Поэт и Муза

ЭВРИДИКА

дриада и лесная нимфа, невольница в Царстве Теней, муза сердца Орфея

Однажды он отдал бушующее пламя, чтобы себя изречь.

Годы он променял на километры, километры на месяцы, а месяцы на года. Сотни книг, значения которых он не знал вовсе поначалу, и значения которых с кровостоком времён истончались седеющей нитью.

Остров, а за ним другие. Континенты, крепости, остроконечные башни, разрезающие облака шпили. Добрые люди. Злые люди. Ведьмы и жрецы. Маги.

Йорунд`гхарл. Мари`кьяр. Крепость Фархньон.

Вулкан остыл столетия назад, но лава всё ещё трещит под иглами обсидиана, хрусталь белёсого небосвода смотрит выше. Через неогранённые края увидеть можно гораздо больше, чем через линзы телескопов. Чем мнится многим, свято верящим, что сквозь бесцветный кварц возможно увидеть только невольную пелену туманов.

Полотно потолка. Тленные тела ложных звёзд, восходящих из глубин тёмных вод океанов, созвездиями летящих ввысь, стараясь мниться призраками холодных гладких чёрных китов, душами крушённых баркасов и галеонов, потопленных и утопленных, самоубийц, не желавших встречаться с маревом Гиннунгагапа смерти, жертв, ставших невольниками хаоса навеки уснувшего гиганта.

Хребет неба. Кости. Рёбра. Пустые, но прочные. Прочнее скал. Прочнее его обсидиана.

Сломать хребет неба.

А за ними всеми – сокрытый путь, неоткрытый путь в самую Бездну. В то, что служит её пучинным продолжением, где нет места ветру, где ветви ясеня едва прорезаются через барьер, где люди не могут дышать.

Но он может.

Он взирал чрез окна доверенной ему несмотря на все опасности библиотеки в нескончаемые возможности, протекающие высоко-высоко наверху. Куда бы он ни направил взгляд, он всегда, он вечно, даже когда перебирал фолианты, делал уроки, проходил практикумы, отвечал на семинарах, читал лекции и находился в кругу своей самой маленькой группы самых юных переводчиков знал: в любой точке небосклона он, не зная того сам, не зрея того даже своими зоркими глазами смотрел на настоящие, горячие, горящие, жёлтые и голубые, красные и раскаляющиеся звёзды. Тлеющие, исчезающие, умирающие звёзды.

Иногда, протягивая руки чрез амбразуры крепости, он мог представить себе, как дотягивается до неба. Как скелет, поддерживающий фальшивый потолок, ломается под весом лавы, под твердью самого жерла вулкана. И как он, прогрызая, прорывая, истончая пелену, оказывается в невесомости.

Его глаза блестят, огонь вспыхивает.

Он не до конца изрёк себя. Пламя ещё горит.

Его видят, как ложные звёзды, но ему не доверяют, как настоящим.

Он говорит, но говорит не как они. Спустя годы он обрёл стремление, знания и книги. С ними ему было легче. Они были единственными ему спутниками в крепости и редких вылазках в башни.

Он говорит тихо, почти неслышно. Он не способен говорить громче.

Но однажды, когда кольцо вечнозелёной стали оказывается на его шее, он не может даже кричать.

Попытавшись разорвать путы когтями, он лишь понимает, что на них всё ещё не его броня. Иллюзия, наложенная им самим, остаётся при нём даже тогда, когда его запястья, как драгоценные обручи архимагов, обрамляют браслеты из той же ненавистной стали. Зелёной и переливающейся, как малахит, истекающий токсином, но пронизывающей холодом, как инеистые брега Хордора, и цвета такого же ненавистного, как страшные глубины болот.

Рывок. Он едва не падает, потому что только сейчас понимает, что связан по рукам и ногам. На лодыжках у него точно такие же кандалы, что и на руках. Но от этих к стене тянется толстая цепь. Страшно знакомая. Ужасное понимание.

– Это для того, чтобы ты не отвлекался, – говорит знакомый голос, и из-под насупленных бровей он смотрит на хозяина башни, предусмотрительно стоящего почти у самой распахнутой двери самой высокой и единственной её комнаты. Тот широким жестом охватывает полки и шкафы, стол и верстак, чернила и перевёрнутый стул, а на перевязи пояса у него висит Чёрная Книга и арфа. Из-за них всё началось. И из-за них он здесь. – Тебе будет чем заняться. Чтобы ты знал: я даже достал тебе те книжки по астрономии из твоего списка к казначейству, так что…

Рывок. Цепь скрипит, натягиваясь, а браслеты предостерегающе искрят, впиваясь в него льдинами ножей и вырывая из его безмолвия неслышимый хрип.

Несмотря на предосторожности, несмотря на попытку ограничить его, разделить и пренебречь, он рвётся из последних сил и оставляет на плитке башни у моря, где так ясно горят звёзды и так часто случаются штормы, чёрную линию. Пепел и покорёженная кладка пола.

Хозяин башни тут же отступает к выходу.

