняй направо, – он показал, как нужно наклонять ключик направо, – а то не отроются. И не носи за поясом, заржавеют... А зачем тебе они?

– Я думал, ты не спросишь. Девочку одну подобрал. Склонил к сожительству. Предлагает зажигательный секс в обмен на регистрацию.

– А наручники, наручники-то зачем?

– Догадайся.

– А-а! – сообразил он, с уважением посмотрел мне в грудь и протянул руку за купюрами...

Рассчитавшись, я гробовым голосом сказал:

— Контрольная закупка. Положите руки на стол. – Посмотрел на Доблестных Сотрудников (второй в момент произношения мною последней фразы проснулся), и не услышал смеха. Лица их были бледны – мне сначала показалось, обоих вот-вот разорвёт от хохота. Но я ошибся. Их не разорвало. Жесть моей шутки казалось повисела воздухе, после чего с грохотом рухнула на мрамор пола. Поскольку пауза затянулась, я на прощание прощально кивнул и вышел.

За спиной прозвучала вслед фраза: «Чтобы этого дебила здесь больше не было, понял?», – это немного нервно говорил проснувшийся киноман продавцу-консультанту.

Сунув наручники в карман, я направился туда, где наливают и дарят плюшевых зайцев. Где официанты крадут водку, где фонтанирует майонез и отираются предатели Департамента метрополитена.

Клянусь богом, нет на свете приятней картины, чем убеленные ужасом лица Доблестных Сотрудников охраны метрополитена.