Поэма о учителях и учениках

Я училась в институте, но никаким учителем быть не собиралась. Да я вообще никем быть не собиралась и не знала, кем быть, когда вырасту( ответ на этот вопрос так и не найден)).

В детстве хотела быть знаменитой писательницей, путешественницей или кинозвездой, а в юности передавалась всяким экзистенциальным думам и любовным переживаниям. Впрочем, как и сейчас.

Решили за меня.

В городе был пединститут для девочек и инженерный ВУЗ для мальчиков. Поскольку с математикой у меня было не очень и инженерных наклонностей никаких, то решили, что я буду учиться в пединституте иностранным языкам. Как любая избалованная девочка из хорошей семьи, которая не знает, чего хочет.

Я, конечно хотела учиться в городе у бабушки, но во-первых иняз в тамошнем ВУЗе был слишком взяточный, во-вторых ответственная бабушка не взялась меня стеречь на время учёбы. Потому, что я невменяемая.

Ну, вот почему-то часто у людей насчет меня такие выводы случаются. Хотя я полностью вменяемая, у меня даже справка есть, что нормальная, да.

...историю про то, почему я вообще за справкой обратилась, расскажу в другой раз...

...так вот, пришлось мне учиться, чтобы не позорить семью экзистенциальными думами и любовными переживаниями. На третьем курсе мы с девочками пришли в модную гимназию проводить какой-то там опрос по педагогике. Эта школа вот только вчера была английской школой для детей ответственных работников, а тут стала модной гимназией. И почему-то директор меня пригласил на работу в эту школу учительницей английского языка, 5-7 класс.

Ну, знаете... Это было для меня такой игрой: я прихожу в класс, провожу урок, как меня научили, по инструкции — а мне за это дают кучу денег. Мне никогда не платили денег раньше, может поэтому так казалось, может потому что инфляция превратила деньги в кучи бумаги... Короче за свои двадцать четыре часа работы в неделю я не знала, куда деньги девать, так их было много.

— Купи себе что-нибудь, — совала я деньги маме, будто знаменитая писательница, путешественница или кинозвезда.

— Смотри, чего я могу, — как герцогиня, говорила я папе, махая веером из купюр.

Приятное чувство, до сих пор помню. И когда мне сейчас вот так деньги протягивают, тоже приятно. Есть в этом какой-то экзистенциальный смысл, круговорот денег в природе.

В общем, никакого особого учительского интереса у меня не было — я за деньги работать ходила и за то, что некоторые зачёты в институте ставили автоматом.

Но учительское удовольствие получала. Это так круто, когда на тебя смотрят. Это круто, когда ты знаешь лучше. И еще круче, когда можешь научить.

Блин! Да вот этот ребенок ничего не знал, никакого английского, а теперь внятно может ответить на вопрос, кто он такой. И даже песенку спеть...

Ну, не чудо ли! Ай, да я, ай да молодец!

До сих пор дрожь в животе, как вспомню. Приятное чувство.

Но не все думали, что я молодец. Завучке мои уроки не нравились. Она назвала их формальными. Я честно старалась делать все, как учили и даже больше, но завучке все не нравилось.

Сейчас я понимаю, что вероятно было дело не во мне. А в моем полосатом костюме...

А с костюмом было так:
В то время я дружила с одним мальчиком, который ходил в костюмах. Нечасто встречается — молодой человек чуть за двадцать, а у него то однобортный костюм, то двубортный — разных цветов, моделей. Запонки, воротники, вот это все... Элегантные очки в золотой оправе, высокий рост, интеллигентность, музыкальность, популярность...
Ну, знаете! Все это очень впечатлило девушку.
Да он и сейчас весьма импозантный мужчина — костюмы ему все также идут, не смотря на некоторый лишний вес. А вот оправа очков меньше мне нравится...

...Так вот, с этим мальчиком в костюме меня познакомил мой приятель-бармен. А с барменом меня познакомила одна моя подружка, он ее сосед. А мы были с ним приятели. У на не было ничего общего, кроме странной взаимной симпатии совершенно неромантического толка. Просто я ему была интересна, как неведома в его весёлой жизни зверушка — приличная девочка из строгой семьи (но тем не менее, очень активная и симпатичная), а я никогда не встречала адепта всей вот этой красивой, ночной жизни, который не был бы мерзким пьяницей или приставалой, а был интересным и порядочным человеком. Мы сошлись на том, что были исследователями наших, противоположных форм жизни, и учителями для друг друга. Интересный опыт!