– Мы не можем позволить тебе и дальше противиться нашей идее. Я не могу. – Ему остаётся теперь только ходить по краю им же прочерченного предела, как никчёмной и запертой в клетку кошке. У них хотя бы есть крылья. Хозяин башни хватается за ручку двери. – Как только Арканный Совет даст добро, я тебя отсюда выпущу. Я клянусь. Это слово магистра.

Полетевшая ему в голову книга по пресловутой астрономии была подтверждением тому, что пленник мало верил слову даже обычного колдуна. Хозяин башни, не закрывая двери, увернулся от фолианта и, громко фыркнув, забрал лучину и исчез за стеной, где вниз вилась длинная лестница из трескавшегося мрамора, а по колонне ползли зубастые тени.

Он выдохнул, остановившись. И бросился к амбразуре, хватаясь за её края, стремясь увидеть то, как магистр станет выходить из собственной башни. Но тут же он понял, что никогда не дотянется до противоположного края.

Цепь натянулась до перезвона позвонков. Кончиками пальцев он не достал даже до падавших на стены башни лунных лучей.

И тогда впервые грянул гром. Звёзды, ради которых он вошёл в башню, позволил себя пленить и оказался взаперти, исчезли. Небосклон заволокло суровыми тучами, завопил ветер, флюгер на крыше совсем близко к нему заскрипел и завертелся.

Он не мог видеть ничего, кроме серого неба. Он не мог продвинуться дальше стола, выведенной им линии и амбразуры.

Очень скоро он перечитал все книги, исписал все свитки заклинаниями, которые ему понадобятся при побеге, просьбами о спасении, которые он выбрасывал за пределы комнаты в амбразуру и истратил все чернила. Магистр заходил с тех пор к нему ещё лишь трижды, и всякое его посещение сопровождалось полётом уже изведённых туннелями книжных червей книг ему вослед. Бесценные знания летели вниз по лестнице, ударясь эхом всё дальше и дальше, тюремщик грозился всё больше и больше.

Заключённый не становился веселее. Но у него ещё оставались запятнанные чернилами сосуды.

Хозяин башни не возвращался. В одинокой башне дверь осталась открытой, но в ней больше никто не появлялся.

Километры, которые мог он пройти, превращались в месяцы. Месяцы он, как и раньше, разменял на годы. Годы на века.

Века в бездействии, века в заключении, века в нарастающем холоде.

Шторм давно не приходил. Он ушёл вместе с магистром.

Звёзды не горели ему. Облака только грозили, но не действовали.

И тогда произошло самое ужасное.

Он начал остывать.

Он просыпался всё реже. Всё чаще он ловил себя на том, что дрожит. Оставшиеся в пределах его скромной обители книги летели теперь не в дверь, а в окно.

После он просыпался, осознавая, что всё ещё держит те несчастные тома, что мыслил выкинуть месяцы и месяцы назад. А сам он не сидит, а лежит на холодном полу перед амбразурой и её серыми нескончаемыми сумерками.

Так продолжалось долго.

Пока он не услышал далёкую мелодию.

Он очнулся, едва раскрыв веки и едва пошевелив заледеневшими пальцами, на которых блеснуло бессмысленное в его заключении кольцо. Оно не могло его вытащить из тюрьмы. Только отразить беду. Жаль, что нынешнюю отразить оно было не в состоянии.

Он уже думал, что ему показалось. Пока треск музыки опять не достиг его слуха.

Не поднимаясь, он дополз до амбразуры, хватаясь за её внутренние края как утопающий в том самом море, из которого его душа после смерти вознесётся созвездием на полотно.

Из его рта вырвалось облачко пара. Он опять терял сознание, но на сей раз он боялся, что, может, на этот раз его сон никогда не прервётся.

В его беде не было разгадки. Только факты, только вычисления и исчисления. История и люди в ней.

Но он впервые за столько лет не только чувствовал, но и слышал, что не одинок. Что музыка, игравшая так далеко, была ближе, чем то подозревали другие. Слух у него был едва ли не лучше, чем его зрение.

Впервые за долгое время почувствовав себя частью мира, он хотел остаться в нём.

И тогда он сделал то, что следовало сделать последним, что ещё могло попытаться его спасти.

Он снял кольцо. Руки не слушались, пальцы едва разгибались, а глаза закрывались при каждом наклоне головы. Хмурясь, истязая грудь до невозможного холодным воздухом, подувшим из двери, и лёгким бризом, за столько лет влетевшим в его тюрьму, он посмотрел на кольцо.

На камень, сделанным из того же хрусталя, что и его глаза.

Он протянул руку через всю ширь амбразуры.

Он всё ещё не мог дотянуться до края её стены.

Но и сопротивляться он больше не мог.

В последний раз увидя серое небо, он закрыл глаза и уронил голову на руки.

Кольцо выпало из разжавшихся пальцев, и, ударившись о камень, перезвоном золота и хрусталя выкатило за его край. И упало вниз.

Флюгер скрипнул, разрывая оковы паутины и ржавчины.

Грянул гром.

И вот однажды над самым ухом забытого пленника башни раздался звон струн.

И первым, что он увидел, наконец-то очнувшись из заточения хлада, были вечнозелёные глаза.

«Эта история стара, как сам мир.

Может, в этот раз она поменяет свой исход»