Этот бармен был симпатичным и компанейским. Даже, пожалуй, самым компанейскими и симпатичным из всех, кого я видела. Необходимые качества, чтобы быть барменом — ведь в его работу входит куда больше, чем просто разливать напитки. Работал он в самом модном баре тогда, можно даже сказать, очаге ночной, весёлой жизни.
Мне эта жизнь была не знакома, приятель-бармен выступал проводником. Учителем.

И, как учитель, быстро понял, что я для этой жизни не гожусь. Он наливал мне напитки:
— Этот?
— Фу, какая гадость!
— А этот?
— Мерзость!
— Ну, этот-то ничего?
— Дрянь какая...
Короче, он самый первый поставил мне диагноз, что алкоголь не для меня — не тот организм. И он первый в лицо мне сказал, что мне не обязательно пить, чтобы голой на столе танцевать или весёлой быть — я такая родилась...
Наверное, он считал меня чокнутой. Потому, что очень бережно ко мне относился — как к хрустальной вазе, которая разобьётся, чуть отвернись. Вообще-то, ко мне много кто так относился, поэтому я и осталась такая избалованная...
Странно, не у нас никогда не было влечения друг к другу, ну, вот вообще — мы часто лежали вместе на диване, читая английскую книжку, и даже целоваться не хотелось. Не смотря на его симпатичность. Да и я была тогда ничего...

Бармен за руку водил меня по всем злачным местам, показывал и рассказывал, что все это для меня не годится... Я из другого мира.
Он все для всех мог достать, этот бармен, свести и познакомить кого угодно, с кем угодно, все проблемы своих посетителей решить, чем и занимался весь день... А я сидела у него за стойкой, пила кофе и занималась с барменом английским языком — ему нужен был английский язык, чтобы «выйти на международные рынки».
Один раз я пришла в тот бар в чужую смену и там сразу произошла весьма некрасивая история, из которой я вышла без повреждений, но выглядела совсем уж идиоткой. И приятель запретил мне приходить в его бар.

Бармен потом полностью пропал з видимости, не знаю, куда он подевался — однажды уволился из того бара и съехал со съёмной квартиры. И пропал.
Я никогда не знала его фамилии. И признаюсь, даже имя забыла. А тут, вдруг, прочитав очередной свой роман, я вдруг увидела того бармена в персонаже и имя персонажа было именно то — игры подсознания всегда удивительно занятны...
...Так вот, перед увольнением, бармен познакомил меня с тем музыкантом, который любил костюмы. Видимо, хотел пристроить меня в надёжные руки. А костюмы это, видимо, такой маркер солидности был в его глазах.
И костюм произвел впечатление. И на все остальное тоже я тоже купилась — завязался роман и появились отношения... И я получила массу уроков про то, как, когда, с чем носить всякие костюмы. И была весьма довольна...
И бармен исчез.

А моему папе на работе дали зарплату отрезок ткани — такие были порядки в те а суровые времена.
Ткань была странная — что-то вроде вельвета, но гладкая часть была белая, а рельефные эти полоски мохнатые и синие. Весьма смелым решением было пошить из этой крайне странной ткани классический костюм, но в состоянии костюмной любовной лихорадки, я хотела только такой — модный, двубортный, с, вызывающе широкими штанами... В заграничном журнале модель увидела. С мохнатыми волосами и в мохнатом костюме.
На моего костюмированного джентльмена полосато-мохнатое произведение швейного искусства произвело большое впечатление, он был в восторге, он был повержен...
И в таком вызывающее костюме я стала ходить на работу в школу.

...Так вот, прихожу я, такая, учительствовать в своем новом брючном костюме. А тут, в коридоре, мне завучка наперерез...

Нет, ну насчет ткани я сама сомневалась, уж слишком мохнатая — несоветская, такая, ткань, вызывающая. Но не ткань возбудила заместителя директора. А брюки.

— Учителя в брюках не ходят! — вынесла она свой вердикт, — Это совершенно неприлично!

...ведь вы помните, это еще не были времена победившего феминизма, а разложение общества, в котором не было ни секса, ни нарядов, ни денег, лишь светлое будущее обещанное.

— А учитель НВП? — съязвила я

Ну, вообще-то это глупая затея — смеяться над начальством, но не смогла удержаться, давно завучка меня доставала.

И началось... Не надо делать из нее дуру и думать, что я самая умная. Не нужно отрицать все, что нарабатывалось годами. Нельзя плевать в лицо традициям. Я прекрасно понимаю о чем она говорит, просто издеваюсь над людьми...

Я не издевалась над людьми. Мне просто больше нечего было надеть. Мой гардероб, кроме этого костюма, тогда состоял из джинсов-варенок, еще более ужасных брюк моего хиппи-периода и парочки жутких советских юбок, то ли плиссе, то ли гофре... А тут я такая красавица в модном брючном костюме!

Да и что за средневековье! У меня что, мини-юбка, декольте до пупа? Да мой костюм скромнее той жуткой плиссированной юбки!

О чем я завучке и рассказала.

Но она не поняла. Учительница должна быть в юбке и точка. И, если у меня нет одежды, в которой можно приходить на уроки, то я могу выметываться из их благородной гимназии в своем пижонском наряде! Юбка! Нужна юбка! — и так каждое утро...

Но дело было не в юбке, конечно. Дело было в директоре.

Я вообще недоумевала, почему он взял меня на работу. Я не из первой десятки студентов, не очень старательная, совсем не работящая. А он «увидел потенциал» во мне.

...куча народу, кстати, совершали подобную ошибку — видели во мне потенциал, наивно не подозревая, что твердой потенции от этого потенциала никак не добиться, вследствие моих особенностей — невозможности систематически работать и оппозиционного расстройства(так по культурному называют, когда не можешь делать, чего говорят)).

Директору казалось, что я творческая. Это да, хочу — творю, хочу — вытворяю!

Директору нравилось моя любовь к нестандартным решениям в педагогике. Или, к примеру, к нестандартной одежде. Костюм мой брючный, полосато-мохнатый, был им положительно оценен. У учительницы английского языка должен быть такой нестандартный, заграничный вид — это больше мотивирует учащихся изучать иностранные языки, чем занудная, обычная тетка...

Ну, вот эту наставительную тираду случайно услышала та завучка. Которая была занудной, обычной теткой.

Нет, вы не подумайте ничего такого. У нас директором были крепкие отношения ученицы и наставника. Мы редко пересекались лично и вдвоем — пару минут в коридоре, полчаса после какого-нибудь педсовета или открытого урока, но это было так интересно, и полезно, и приятно. Я так люблю, когда в меня верят, я так люблю нравиться... Да этот директор научил меня куда большему, чем за все годы в пединституте! Обожала его, своего наставника и проводника в мир педагогических наук.

И только теперь я понимаю, что это был треугольник между завучкой, мной и директором. Треугольник, лишенный всякого сексуального подтекста, лишь профессиональный... Или даже не треугольник, а прямая от точки А(завучка) в точку Б(директор), которую мое появление почему-то разделило на два отрезка.

Было неудобно. Неприятно и сложно работать. Начались склоки и интриги, мы с завучкой раскололи педагогический коллектив. Директор, то ли, не знал, то ли самоустранился. Это была женская война.

И я бы не отступила, конечно. Я пошила себе еще один костюм, еще более вызывающий...

Но мне уже надоело быть учительницей, я ничем не могу заниматься долго. Стало скучно. И я слишком эмоционально вовлекаюсь, у меня появляются любимчики и нелюбимчики, а это все ужасно непедагогично.

Обычно я стараюсь быть ответственной и не бросать дело на полпути, так меня учили.... Но тут я нашла оправдание своему бегству из школы в личной драме — тот крендель, музыкант- любитель костюмов, ушел от меня к одной змее с двумя шубами и московской пропиской.

...Сначала хотела сжечь костюм и прислать пепел изменщику в конверте(поверьте, это еще не самое безумное, что я тогда творила), а потом подумала, что дулю ему, а не мой костюм! И нашла себе новую работу, на которой костюмчик тоже пригодился.

Но про ту работу рассказывать тут не буду. Та работа достойна отдельного рассказа.